somebody that i used to know

Тринадцать лет назад

То, что платиновый мальчик попросил Тоджи научить его драться, стало абсолютной неожиданностью, а ещё большей неожиданностью стали слова секретаря в ответ на просьбу позволять мальчику задерживаться у Фушигуро, зачем конкретно — мальчик просил не говорить. — Нам не важно, чем занимается молодой господин. Принципиально важно лишь чтобы он был под присмотром, и жизнь его была в безопасности. — Ясно, — хмыкнул Фушигуро, быстро скосившись на спрятавшегося за углом подслушивающего Сатору. — Тогда буду возвращать его попозже. — Хорошо, — сухо кивнул секретарь. — Поехали, Сатору, — брякнул Тоджи громче положенного. — Опоздаешь. Платиновый мальчик выплыл в привычной школьной форме, кивнув телохранителю в знак приветствия. Фушигуро легко растрепал огромной рукой причёску молодого господина, и тот недовольно фыркнул, но украдкой улыбнулся. По имени телохранитель называл его только при секретаре: в остальное время Тоджи не изменял насмешливому «сопляк» или «малой». Едва Годжо погрузился в машину он, будто бы расслабился. — Сопляк, ты сам попросил. Не думай, что я тебя жалеть буду во время тренировок, — хмыкнул Тоджи с водительского. — И взамен ты обещал мне исправно учиться в школе. — Я помню, — фыркнул мальчик. — Можно будет у вас посидеть после тренировки? — Можно, — усмехнулся Тоджи. — Ты единственный, кого Мегуми признаёт, кроме меня. После школы Фушигуро привычно подобрал платинового мальчика, повёз к себе, угостил обедом, позволил переодеться, а после выгнал на улицу. — Сорок отжиманий от груди без перерыва, — скомандовал Тоджи, убаюкивая на руках малыша. Годжо упрямо устроился в упор лёжа, хоть и сорок без перерыва он никогда не отжимался. — На двадцатом посажу на тебя Мегуми, — сообщил мужчина, когда тот уже начал отжиматься. — Он лёгкий, всего пять килограмм. На тридцатом, когда ребёнок, поддерживаемый крепкими руками Тоджи, сидел у Годжо на спине, тот уже не был уверен, что доживет до конца этого упражнения. — Не кряхти, — цыкнул Фушигуро-старший. — Ниже опускайся. Грудью до земли. На сороковом повторении Сатору рухнул на землю. И его тут же отправили бегать, не дав вздохнуть, причём не какое-то там смешное количество раз, а семьдесят кругов вокруг участка. Потом были приседания, какие-то выпады вперёд, ещё отжимания, планка, ещё приседания, растяжка, и ещё один заход отжиманий, на котором Годжо не выдержал и засопел между тяжелой отдышкой: — Может хватит? — Всего час тренируешься, чего разнылся? — хмыкнул Тоджи, покачивая задремавшего на руках Мегуми. — Доделаешь и передохнёшь. Попьёшь чаю. — Это вы мне одолжение делаете? — упрямо пыхтя, фыркнул Сатору, на дрожащих руках приближаясь к земле. — А ты думаешь, в драке кого-то заинтересует то, что тебе было лень качаться? — не остался в долгу Фушигуро. — Подержи Мегуми. Годжо принял из его рук ребёнка, стараясь унять отдышку, а Тоджи опустился в упор, поставил руки на два пальца, а руки прижал вдоль тела и легко отжался раз десять. — Вы угрожали гравитации физической расправой, и она решила, что не будет больше с вами связываться? — фыркнул подросток, озадаченно глядя на то, как легко телохранитель поднялся после этого перформанса и отряхнул руки от грязи. — Как вы это сделали? — Будешь исправно заниматься — научишься лет через пять, — криво усмехнулся Тоджи. — Через пять?! — возмутился Годжо. — Сразу ничего не бывает, — развёл руками Фушигуро. — И вы тоже так занимались? — осведомился Сатору, с Мегуми на руках следуя в дом. — Было дело, — отозвался телохранитель. — Правда, часть моих тренировок компенсировалась побегами от ментов с двумя двадцатилитровыми канистрами со слитым бензином и уличными драками. — Весьма поучительно, — кашлянул Годжо. — Скорее чревато и не особо выгодно, — в тон ему бросил Тоджи. — Времена были той ещё дрянью, приходилось разбираться со своими финансовыми проблемами, а понесло меня во все, что отчасти отдавало криминалом. — А зачем туда? — спокойно поинтересовался платиновый мальчик. — Вы ж не дурак. Тоджи на секунду перестал снимать куртку и глянул на ребёнка с уникальной смесью удивления и утомлённости, а после поинтересовался: — Тебя кто учил разговаривать, сопляк? Давай найдём его и выбьем зубы, чтобы не плодил больше ошибок. — Ну вы же не обиделись, — поморщился Годжо, догоняя Фушигуро по пути на кухню. — Зачем в криминал? — Хотелось побыть в сказочной жизни отца главным злодеем. Сын — криминальный авторитет, унизивший все его планы, для него был куда хуже, чем просто неудавшееся чадо. А ещё, какая деятельность тебе открыта, когда тебе четырнадцать, и ты беспризорник? Мне никто должности где-нибудь не предлагал, а там было все открыто, если сумеешь крутиться и вообще доживешь, — серьезно бросил Тоджи, забирая из рук Годжо ребёнка. — И я смотрю, вы дожили, — хмыкнул Сатору, усаживаясь за стол и начиная сосредоточенно заваривать чай. — Ну, по крайней мере до двадцати трёх, — усмехнулся Фушигуро. Подросток от неожиданности даже ложку выронил, и та со звоном укатилась под стол. — Сколько?! Я думал вам лет тридцать! — искренне возмутился Годжо, замерев с пакетом чая в руках. — Это шрамы, морщины и пьянство, сопляк, — хохотнул Тоджи, насмешливо глядя на то, как Сатору пополз под стол за ложкой. Мегуми сонно захлопал глазами, а после захныкал и принялся дергать отца за футболку. — Голодный? — поинтересовался Фушигуро так, словно полугодовалый ребёнок мог ему на это что-то ответить. Мужчина аккуратно погладил мелкого по пухлой щеке, умостился половиной задницы на столешницу, устроив ребёнка на одном колене, а после протянул руку к баночкам с детским питанием. То, как Тоджи обращался с сыном, Годжо находил чрезвычайно трогательным и милым, несмотря на то, что мужчина без ребёнка в комплекте был последним, кто подходил под оба прилагательных, а Сатору, в общем-то, ещё не отказался от убеждения, что его телохранитель — редкостная дрянь, даже похуже всех предыдущих. Но в общении с Мегуми Тоджи преодолевал все возможные пределы заботы и выглядел даже мягким: то, как он проверил температуру баночки внутренней стороной запястья, после перепроверил ещё раз с ложки, когда уже открыл питание, а следом чуть улыбнулся, когда торопящийся ребёнок ухватил Фушигуро обеими ладошками за один палец огромной руки, держащей ложку, и потянул тот на себя. — Рот открывай, — скомандовал телохранитель, поднося ложку к лицу мелкого. Годжо отставил чай завариваться, украдкой наблюдая за отцом с сыном. Мегуми самозабвенно ел, пока Фушигуро-старший не менее сосредоточенно его кормил, а после, когда мелкий заляпался, аккуратно вытер уголки маленького рта большим пальцем. Ладонь Тоджи была размером с две трети всего Мегуми, и Сатору даже озадаченно глянул на свои руки, пытаясь представить, вырастут ли они настолько, когда он повзрослеет. — Такие же будут, — усмехнулся Фушигуро, заметивший взгляды мальчика. — Только чуть более узкие. Сатору фыркнул, чтобы скрыть смущение. — Учиться драться будет трудно? — Драться так, чтобы выйти победителем из пьяной потасовки — нет. Драться так, чтобы уложить вооруженных людей голыми руками — весьма, — серьезно хмыкнул Тоджи. — В любом случае, сначала ты должен приобрести мышечную массу, попутно учась быстро реагировать физически. Только потом я начну тебя учить, как принимать решения и как лучше действовать в разных ситуациях. — Все в целом логично, но… вооруженных людей? Даже не человека, а людей? — Однажды я один уложил пятерых с огнестрелом. Тут, конечно, должны сойтись несколько факторов: стрелка высочайшего уровня ты так не уделаешь, а вот обычных бойцов — вполне возможно. — Стреляете вы тоже хорошо? — Недурно. — А можно пистолет посмотреть? — будто невзначай протянул руку Сатору. — Аккуратно. И не дергай затвором, — Тоджи потянул пистолет из кобуры и отдал в руки подростку. Пока Сатору вертел пистолет в руках, Фушигуро-старший вздохнул, прижав к себе зевающего сытого сына. Мегуми отчётливо приобретал черты лица телохранителя с каждым новым днём. — У тебя есть предположения относительно того, почему тебе сменили телохранителя? — негромко поинтересовался Тоджи, спустя долгое молчание. — Отец предполагает, что из-за его работы меня захотят убить или похитить, — без интереса бросил Годжо. — А раньше покушений не было? — Давно, когда я был совсем маленьким, я ничего не помню, — пожал плечами подросток, протягивая назад пистолет. — Держите. Он тяжелее, чем я думал. — Врагов у твоего отца, конечно, много, но ты-то тут причём? Пытаются брать в заложники? — Не знаю, причём тут я. Я не лезу в дела отца, — отрезал Сатору. Тоджи хмыкнул и недолго помолчал. Что-то у них в семье очевидно было не так, и Фушигуро не оставляло ощущение, что в клане Годжо все идёт по какому-то неочевидному сценарию. — Кино посмотрим? — легко осведомился мальчик. — Посмотрим, — ухмыльнулся Тоджи. — Как насчёт ужасов? — Пойдёт, — махнул рукой мальчик.

***

Мегуми за ночь много бормотал во сне, просыпался раза четыре в холодном поту и тут же хватался за руку Годжо. Тому, впрочем, тоже не спалось, а потому он успокаивающе гладил мальчика по голове каждый раз и проваливался назад в зыбкую полудрему. Сугуру был самым лучшим встреченным за всю жизнь человеком, хотя он видел немало хороших людей, но больше, все-таки, плохих. Гето почти всегда был рассчетлив и собран, часто молчал, но если говорил, то был весьма остр на язык. Почти всегда он был отстраненным или серьезным, но изредка улыбался, в основном только самому Сатору, и тогда мир вокруг начинал обретать забытые краски, даже там, на фронте, с вечной серостью вокруг. Добиться от Сугуру улыбки быстро превратилось у Шестиглазого в ежедневную цель, которой он упрямо добивался благодаря своему страшному упрямству и природному обаянию. Несмотря на то, что в глазах окружающих из их пары Гето выглядел более… взрослым, что ли — он никогда не стеснялся положиться на Годжо, и почти всегда поддерживал его точку зрения во всех возникающих спорах, либо просто занимал позицию у того за спиной, сложив руки на груди, иллюстрируя всем своим видом молчаливую поддержку. А когда Сатору неуместно дурачился, доводя своим поведением добрую половину отряда во главе с Нанами до белого каления — коротко отворачивался, скрывая легкую полуулыбку. И Гето, казалось, всегда знал, что творится у Шестиглазого на уме: он ловил каждое его разочарование за неприкрытой иронией, каждую горечь за шутками, каждое бешенство за отстраненной холодностью. Годжо же в свою очередь всегда был рядом, когда Сугуру ломался или был готов сломаться, когда он отчаивался или начинал вдруг излишне геройствовать во вред себе. Гето держал Шестиглазого от всех тех ужасных поступков, которые тот был готов творить, а Шестиглазый старался делать снайпера счастливым.

Шесть лет назад

То, что отряд выжил, было скорее чудом, чем закономерным исходом этих двух недель. Через сутки после бомбежки было решено пригнать грузовик из тыла: штаб дал новые задачи, раз уж передовики пережили самоубийственную миссию. Их должны были забрать и перевезти в какую-то эвакуированную в начале войны деревню, расположенную на потенциально стратегически важном участке недалеко от пересечения двух крупных дорог. Нанами разбудил в середине дня Сатору, сходу сообщив, что грузовик пригонят за всеми через пару-тройку часов. Годжо с большим трудом продрал глаза, попытался сесть, но боль в бедре ему такого не позволила. Рана была немного ниже ягодицы, осколок сильно повредил крупную мышцу, которую, конечно, подлатали, но не слишком успешно. Гето рядом спал мертвым сном. — Неужели штаб сжалился над нами, и нам не нужно идти десять часов пешком? — сонно усмехнулся Сатору. — А ты первый побежишь со своей ногой? — ровно хмыкнул Кенто. — Командир специально требовал грузовик, чтобы переправить пострадавших и раненных. Долечитесь на месте, у нас много раненных, а там мы должны будем просто сидеть и ждать подкрепления, пока враги туда ещё не наступают. — А у тебя что с рукой? — бегло оглядев Нанами и вновь вернувшись взглядом к Гето, не чувствуя в себе сил оторваться, поинтересовался Годжо. — Зацепило в перестрелке, пока вы были в засаде, — отозвался Кенто. — Не смотри ты на него так, дырку просверлишь, все с ним должно быть в порядке. Ему вкололи антибиотики и жаропонижающее. — Да, и именно потому, что с ним все нормально, ты разбудил только меня, — фыркнул Сатору. — Ты восстанавливаешься легче, чем Гето. В любом случае, собирать вам нечего, разбуди его через часа три, чтобы сразу в грузовик погрузить, — Нанами встал с земли, отряхнувшись. — Как нога? — Не знаю, ходить в ближайшее время, наверное, смогу только с костылем, — дернул плечами Годжо. — Есть у нас горячее что-нибудь? Что-то я подмёрз за это время. — Сейчас чай со спиртом принесу, — кивнул Кенто. Годжо тем временем подтянулся на руках поближе к спальнику Гето и расположившейся около него аптечке, не сдержался и бережно огладил выделяющуюся бледную скулу, под которой красовалась запекшаяся неровная ссадина. Сугуру был цвета мела, неглубоко дышал, а на ощупь был мертвенно холоден. На руках с тонкими длинными пальцами красовались другие ссадины, царапины и раны. Сатору открыл аптечку: необходимо было срочно занять руки, ведь встать и заняться чем-нибудь он не мог, а все эти мелкие ранки навряд ли хоть кто-либо обработал. Годжо не впервые это замечал: когда Сугуру спал, либо был крайне измотан, переставало вериться в то, что это он обычно легко бегает гружёный тяжелой снайперской винтовкой, патронами и сумкой со всем необходимым, а так же всяческими приблудами в виде той же сошки. Спящий Гето выглядел нечеловечески хрупким, будто был сделан из бумаги, и совсем не был похож на того снайпера, который мог статично замирать на несколько часов на морозе, держа в твердых руках пятнадцать килограмм железа, пока ожидает цель. Он не был худым или тщедушным: просто под его тонкой кожей выделялись суставы и полосы мышечных волокон, запястья были поразительно тонкими, руки — аккуратными, а от ударов и неаккуратных прикосновений у него легко возникали бледные фиолетовые синяки. Вот и сейчас на запястье Гето красовалось неровное синее кольцо, видимо, от пальцев Сатору, когда тот тащил его за собой, а после бросил на землю, падая сверху. Нога предельно неприятно саднила и отказывалась шевелиться от бедра, но Годжо ни о чем не жалел — не упади от сверху, этот осколок впился бы Гето в живот. Шестиглазый невесомо пробежался смоченной в спирте ваткой по рассаженным рукам: и по костяшкам пальцев, и по ладони, и по ребру ладони. Сугуру не просыпался, вероятно, он даже не спал, а был без сознания. — Сатору, ты можешь от него отлипнуть хоть на секунду? — тяжело вздохнул Нанами, протягивая алюминиевую кружку с чаем. — Если ты будешь скакать вокруг него, как психически больной, каждое мгновение — Гето от тебя сбежит. — Ты ничего не понимаешь в нашей дружбе, — фыркнул Годжо, не отвлекаясь. — Я-то как раз все вижу. Например вижу, что вы выглядите как два зависимых друг от друга, — скептически выдал Кенто, садясь рядом. — Не могу понять только, как Сугуру тебя столько терпит, он-то вроде адекватный… — Я вообще всем нравлюсь, — с вялым самодовольством отозвался Годжо, скорее для галочки. — Мне — нет, — усмехнулся Нанами. — И тебе я тоже нравлюсь, ты просто стесняешься своей симпатии, — поделился Сатору неоспоримым аргументом, бережно обрабатывая ссадину на скуле Гето. — Годжо, если серьезно, то тебе нужно перестать лезть на рожон. Ты передовик-пехотинец, и физически выкладываешься едва ли не сильнее всех. Тебе не следует везде преследовать Гето на его заданиях, у него другой тип деятельности, и он медленнее устаёт. — Да, именно поэтому я сейчас с тобой разговариваю, а Сугуру лежит и еле дышит, — фыркнул Сатору. — И, знаешь, лично мне проще несколько десятков километров пробежать под артобстрелом с оружием наперевес, чем стоять с десяток часов с винтовкой в руках как истукан. Сугуру ведь так эксплуатируют, что он скоро на части рассыплется. — Большинство снайперов отряда погибло, а Гето в своём деле лучший, ты сам знаешь. Как и ты в своём, — поморщившись, сообщил Нанами. — Просто последнее время мы не попадали в прямые перестрелки, где нужны такие, как ты. А подбивать единичные цели в последнее время приходилось часто. — В любом случае, сейчас он закончился, — на редкость серьезно сообщил Годжо, выбрасывая ватку. — И я не дам его никуда отправлять, пока он не поправится, даже если для этого придётся сунуть по лицу командиру. Кенто помолчал, пока Сатору усаживался возле головы Гето, подхватывая кружку с чаем. — Ты не должен пытаться загладить вину отца, — выдал вдруг Нанами. — Ты другой человек, и точно не несёшь ответственности за его действия. — Нанамин, психоанализ — не твоё. Не пытайся в следующий раз. Я и не старался загладить вину отца. — усмехнулся Годжо. — Мой отец тот ещё ублюдок, но мое пребывание здесь не отменит инициированную им войну. Я стараюсь спасать жизни тех, кто оказался здесь из-за начала этой войны. — А ещё ты звереешь в последнее время, когда видишь врага, — нахмурился Кенто. — Мы, конечно, вынуждены убивать, но ты все более холоден и жесток с каждым разом. — Да? А мне плакать по каждому из них надо? Сколько там я перебил? Тысячу? — хмыкнул Сатору. — Плакать не надо, но любая человеческая жизнь достойна уважения, — поморщился Нанами. — Видимо, только не в этих обстоятельствах. Кенто очень тяжело вздохнул и поднялся на ноги. — Не забудь через три часа разбудить Гето. Сатору так и задремал спустя минут пятнадцать, запустив руку в пыльные растрепавшиеся волосы Сугуру. А спустя как раз примерно три часа проснулся от того, что лагерь ожил: все собирались уезжать, сворачивали временные навесы, складывали вещи, проверяли оружие. — Сугуру, — тихо шепнул Годжо, наклонившись к уху напарника. — Сугуру, проснись. Нам пора ехать. Шестиглазый несильно потрепал того по спине, а после аккуратно погладил по голове, расслышав тихое сипение просыпающегося Гето. — Эй. Вставай, нам нужно ехать, — мягко улыбнулся Годжо, едва снайпер с усилием разлепил глаза. — Куда мы? — Сугуру с трудом приподнялся на руках, а после зашёлся в сиплом кашле. — Перебираемся на новую точку, за нами заедут. Нанами говорит, что там сможем немного выдохнуть, — Годжо мгновенно протянул напарнику вытянутое из аптечки жаропонижающее и остатки чая. — Как твоя нога? — сонно усаживаясь и ёжась, спросил Гето. — Лучше бы ты за себя так переживал, — усмехнулся Сатору. — Держи, выпей. — Я не понимаю, есть ли у меня температура, а просто так переводить на меня таблетки не стоит, — тихо выдохнул снайпер. — Я то ли просто замёрз, то ли это озноб… Годжо наклонился вперёд и легко прижался губами ко лбу Сугуру, проверяя температуру. Гето рвано выдохнул. — Горячий, — сообщил Сатору, все ещё касаясь губами лба. — Пей. Снайпер послушно принял из рук таблетку, запив ее чаем. — Нанами говорил, что вещи у нас почти собраны, но не мешало бы проверить, — тихо бросил Годжо. — Поможешь мне встать? — Сиди, я сам, — качнул головой Гето, вырастая, опираясь о стену. Сатору и рад бы был поспорить, но встать он все равно без помощи не мог, а Сугуру теперь точно ему бы не помог. В упрямстве Гето уступал Шестиглазому лишь самую малость. Снайпер свернул оба спальника, едва переставляя ноги, добрел до сумок, пристегнул свернутые в рулон мешки, перепроверил вещи, закинул в свою сумку аптечку и сошку, стянув ту с карабина на поясе, а сам нацепил висящий на куске арматуры бронежилет, неплотно его застегнув, чтобы не стеснял движения. Второй он кинул рядом с Сатору и вернулся на место, усевшись на пол и уложив Годжо голову на плечо. — Все на месте? — шепнул Шестиглазый. — Ага, — слабо кивнул Гето. — Скоро за нами приедут? — Вроде бы да. Ты как? — заботливо поинтересовался Сатору. — Выглядишь так себе. — Чувствую себя тоже так себе, — честно отозвался снайпер. — Будь проклят тот вертолёт… я пролежал на морозе в засаде ещё два часа, пошёл снег, я промок насквозь… — Не стоило тебе туда идти, — поджал губы Сатору. — Особенно после того, как ты тащил меня. — Никто больше не сбил бы этот вертолёт. Снаружи послышался шум подъехавшей машины. — Нанами, помоги, пожалуйста! — громко просипел Гето, вновь поднимаясь на ноги и подавая Годжо руку. — Боже, что у тебя с голосом, — застонал подскочивший к ним Кенто, подхватив сумки и оружие. — Брось ты этого придурка, сам еле идёшь, я его доведу. Годжо раскрыл рот, собираясь оспорить совершенно неправдивое обзывательство, но Гето с короткой усмешкой бросил: — Ничего страшного, своя ноша всегда легче. Сатору захлопнул варежку, чувствуя, как скулы готовы покраснеть от смущения, хоть и обычно краснеть его не могло заставить почти ничего. Он лишь усиленно старался максимально держать вес на единственной здоровой ноге, чтобы как можно меньше облокачиваться на Гето. В грузовике было совсем не тесно по сравнению с тем, как они ехали на войну. Годжо поерзал на полу, чтобы не ныла рана, на которой он сидел, пока Сугуру вновь расслабился, привычно укладываясь ему на плечо. Нанами уселся с другой стороны, подпирая Сатору. — Нога болит меньше, чем я предполагал, — хмыкнул Шестиглазый себе под нос. — Или меня закололи обезболивающим? — Второе, — бесцветно отозвался Кенто. — Будете пить? — Мне нельзя, если вы кололи мне антибиотики, — пробормотал в ответ задрёмывающий Гето. — А я буду. Годжо вдруг понял, что увеличившееся количество места ему не чудится. Просто количество людей в их отряде уменьшилось примерно в четыре раза. И в отличии от того раза, когда они ехали на фронт, молчание, повисшее среди солдат, не было напуганно-похоронным, а всего лишь обессилено уставшим. — А сколько нас сначала было? — растерянно поинтересовался Сатору у Нанами. — Тоже заметил? — мрачно усмехнулся Кенто. — Сотня. В начале была сотня человек. Сейчас в грузовике ехало едва ли больше тридцати. Гето, который, как казалось, дремал, аккуратно сжал руку Годжо, нащупав ту вслепую, видимо, пытаясь успокоить, только непонятно, кого: то ли Сатору, то ли самого себя. Шестиглазый вздохнул, обнял Гето, прижав к своей груди его голову, и задремал: дорога предстояла на пару часов. На их чрезвычайно тёплые взаимоотношения уже давно никто не обращал внимания. Годжо вначале ненавидели: кто-то распространил информацию о том, что он сын министра обороны, и у всех военных, оказавшихся здесь именно из-за этого человека, это вызывало львиную долю неприязни, но влезать в открытый конфликт никто не спешил — Сатору был здоровым и сильным на вид, а перезнакомиться, чтобы устроить ему темную, никто ещё не успел, к тому не он вел себя хоть и шумно, но крайне доброжелательно. Не меньшее смущение вносил и тот факт, что платиновый мальчик клана Годжо присутствует здесь на тех же правах, что и все остальные, не требуя к себе никакого особого отношения. После четвёртой серьёзной перестрелки весь отряд поделился на две части: те, кому Годжо импонировал своей самоотверженностью, и те, кто Годжо начал бояться. Первые с того раза запомнили, как Сатору спасал их жизни: не задумываясь кидался под пули, отталкивая сослуживцев и исхитряясь увернуться при этом самому, ломился вперёд, не боясь противника. Вторые запомнили, как Шестиглазый методично валил врага с ясным прохладно-сумасшедшим взглядом и удивительной точностью движений, не обращая внимания на брызги крови вражеских солдат, заливавшие его лицо. Резкая перемена в поведении всегда лучезарно улыбающегося очаровательного юноши пугала своей беспричинностью, он словно неожиданно включился, но Нанами догадывался о триггере, который того спровоцировал. В тот день ранили Гето, несерьезно, но с первого взгляда было не понять, ведь крови было много: у Сугуру зацепили кисть руки, повредив сухожилие, и он, будучи и так в невыгодных для себя условиях почти лицом к лицу с противником, ещё и не мог стрелять. Впечатлений добавляло то, как боролся Сатору на передовой. Стрелял он неплохо, но по сравнению с тем же Сугуру — крайне посредственно, зато мог спокойно полезть на вооружённого с голыми руками и завалить: Годжо прекрасно дрался, профессионально использовал каждое мгновение, реагировал за доли секунды, заранее успевал выстроить в голове стратегию, был чрезвычайно силён физически, при этом довольно сух, а скорости движений не мешал даже огромный рост. Поэтому образ методично убивающего Сатору, превращающегося в киллера по щелчку, сворачивающего шеи голыми руками, отпечатывался в голове намертво. Нанами соврал бы, если бы сказал, что испытывал хоть когда-то к Годжо какую-то серьёзную неприязнь. Шестиглазый его разве что раздражал своим нарциссизмом, экспрессивностью и своенравностью. В остальном же Кенто старался помогать обоим самым младшим членам отряда: он видел, что Гето и Годжо ещё всего лишь мальчишки, пусть куда более умные и опытные, которым просто не повезло оказаться на фронте в семнадцать-восемнадцать лет. Нанами не был сильно старше и прекрасно помнил свои первые дни в реальных боевых операциях, но он, в отличие от этих парней, уже отслужил год в армии к тому моменту и почти полностью был готов ко всему, что происходило дальше. Когда Гето проснулся, дремал уже сам Кенто. Сугуру пошевелился, пытаясь понять, стал ли он чувствовать себя лучше, и Годжо, разбуженный шевелением, сонно приподнял маску, подглядел осоловевшим взглядом по сторонам. В грузовике, завешенным брезентом, была достаточная темнота. Нанами рядом с ним подрагивал от холода, спрятав ладони между своих бёдер, и Сатору стянул с себя куртку, максимально аккуратно укрыв его, чтобы не проснулся. — Ты же замёрзнешь, — шепнул Гето. — Не-а. Рядом со мной ты, ты меня греешь, — улыбнулся Шестиглазый, плотнее прижимаясь боком с напарнику. — Ну ты и подлиза, — вздохнул Сугуру. Он брезгливо запустил руку в свои волосы, а после и вовсе скривился, тихо спросил у своего соседа слева: — Теучи, там вода будет, не знаешь? — Должна быть, — отозвался сослуживец. — Вообще не понимаю, как ты в таких условиях выживаешь с такой шевелюрой. Я бы уже давно постригся на твоём месте… — Мне нравятся длинные волосы, — бросил Гето в ответ. — Я никогда не стригся, и не планирую. — Я, кстати, никогда не видел тебя с распущенными волосами, — с интересом наклонил голову Годжо. — Ты всегда как-то незаметно успеваешь пересобрать пучок. — Увидишь как-нибудь, — улыбнулся Сугуру. Приехали они где-то спустя полчаса, без происшествий проехав весь путь, только один раз услышав перестрелку в отдалении, и то в начале пути. Деревня выглядела предельно постапокалиптично, словно жители не были эвакуированы, а просто вымерли. Командир собрал всех вместе, едва они выгрузились из грузовика. Годжо повис на плечах Нанами и Гето. — Штаб говорит, что сюда дойдут не раньше, чем через неделю, но эти прогнозы могут быть неточны, к тому же здесь могут быть остатки разбитых отрядов, а следовательно: стоит быть начеку. Но выдохнуть вы все-таки сможете. Наступление ожидается с юго-востока, поэтому все боеспособные элементы направляются туда. Сильно раненные останутся на центральной улице. Годжо и Гето, на случай неприятных неожиданностей останетесь на северо-западе отдельно от всех: скорее всего вы восстановитесь быстро, а на вас обоих в случае чего я могу положиться. О любых новостях докладывайте мне. — Ну да, мы же бессмертные, — тихо фыркнул себе под нос Сатору. — Раньше я слышал только про сильнейших, — в кулак усмехнулся Гето. После им выдали провизию, патроны, похоже, что забранные с того самого сбитого вертолёта, указали куда идти, а сами двинулись в противоположную сторону. — Это что, мы впервые за полтора года не будем спать вповалку всем отрядом? — иронично ахнул Сатору. — И даже будем в закрывающемся помещении, а не под навесом из говна и палок? — И даже линия электропередач, походу, не оборвана, — серьезно добавил Гето, волоча напарника под плечо и разглядывая столбы. — Так что может даже будет тепло. Сугуру усадил Годжо на какой-то покосившийся заборчик, а сам побрел выбирать, куда влезть, из домов на окраине. Первую дверь он сломал с ноги, но, несмотря на временное облегчение, ясно почувствовал, что ему все ещё из рук вон плохо. Потом он отстреливал замки с автомата, а через двадцать минут вернулся и поднял Шестиглазого под плечо, радостно возвестив: — На нашей улице перевернулся грузовик с человеческими условиями. Я нашёл дом с бойлером и обогревателем. И предчувствие меня не обмануло — электричество есть. Только свет включать нельзя, чтобы нас никто издалека не заметил. — Мне без разницы, я и так всю жизнь свет не включаю, — пожал плечами Сатору. В доме было темно, пыльно, холодно, а обстановка царила такая словно дом пришлось покидать за сутки: не крайней степени аврал, но множество вещей были оставлены на столе, тумбе, комоде. И дом был однокомнатным, а вещи явно были рассчитаны на одного человека. — Черт, не удивлюсь, если меня завтра пристрелят, — вздохнул Годжо. — Иначе такое везение ничем не объяснить. Не считая всего перечисленного тобой, тут ещё и одна комната, он быстро прогреется. — В душ тебя отвести? — сипло поинтересовался Сугуру. — Я думал ты сам туда сразу же убежишь. Кто больше всех возмущался про свои волосы? — хохотнул Сатору. — Я не возмущался, — обиженно поджал губы снайпер. — Я предлагаю тебе идти первым, чтобы ты не замёрз, потому что я планирую пробыть там как минимум вечность. — Ладно-ладно, — примирительно усмехнулся Шестиглазый. — Отведи. — Включи колонку тогда пока. Привычная обстановка с удобствами заставляла забывать, что они на фронте, и если бы не раненная нога — Сатору вообще бы потерял связь с реальностью, подумав, что все вернулось на круги своя. Гето аналогично повеселел, даже несмотря на своё самочувствие. За дверью была небольшая душевая кабина, слегка запылившаяся. Сугуру сполоснул поддон и стенки, пока Годжо пытался победить впервые увиденное чудо техники. В детстве в его поместье было три джакузи и ни одной газовой колонки, у Тоджи была ванная и тоже присутствовало горячее водоснабжение, поэтому Шестиглазый раздраженно пыхтел уже через пять минут, пока Гето умотал в комнату и грохотал там какими-то железками. А через десять минут кручения колесика в разные стороны и щёлканья по кнопке в беспорядочном режиме, пытаясь эмпирическим путём вычислить, как работает эта невиданная хрень, Годжо все-таки психанул и стукнул по железному корпусу рукой в отчаянии. — Что-то случилось? — поинтересовался Гето, мгновенно появившись в ванной. — Ты так ее и не зажег? — Да блять! Откуда мне знать как работает эта хуета? — вспыхнул Сатору, окончательно сдергивая с себя маску и позволяя белым волосам рассыпаться по лицу. Сугуру озадачено помедлил с пару секунд, а после расхохотался охрипшим от кашля голосом. — Чего ты ржешь, придурок? — буркнул Годжо, легонько пихнув снайпера в бок. — Да, вот оно каково — родиться с серебряной ложкой во рту, — отсмеявшись, улыбнулся Гето. — Смотри, это почти как газовая плита. Колёсико подаёт газ, кнопка выдаёт искру. Сугуру прокрутил колёсико и нажал на кнопку, но ничего не произошло. — Ну и что, умник? — обиженно фыркнул Годжо. — Не работает твоя чудо-машина? — Скорее всего просто электроподжиг сломался, — отозвался Гето, ушёл в комнату и вернулся уже с зажигалкой. Он вновь прокрутил колёсико, а после просунул руку с зажигалкой куда-то внутрь бойлера и в крошечном окошке загорелся огонёк. — Готово, — усмехнулся снайпер, и вновь исчез из ванной. Сатору, криво шатаясь на одной ноге, стянул с себя куртку и бронежилет, оперся о край ванны, с трудом стащил с себя штаны с бельём, кое-как залез в душ. Гето включил масляный радиатор в розетку, выкрутив его на полную, а после быстро достал выданный паек, устраиваясь за плитой, чтобы накашеварить тушёнки с рисом. Он прекрасно чувствовал, что действия лекарств хватит ещё на часа два, максимум — три, и планировал максимально быстро сделать все нужное. Тушенка с рисом вместе с вяленым мясом уже, если честно, стояла поперёк горла, но в качестве пайка им редко перепадало что-то другое. Сугуру сполоснул найденную старую кастрюлю и начал готовить. В момент, когда вода закипела, из ванной раздались последовательно: звук воды, крики Годжо матом, а после грохот. Гето влетел в ванную прежде, чем вспомнил о том, что уважает чужое личное пространство, а Сатору там наверняка раздет, и следовало бы хотя бы постучать. К тому же, мало ли что могло с ним случиться, при условии, что второй ногой Годжо не мог пользоваться в принципе, даже опереться на неё. Шестиглазый валялся в поддоне душевой кабины, демонстрируя только широкую сильную спину, на которой он и потирал рукой место ушиба. В целом он, вроде бы, не убился. — Ты чего упал? — устало вздохнул Гето. — Поскользнулся, потому что на меня полилась холодная вода! — всплеснул руками Годжо. — Этот твой бойлер не работает! Сугуру позволил себе скользнуть ближе, выключить холодную воду, а после помочь Сатору встать, приподняв его под плечи. — Бойлер не нагревает воду мгновенно, дурень, — едва сдерживая смех, улыбнулся снайпер. — Он нагревает бак воды, и только потом начинает идти горячая. Надо было подождать. — А я-то откуда должен был это знать? — фыркнул Годжо, тряхнув налипшими на лицо мокрыми волосами и глянув на Гето за плечо. Сугуру помедлил, переводя нечитаемый взгляд по фигуре Сатору: высеченные каменные икры, чуть приподнятая правая больная нога, сильные поджарые бёдра, где левое было покрыто буграми мышц, а правое сплошь перебинтовано и несильно кровоточило, округлые ягодицы, пара шрамов на широкой мощной спине. — Ты чего? — Годжо чуть покраснел под пристальным взглядом. — Надо будет сменить тебе повязку после душа, — негромко ответил Гето. — Я принесу тебе куртку, чтобы ты тут не замёрз, подождёшь минут десять, и можно будет мыться. И Сугуру действительно принёс куртку, укрыв ей скрючившуюся стоя фигуру Годжо. Сатору честно высидел целых пятнадцать минут, в итоге, действительно помывшись под горячей водой. Забрал его оттуда Гето: чистого с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу, одетого в форменные штаны и нижнюю майку, пахнущего самым простым мылом, и раскрасневшегося от тепла. — Я приготовил еду, поешь, — бросил Сугуру, быстро собираясь в ванную следом. — Дождусь тебя. Ты ведь наверняка ещё не ел. — Долго ждать придётся, — усмехнулся Гето, закинув на плечо полотенце. — Уж дождусь, — ответил такой же усмешкой Сатору. Сугуру пропадал в ванной долгие полтора часа, и Годжо успел даже задремать, полулёжа в постели, но проснулся от хлопка двери в ванную. Вот и на его улице перевернулся грузовик с ожившим искусством. Сугуру вышел в одних штанах, демонстрируя сухой торс и, боже, распущенные волосы, ниспадающие по плечам мокрыми чёрными лентами. Сатору онемело замер. Гето был прекрасен. Как и всегда, впрочем, но таким спокойным и домашним Годжо видел его впервые. Эти широкие плечи, каждая мелкая мышца, высеченная под тонкой белой кожей, длинные аккуратные росчерки ключиц и намокшие волосы, облепившие это великолепие — в Гето было прекрасно все. — Почему ты никогда не распускал при мне волосы? — вмиг охрипшим голосом выдохнул Сатору. — Старая детдомовская привычка, — коротко улыбнулся Сугуру, подогревая еду. — За них в шутку дергали, когда я их распускал. Годжо не мог перестать смотреть, пока снайпер ковырялся в кастрюле и раскладывал варево по тарелкам. Не мог он перестать смотреть и после, когда они с Гето ели, сидя на постели, и снайпер отрешенно поглядывал в окно то и дело, гоняя какие-то свои мысли. Сугуру был самим совершенством. Его не портил ни двухсантиметровый слой пыли на всем в этом доме, ни постельное белье из разных комплектов, ни возможная опасность и до сих пор идущая война, ни широкие, безразмерные форменные штаны. Сугуру был восьмым чудом света в глазах Годжо, богом нового, искалеченного военными действиями мира, на которого хотелось молиться. У Сугуру была острая точеная линия челюсти, вычерченные выделяющиеся скулы, отчётливо заметные клычки, блестящие гладкие тяжёлые волосы, укрывающие сильные плечи, умиротворенное лицо, которое не портили даже болезненные чёрные синяки под глазами. Сатору ел, не глядя в тарелку. Ел и не мог отвести глаз от волшебной фигуры перед ним. А когда Гето собрался закурить в окно, накинув на свои плечи куртку, попросил стрельнуть ему сигарету, хоть и никогда в жизни не курил. Годжо не знал, почему его считали красивым, когда рядом с ним был Гето. — Холод очищает, — тихо бросил Сугуру, встав на колени, на кровать, чтобы высунуться в окно. Он оперся локтями о подоконник и глянул на Шестиглазого, выпуская горький дым изо рта. — Холод приносит спокойствие. Хорошо, что зима сейчас холодная. — Хорошо, — сказал Годжо, и подался вперёд. Губы Сугуру были тёплыми, а руки — холодными. А ещё он не сопротивлялся. Сатору тогда как последняя малолетка боялся вообще всего: что его отвергнут, что он забыл, как целоваться, что это все наваждение, в конце концов. Но ничего не случилось. Просто спустя бесконечный и слишком короткий поцелуй у обоих закончился воздух в лёгких, и Гето оторвался, мягко улыбаясь. Годжо хотел бы запечатлеть в памяти ещё тысячи таких моментов. — Сенсей, — Мегуми растерянно сжал руку Сатору в своей. — Вы не спите? — Не сплю, — выдохнул Годжо, пока губы его словно горели огнём. — Может, тогда выпьем чаю? — Фушигуро дрожал рядом. — Пойдём. Мальчик выглядел плохо, но чай упрямо заваривал сам, пока Сатору с все таким же постным лицом сидел за столом. — Вы тоже не спали, — заговорил в итоге Мегуми. — О нем думали? — Да, — не стал врать Годжо. Фушигуро, на удивление, не продолжил допрос. Просто устроился напротив мужчины, разлив чай по двум кружкам, обхватил обеими ладонями свою чашку и устало прикрыл опухшие глаза. — На самом деле, на войне не было почти ничего хорошего, — негромко сообщил Сатору, чувствуя желание заполнить тишину. — Все радости мы выдавливали из происходящего. Ну, знаешь, вроде как, все познаётся в сравнении, и в сравнении с мирным временем там был сущий ад. Но те воспоминания, которые должны быть средней дерьмовости, сейчас мне кажутся самым приятным, что было в моей жизни. — Разве сейчас у тебя нет совсем ничего хорошего? — сонно хмыкнул Мегуми. — Есть. Вы с Юджи, — усмехнулся Годжо, а про себя добавил, что, наверное, больше ничего и нет. — Врешь, сенсей, — так же заспанно ровно продолжил Фушигуро. — Точнее, не совсем врешь. Ты нас любишь, как учитель, и как и любой учитель отдаёшь больше, чем можешь получить от нас в ответ. — Откуда ты только такой умный? — тепло улыбнулся Сатору, подперев кулаком щеку. — Отец бы тобой гордился. — Не говори про него, — скривился Мегуми. — Ненавижу его. — Я же тебя уже просил не говорить такого хотя бы при мне, — тяжело вздохнул Годжо, мгновенно помрачнев. — Твой отец, может быть, не был идеальным, возможно, даже был в целом плохим человеком, но только не по отношению к тебе. — И бросил меня на улице одного во время войны, а после исчез? — взгляд мальчика резко похолодел и стал колючим. — Меня там не было, Мегуми, но я уверен, что Тоджи не поступил бы так, не имея на то серьёзной причины, — Годжо поправил очки, давая понять, что не хочет больше это обсуждать. Не хватало ему с одних сложных воспоминаний слететь на другие, не менее сложные. — А тебе снились кошмары после войны? Ну, кровь, убийства… — Мегуми сам съехал с темы, и Годжо был ему за это благодарен. — Хочешь страшилку на ночь? — хихикнул Сатору. — Нет, у меня нет посттравматического расстройства. Мне повезло. Я был молод, и, видимо, как-то иначе на все это реагировал, воспринимал как данность. Хотя пару неприятных картин помню, например, когда один умелец буквально в двадцати метрах от меня подорвался на мине, его раскидало по всей округе, а один ошмёток… — Хватит, — скривился Фушигуро. — А у твоего друга? Ему снятся кошмары про войну? — Я не знаю. Вообще, у него амнезия. Но думаю, что все равно снятся. Я на войне навидался ужасов, а он, я думаю, видел ад.