somebody that i used to know

Гето секунд пять смотрел на опустевший бокал, пытаясь составить алгоритм действий на такой случай. Надо было отдать стакан бармену, попросить повторить, взять новый и начать пить уже его. Нет, Гето не был пьян. Он так и не смог заставить себя напиться, боялся потери самоконтроля, а при нем два ствола и нестабильная психика. Просто он почти не спал уже несколько суток. Четыре дня, кажется. Он честно пытался, но голова в ответ выдавала ему взрывной коктейль из бессонницы, обрывков кошмаров из сохранившихся воспоминаний о пытках и тяжелых навязчивых мыслей. Поэтому он пришёл в совершенно жуткий вид и состояние, где едва мог держать глаза открытыми, но уснуть при этом тоже не мог. Снайпер выполнил алгоритм, глотнул из бокала виски с колой и едва сдержался, чтобы не приложить о стойку головой появившегося рядом Махито, когда тот неожиданно заговорил. — Вот это да! Так ты алкоголик? То-то ты обычно мрачный и почти не пьёшь! В любой другой ситуации Сугуру даже в шуме различил бы партнера по шагам ещё на подходе, но сейчас состояние едва позволяло ему ясно воспринимать окружающую действительность. Поэтому Махито явился неожиданно и даже слегка напугал. — Замолчи, пока не довёл, — хрипло отчеканил Гето. — Будешь опять мне ТТ угрожать? — фыркнул сероволосый. — Сегодня у меня с собой две «Беретты», — скупо отозвался Сугуру. — И мало кто знает, но я прекрасно стреляю по-македонски. — Что у тебя происходит? Ты сам на себя не похож, — Махито развернулся к нему всем телом. — Я начинаю напрягаться. — Только не говори, что переживаешь за меня. Я все равно тебе не поверю. — Не то, чтобы переживаю… Но если тебе нужна какая-то помощь, то можешь обратиться. Я подумаю, смогу ли помочь. — Отвали, Махито, — косо махнул рукой Гето, а после тихо добавил, скорее сам себе, — я и сам не знаю, что со мной. — Ты никогда не рассказывал мне, как все забыл, — подперев щеку ладонью, каверзно улыбнулся сероволосый. — Ну, я понял, что после войны, но не слышал от тебя никаких подробностей. — Не видишь здесь логику? — хмуро поинтересовался Сугуру, делая ещё глоток. — Что я должен тебе рассказать, если ни черта не помню? — Прям уж совсем ничего. Махито, кажется, до сих пор ему до конца не верил. Казалось бы, они знакомы уже два года, часто видятся, сотрудничают, но, видимо, основной частью деятельности у него было всех подозревать и не доверять никому до последнего. А снайпер и сам давал ему к этому все основания: почти никогда не заводил разговор сам и ничего не рассказывал. Проблема была в том, что ему действительно было почти нечего рассказать, а всеми теми обрывками воспоминаний о пытках и о времени, проведённом в больнице, он делиться не спешил. — Совсем ничего. Всех моих воспоминаний наберется минут на десять. — Расскажи хотя бы это. — Не хочу. — Ты начинаешь заставлять меня думать, что ты что-то скрываешь. — Думай, что хочешь, — отрезал Сугуру. — Посуди сам. Документы у тебя новые, ты говоришь, что ничего не помнишь о своём прошлом, никто не знает, чем ты занимаешься вне работы, внезапно объявляется тип, который говорит, что знает тебя, ещё и с чудовищными физическими данными, но ты от него отмахиваешься, а после начинаешь странно себя вести. О чем я должен подумать? Гето предпочёл не отвечать, а Махито ядовито улыбался одними глазами, в остальном же лицо его было серьёзным. — Я должен подумать, что ты куда-то льёшь информацию, — закончил парень, вцепившись взглядом в снайпера. — Тебе не кажется, что я больно долго ждал, чтобы сливать информацию? — хмыкнул Сугуру, поджав губы. — Нахера мне это? — Именно поэтому пока я не спешу предпринимать никаких действий. Но ты всеми последними ситуациями не добавляешь мне уверенности. — А чего ты боишься? — прищурился Гето, отчётливо начиная раздражаться. — Что я начну метить на твоё место? Я мог бы. Уже давно. Но если ты, придурок, ещё не допер, то мне нахер не интересен карьерный рост и все эти ваши мафиозные разборки. Я просто умею стрелять, а вы платите мне за это деньги, на которые я живу. Так что прекрати действовать мне на нервы и отвали от меня, пока я действительно не решил, что подсидеть тебя будет проще. Улыбка исчезла из глаз Махито, и он хмыкнул, помолчал, а после негромко заявил: — Никогда не видел тебя злым. Думал уже, что когда тебе зашивали голову, заодно и удалили то, что отвечало за эмоции. Гето прикрыл глаза и еле сдержался, чтобы не схватить сероволосого за его патлы и не приложить много раз об стойку, пока его лицо не превратится в кровавое месиво. — Если ты решил, что провоцировать меня на агрессию — хорошая идея, то поспеши передумать, — сосредоточенно ровно выдохнул Сугуру. — А что, если не передумаю? — насмешливо фыркнул Махито. — Не знаю. Я ещё не помню ни разу, когда я впадал в ярость. Но сомневаюсь, что тебе понравится, — на порядок холоднее отозвался Гето. — Твои татуировки. Рукава. Там тоже шрамы? — Ты отцепишься сегодня? — голос Сугуру опасно понизился. — Ох, совсем забыл, я ведь по делу! — звонко рассмеялся Махито, резко сменяя тему. — На самом деле я принёс информацию по твоей следующей жертве. Просто не мог удержаться, когда увидел здесь такое… — Говори и вали отсюда, — шикнул Гето. — Здесь фотографии этого человека. Имя мне руководство не сказало, но тебе оно и не нужно. Но я решил сам навести некоторые справки и… впервые не выяснил ничего конкретного. Имена, связанные с этим человеком, мне попадались абсолютно разные. Снайпер спрятал конверт в нагрудный карман не глядя, и молча сделал ещё глоток, почти окончательно успокаиваясь. — Тебе вообще не интересно что ли? — выждав длинную паузу, возмутился Махито. — Я киллер, а не паспортистка, меня не волнуют чьи-то фальшивые документы, — сухо отозвался Сугуру. — Если есть что-то по моей части — выкладывай, если нет — оставь меня в прекрасном одиночестве, которого ты меня старательно лишаешь. — Ходят слухи, что он чем-то очень крупно насолил лично боссу, и его уже давно ищут. Я многих пытался расспросить, но о нем заговаривают очень неохотно, и единственное, чего я смог добиться, это пожеланий никогда с ним не встречаться. Из этого могу сделать вывод, что он очень страшный тип, а тебе следует быть аккуратнее. — Пули пробивают всех одинаково. Что страшных типов, что обычных, — скривился Гето. — А ты не боишься однажды не успеть выстрелить? — А я не лезу под дуло чужого ствола, — в тон ему отозвался Сугуру. — Мое дело — в основном стрелять из засады. — В этот раз так не выйдет. Ты должен будешь изображать секьюрити купленного агента, у которого с нашей целью назначена встреча. Стреляй в любой удобный момент на твоё усмотрение. Снайпер коротко кивнул, не скрывая недовольства на лице. Ему не нравилось стоять перед жертвой, когда нужно было стрелять. Когда те умирали, на доли секунды в их глазах мелькало нечто паскудно-знакомое, но Гето не мог вспомнить, откуда это в памяти. Может он видел это в отражении зеркала, когда лежал в больнице, а может это отголоски забытого пласта воспоминаний длиной в двадцать один год. — Может, составить тебе компанию, чтобы ты не выглядел как одинокий алкоголик? — поинтересовался Махито, чувствуя, что разговор по делам себя исчерпал. — Спасибо, не нуждаюсь, — хмыкнул Гето. — Ну и ладненько! Сероволосый встал со стула и сделал шаг в сторону выхода, а Сугуру даже слегка удивился, ведь обычно отослать его было почти невыполнимой задачей, требующей уйму времени и даже угроз. Махито был надоедливым и склонным к неуместной клоунаде, но упёртым сукиным сыном, и сейчас эта лёгкость, с которой он уходил, навевала странные сомнения и легкую тревогу. Но он вдруг замер, склонился к уху Гето, облокотившись ему на плечо, и негромко шепнул, едва не касаясь губами выступающего хрящика: — А твой белобрысый дружок — единственный наследник именитого клана Годжо, который, по слухам, имел связи с международными преступными группировками. И я знаю о ваших двух разговорах, которые были, когда меня рядом не было. И как-то больно внезапно он появился и не менее внезапно вновь пропал, да? Не вписывается в твою историю. Радуйся, что пока это знаю только я. И ушёл. По спине Гето пробежал противный холодок. Его подозревают? Ему сейчас недвусмысленно на это намекнули, а самое противное, что у него нет вообще никаких входных данных, чтобы это опровергнуть, ведь он реально ничего не помнил. И Сатору этот для него абсолютный незнакомец, естественно, он, черт возьми, ничего ему не сливает! Только как это доказать? Как доказать, что он действительно ничего не помнит, и что все это не сфабрикованная легенда? Выписки из больниц? Ему не поверят, подделать такое сразу после войны — как раз плюнуть, были бы деньги. Взять этого Сатору за шкирку и притащить к Махито, чтобы он все рассказал ему сам? Во-первых, доверия ему тоже никакого, а во-вторых — его убьют, а Сугуру иррационально не хотелось такого исхода. Этот парень выглядел совершенно искренним, и вообще не смахивал на кого-то из верхов якудза. Надо начинать переживать за свою жизнь? Проклятый Годжо. Гето видел его целых три раза, примерно сорок минут в сумме, и он уже умудрился все испоганить. Хуже отсутствия сна могла быть только лёгкая паника, наложенная на многодневную бессонницу. Сугуру прекрасно отдавал себе отчёт в том, чем занимается и с кем взаимодействует, но решить проблему самым простым способом он не мог. Сероволосый по сравнению с ним самим был никудышним бойцом: Гето мог бы убить его спокойно даже без помощи огнестрела, существовало лишь одно весомое «но». Если он убьёт Махито — за ним начнёт охоту весь клан якудза. А как доказать Махито отсутствие плохих намерений — в усталую, едва держащуюся в сознании голову сходу не приходило. Гето устало закрыл лицо руками.

***

Сатору вяло тащил коробки в руках следом за девушкой, бодрым шагом двигающейся впереди, попутно ругающейся на строителей. Годжо не считал себя доверчивым, но за две встречи эта особа смогла убедить его в том, что он может ей целиком и полностью довериться по отношению к построению бизнеса на базе своего поместья. Они вместе съездили на место, осмотрели оставленное уже давно в запустении здание, обсудили сумму, которую Годжо готов был в это все вложить, после чего, уже на следующей встрече, девушка выдала скрупулёзный бизнес-план и заявила, что готова заниматься всем почти самостоятельно при минимальном участии Сатору. Мей Мей сходу начала строить Годжо глазки, но, не увидев никакой ответной реакции, быстро оставила эту идею. Почему Нанами она так не радовала в рамках брокерской конторы — Сатору понял сразу, когда девушка начала знакомство с фразы «наконец-то нормальное предложение, а не это гребанное офисное уныние». Раньше она администрировала сеть ресторанов, но бизнес не пережил войну, а она на время войны уехала из страны, а по возвращении, после таких потрясений, рестораны не были первоочерёдной статьей бизнеса. В остальном же она оказалась активной, придирчивой и очень эксцентричной персоной. — Кто ваш колеровщик? Приведите его сюда, я ему руки оторву от жопы и пришью к плечам! — Мей Мей тормознула очень резко, и Годжо чуть не влетел ей в спину. — А что на этот раз не так? — страдальчески взвыл маляр, плюхнув валик назад в ведро с краской. — Вы вообще слепые?! Не видите разницу? Это патина, а мне нужен темный весенне-зелёный оттенок! Это выглядит дёшево, больше того, ещё и имеет синий подтон, а синий неблаготворно влияет на аппетит клиентуры! — девушка всплеснула руками и тут же подскочила к коробке, которую нёс Годжо, выудив оттуда какую-то папку с разноцветными бумажками. — Видишь? — ткнув нужный кусочек зелёной бумажки возле покрашенного места, фыркнула она. — Это же совершенно разные цвета! — Они же оба зелёные, — озадаченно промямлил маляр. — Это ты, мать твою, зелёный, — возмущённо хлопнула себе по лбу девушка. — Годжо-сан, хоть вы видите разницу? — Да, — кивнул Сатору, хоть и разницы он не видел, а всего лишь хотел избежать лекции по колористике. — Переделывайте, — махнула она рукой. — Давайте коробку, Годжо-сан, я дальше сама. Как вам? Честно говоря, Сатору не поверил бы раньше, что придумать проект и начать его реализовывать можно было так быстро, но от знакомства с Мей Мей прошло всего семь дней, и вот уже второй день в поместье шёл ремонт. Работоспособность девушки поражала, как и скорость, с которой вокруг неё все происходило. Сейчас тут штробили стены, сдирали старые полы, ломали перегородки, ковырялись с проводкой, а в огромном саду скакали несколько ландшафтных дизайнеров, переделывая старомодный, по их мнению, японский садик в нечто, что они гордо именовали «неоклассикой с примесью традиционных элементов». — Я профан в таких вопросах, но пока мне все нравится, — измученно улыбнулся Годжо. Он опять плохо спал, но решил приехать, чтобы убедиться, что все идёт как надо. — Я слышала, что у вас двое детей, — вскользь бросила девушка, листая какие-то документы. — Это правда? — Приемных детей. Да, все так, — кивнул Сатору. — И детям нормально без матери? — Лучше, чем просто без никого, — усмехнулся Годжо. — Что ж, я, в принципе, все увидел, что хотел. Я, пожалуй, поеду. — Постойте, — Мей Мей слегка каверзно улыбнулась. — Извините за любопытство, если сочтете его неуместным, но почему вы, богатый и красивый молодой мужчина, до сих пор один и так настойчиво игнорируете все мои знаки внимания? — А вы влюбились с первого взгляда? — в тон ей усмехнулся Годжо. — Нет, но я считаю, что могла бы попробовать что-то с вами, — очень легко и прямо для женщины отозвалась она. — Просто не понимаю, в чем причина. — Я просто однолюб, Мей-сан, — так же прямо ответил Сатору. — А моя любовь… все, в общем-то, слишком сложно. — Какие у вас могут возникать проблемы с отношениями? — недоверчиво фыркнула девушка. — Учитывая мою удивительную красоту, гибкий ум и ощутимое богатство — неожиданные и неочевидные, — косо усмехнулся Годжо. — Все, я поеду, рассчитываю на вас! На самом деле сегодня было даже немного легче — он устал пить в одиночестве, а сегодня ему написала Иери, как всегда коротко изложив мысль скупым текстом «у меня сегодня выходной и две бутылки ягермайстера». Если это не было приглашением — то Годжо совсем не разбирался в приглашениях. На улице медленно темнело: зиму Сатору любил за короткий световой день, ведь ночью он мог позволить себе хотя бы какое-то время проходить без очков, а вот день зимой был для него ещё хуже, чем летом — ведь снег слепил в два раза сильнее. 
Такси доехало до Иери быстро. Уродливая высотка, в которой та жила, странный дом на не менее странных ножках, встретила Сатору моргающим светом в подъезде. Причины, по которым Сёко с ее весьма неплохими доходами продолжала жить в этом абсолютно неживописном месте, Годжо, как ни странно, были целиком и полностью ясны. Иери это место удивительно подходило: грубоватое и отталкивающее на первый взгляд, но внутри него могли уместиться тысячи людских душ. Дверь была незаперта, изнутри ещё на подходе несло сигаретами, а сама Сёко выползла в домашних штанах и огромной растянутой футболке, спадающей с одного хрупкого плеча, с «мальборо», зажатой в зубах и телефоном, прижатым к уху плечом. Годжо аккуратно обнял ее в приветствие, а она молча кивнула, махнув рукой в сторону комнаты. — В гнойной хирургии он лежал. Не может у него быть сепсиса! Я вчера была на смене и лично его осматривала. Проверяйте на все от простуды до волчанки, — Иери выглядела вяло-раздражённой. — Да мне плевать, что там он сказал! Значит найдите врача, который умеет думать головой! Повисло долгое молчание, а тень силуэта Сёко качнулась в коридоре. — Я вам ещё раз повторяю — это не может быть сепсис. Сходите за глав. врачем из кардиологии, он сегодня на смене, он вам скажет то же самое. Ищите причину. И она, очевидно, положила трубку, появляясь в комнате. — Извини, не убиралась, — хмыкнула Сёко без всякого сожаления, присаживаясь на подушки напротив. — Да мне пофиг, — махнул рукой Годжо, улыбнувшись. — Погасишь свет? — Не вопрос, — фыркнула Иери. Сначала она дошла до кухни, притащив оттуда бутылки с Ягермейстером и рюмки, а после щёлкнула выключателем. — Ты выиграл в невероятную лотерею. Среди азиатов процент альбиносов самый маленький, — хмыкнула она, закуривая, и разливая по рюмкам тягучий, явно из морозилки, Ягермейстер. — У меня, вроде как, есть европейские корни. — Как твой детский сад? — кривовато улыбнулась Иери, ударяясь с Годжо рюмками. — Я жалею о том моменте, когда начал учить их драться, — рассмеялся Сатору. — Вчера утром решил проверить, как у них успехи в рукопашном бою, раз уж я больше не преподаю, и заодно самому потренироваться. Юджи монструозно раскачался, а Мегуми хитрый до ужаса. Меня от проигрыша в спаррингах пока спасают только лишние много сантиметров роста и опыт реальных боевых действий. — Не прибедняйся, я видела тебя на войне, — усмехнулась Сёко. — Глаза прошли? — Да ничего с ними не будет, — отмахнулся Годжо. — Ты чего по телефону ругаешься, если выходная? — Потому что работают у нас одни придурки, — фыркнула женщина, туша сигарету и тут же закуривая новую. — Не могут глаза разуть и увидеть очевидные вещи. Давай не будем о моей работе — поговорим о твоей. Нанами упомянул недавно, что ты собрался что-то делать с поместьем клана. — Ага, с его бывшей коллегой. Помешанной гиперактивной рестораторшей, — усмехнулся Сатору. — Симпатичная? — приподняла брови Сёко, наливая ещё по одной. — Иери, от тебя я такого предательства ждал в последнюю очередь, — рассмеялся Годжо. — Это же все шутки, я-то прекрасно знаю что ты помешан исключительно на Сугуру, — мрачно ухмыльнулась женщина. — Видел его? — Как догадалась? — не стал отпираться Сатору. — Ты слишком упрям, когда дело доходит до него, — легко пожала она плечами. — Как он? — Паршиво, мне кажется, — устало отозвался Годжо, выпивая содержимое рюмки. — Но по душам нам поговорить не удалось, он сходу начал угрожать мне расправой. — Слабо верится, что ты испугался, — хмыкнула женщина. Сатору помедлил, сглотнув тугой ком, вставший в горле. — Не испугался. Но я больше к нему не полезу. Не хочу делать ему больно в очередной раз. — Ты никогда не делал ему ничего плохого, — качнула головой женщина. — Все те разы, когда он страдал ради тебя, он сам делал свой выбор. Годжо вновь помолчал под аккомпанемент щелчка зажигалки Иери, без спроса свистнул у неё сигарету и тоже прикурил, осветив своё лицо огоньком. — Ты ведь давала клятву Гиппократа? — вопрос ответа не требовал, и Сёко не стала отвечать, ожидая продолжения. — Думаю, ты прекрасно знаешь, почему ее приносят. Потому что отсутствие спасения равноценно убийству. Теперь настала очередь задуматься для женщины. Она несколько раз затянулась, выдохнула густой дым, а после медленно, тщательно обдумывая каждое слово, выдала: — Возможно, ее дают как раз потому, что это не одно и то же. Ведь убийство уже подразумевается как нарушение норм, а отсутствие спасения допустимо. Давай выпьем за всех, кто остался на этой войне. Они выпили, не чокаясь. — Я хорошо помню, как вы первый раз у меня оказались, — вдруг начала женщина. — Ваш отряд очень серьезно потрепали, и вас временно отправили в тыл, рассовали по госпиталям. У тебя было две пули в боку, у Гето жуткий бурсит сустава на запястье и прострелянное плечо, а у Нанами осколочное ранение затылка. Трио у вас выглядело так себе, но вы даже шли сами. Ты висел на здоровом плече у Сугуру, матерился и хохмил что-то про решето, Нанами стонал и умолял тебя заткнуться, а Гето тебе улыбался и иногда ворчал что-то про осечку. Я ещё помню, что удивилась, когда узнала, что вам с Сугуру по девятнадцать. А ещё помню, как вы ускакали раньше положенного времени назад на фронт. Ты за Гето по всей больнице носился, нарушал покой и разболтал мне все повязки, которые я накладывала, я хотела тебя там же и прибить, угрожала накормить тебя седативными, чтобы ты лежал овощем, а Сугуру на вопрос, как он тебя терпит, улыбался и отвечал, что «своя ноша не тянет». Я вообще, почему-то, помню его только улыбающимся. Хоть и не так часто это делал, и все реже ближе к концу войны. — Теперь он совсем не улыбается, — устало вздохнул Годжо. — Я тоже это все помню. — Часто о нем думаешь? Сатору думал о нем чуть чаще, чем каждую секунду. Но на вопрос Иери он не ответил, а только тихо бросил: — Не будь там его, я был бы моральным инвалидом сейчас. Он уберёг меня от стольких ужасных поступков… — Гето не был святым, Сатору, — тяжело качнула головой женщина. — Он тоже убивал, просто умел держать себя в руках. Тебе хотелось во что-то верить, как и всем тогда, и ты верил в Гето. Нанами вот верил в то, что это все закончится. Годжо так и не узнал, во что верил Сугуру. Никогда не спрашивал, потому что по отношению к снайперу внутри него перемешивались столько чувств, что подобные вопросы казались ему глупыми и неуместными. — Я, когда смотрела на вас, готова была поверить в любовь, — грустно усмехнулась Иери. — Если в мире и есть что-то, предназначенное свыше, то вы были такими. Обещанными друг другу судьбой. И если так действительно было, то, даже если Гето все забыл, ваша разлука будет приносить ему боль, как и тебе. — Я не хочу, чтобы ему было больно, — сдавленно шепнул Годжо. — Когда я в последний раз его видел, я приносил ему боль. Поэтому я больше не появлюсь рядом с ним. — Я зря об этом заговорила, да? — хмыкнула Сёко, поднимая следующую рюмку. — Даже если ты не говорила бы о Гето — я бы все равно о нем думал. Я, должно быть, и вправду помешан, — Сатору криво усмехнулся. — Я хочу, чтобы ему было хорошо, но и далеко от него находиться невыносимо. Особенно, когда знаешь, что он жив. — Я бы хотела с ним увидеться. Он сильно изменился? — Стал сильно шире в плечах, фигурой сейчас сровнялся со мной. Шрам на лбу приобрёл, очень большой, — бросил Сатору. — Взгляд стал ощутимо тяжелее, а черты лица ещё более острыми. И волосы он теперь в пучок не убирает, подвязывает только часть со лба, видимо, чтобы не лезла в глаза. — Все такой же красивый? — усмехнулась Иери. — Естественно. — А твой шрам как поживает? Который воспаляется непонятно с чего постоянно? — Сама посмотри. Годжо легко выпутался из рубашки, обнажая торс, а Сёко прищурилась и приблизилась, чтобы лучше видеть в темноте. Это был самый нелюбимый шрам у Сатору, если среди них, конечно, вообще были любимые. Он появился задолго до войны, очень задолго, и словно в издевку постоянно о себе напоминал беспричинными воспалениями. С Иери он этим поделился ещё на войне, во время одного из ее осмотров, а вот происхождением шрама делиться не торопился. Они были действительно хорошими друзьями, и Сёко была едва ли не единственным человеком, с которым Годжо был хотя бы немного откровенен, находясь там в одном списке с Мегуми, Юджи и… вероятно, все. Сугуру не в счёт, с ним Сатору был откровенен целиком и полностью. Иери же наедине тоже слегка смягчалась и, по крайней мере, переставала плеваться своим цинизмом направо-налево без повода. — А ты все таких же титанических размеров, — хмыкнула женщина, ощупывая шрамы от ожога на рёбрах мужчины. — Как это, интересно, так получилось, что мальчик из золотой молодёжи решил превратиться в машину для убийств? — У меня был хороший учитель, — усмехнулся Годжо. — Где же он сейчас? — Объявлен мертвым, вроде как умер во время войны, — отозвался Сатору. — Так и не знаешь, почему они воспаляются? — Не знаю. Полагаю, что психосоматика. — Все болезни от головы? — припомнил известную фразу Годжо, хихикнув. — А ты ещё и больной на голову, — не удержалась от каламбура женщина.

***

Двенадцать лет назад

Платиновый мальчик, задумчиво шляющийся у Тоджи за спиной, почти не раздражал. Годжо критически осматривал оружие, висящее на витринах даже без стёкол, подсвеченное кустарно соединенными разными затертыми проводами лампами дневного света, тоже старыми, заплёванными и постоянно моргающими. Фушигуро не планировал тащить за собой хвост в лице противного малолетки, надеялся сбагрить его домой после школы и провести день в своих сторонних заботах, а вечером забуриться в казино и просадить там кругленькую сумму для успокоения души, отдыхая от забот с сыном. Но Сатору от такой новости изошелся тонной язвительности, заявив, что хочет поехать с телохранителем туда, куда тому нужно, а, проиграв в полемике, применил запрещённую технику и сообщил, что по контракту Тоджи обязан возить его туда, куда противный ребёнок захочет, поэтому тот просто от него не отвяжется. Что там щёлкнуло у пиздюка в его белобрысой голове — Фушигуро предпочёл не разбираться, сочтя это ниже своего достоинства, а спорить с ним было жутко лень. Он только предупредил его молчать все время, которое они проведут у его знакомых и забыть все, о чем они будут говорить. Поэтому теперь платиновый мальчик торчал где-то в криминальном районе Токио, в каком-то подпольном оружейном магазине, пока Тоджи спокойно беседовал с хозяином. Тот выглядел подозрительно, а ещё озадаченно косился на ребёнка сначала, но перестал, когда Фушигуро то ли попросил, то ли потребовал не обращать на мальчика внимания, а самому Годжо шикнул, чтобы тот ничего не трогал. — Херня твой нож, — криво усмехнулся Тоджи, резко перестав ловить баланс между лезвием и рукоятью на пальце и швырнув тот в облупившуюся мишень, нарисованную прямо на гипсокартонной стене магазина. Годжо проследил взглядом нож, воткнувшийся в яблочко по самую рукоять. — Ага, а попал ты тогда как? — хмыкнул хозяин, сложив руки на груди. — Надо будет, я и столовой вилкой туда попаду, — фыркнул Фушигуро. — Так что там за дельце? — Бабла немеряно, но хотят именно тебя, — развёл руками мужчина. — Я им говорил, что ты занят, и все такое, но они не хотят слушать, сказали, что готовы обсудить повышение ставок, но уже с тобой лично. — А что за заказчики? — хмыкнул Тоджи, облокотившись обоими локтями на прилавок, и почти перекрыв его своей огромной спиной. — Твои старые знакомые, — медленно отозвался хозяин, скосившись на Сатору. Годжо взгляд заметил и издевательски широко улыбнулся мужчине. — Да говори, забей на сопляка, — отмахнулся Фушигуро. — Ёшинобу. Помнишь такого? — неохотно сообщил хозяин. — Этот отбитый старикан? — хохотнул Тоджи. — Кто ему на этот раз не угодил? — Какой-то зарвавшийся малолетка, — пожал плечами мужчина. — С каких это пор тебя стала интересовать личность жертвы? — В общем-то, ни с каких, — криво улыбнулся Фушигуро. — Просто прикидываю, сколько наварить сверх суммы на Ёшинобу, он меня раздражает. Скажи ему, пусть наберёт мне, лично не поеду, сразу говорю. Поехали, сопляк. Хозяин заведения махнул им рукой на прощание, а Годжо заторопился вслед за Тоджи. — Пойдём поедим, — попросил Сатору. — А как же ваши школьные обеды? — Там еда редкостная дрянь. Даже твоя лучше будет. На самом деле еда Тоджи мальчику нравилась, но лишний повод подоводить телохранителя упускать было нельзя. — Ещё раз услышу слово «даже» в этом контексте, и жрать будешь только в своём дворце, — фыркнул Фушигуро, садясь в машину. — Раз у меня дворец — называй меня принцем Сатору, — ухмыльнулся Годжо. — Обойдёшься «сопляком», сопляк, — скривился Тоджи. — До чего ж ты противный… — Это я уже слышал, давай новое. — Новое будет только матом, подожду твоих четырнадцати, — хмыкнул телохранитель. — Ох, как благородно, — съязвил Годжо, закатив под очками глаза. — Как по каким-то маргинальным оружейным магазинам меня таскать — так нормально, а как матом ругаться… — Если забыл, напомню, что я тебя тут не держу, и ты сам со мной напросился, — Фушигуро глянул на мальчика в зеркало заднего вида. — Не надо на меня смотреть — смотри на дорогу, пока мы не разбились. — Если Мегуми будет расти таким же мерзким — сдам его в детдом, немедленно, — хмыкнул Тоджи, отворачиваясь назад на дорогу. — Меня тяжело превзойти, я во всем идеален! — Я сейчас выкину тебя из машины. — Куда? Тут мост. — В том и суть. — Ты в курсе, что слегка путаешь свои обязанности? Ты телохранитель, а не убийца. Двадцать три — рановато для старческого маразма. — Телохранителем я работаю впервые, а убийцей — всю жизнь. Угадай, что у меня выходит лучше. — Это ты сейчас признался мне в своей некомпетентности? — В своём нестабильном психическом состоянии, которое ты провоцируешь, и однажды меня доведёшь. — Обратный отсчёт начать? Со скольки? — С двух, — оскалился Фушигуро. Малец, в целом, не так уж и сильно бесил, по крайней мере сейчас. Подобный стиль общения их обоих развлекал и за шесть месяцев, в которые они виделись каждый день, он уже вошёл в привычку. Тоджи все ещё отказывался себе в этом признаваться, но к пацану он даже привязался. А ещё мальчик продолжал учиться у него драться, и уже даже вступал в простенькие спарринги с самим Фушигуро. И, в целом, мужчина наконец принял на веру все эти нарциссичные заявления о том, что он сильнейший: мальчик был талантлив, видимо, во всем, и минимальными усилиями достигал результатов с невероятной скоростью. Платиновый мальчик всегда уезжал в школу с утра без настроения, и без настроения смотрел в окно по дороге домой. Ещё он с удовольствием возился с Мегуми, неподобающе своему противному характеру воркуя с ребёнком, и никогда не ездил увидеться с друзьями — видимо, таковых у него просто не было. В кафе Сатору взял себе бургер и довольно уплетал его за обе щеки, пока Тоджи рядом пил чёрный кофе, искоса наблюдая за пацаном. — Чего пялишься? — фыркнул тот с набитым ртом. — Закажи себе тоже, если есть хочешь, а то аппетит портишь. — Зачем тебе очки, сопляк? Или у вас сейчас так модно? — Нашёлся дед, ты меня всего на десять лет старше, — закатил глаза Сатору. — Нет. У меня альбинизм, глаза жутко болят от света. — Даже ночью? — От искусственного тоже. Даже ночью. — И ты всегда в очках? — Я раньше не замечал, что до тебя так долго доходит, — усмехнулся Годжо. — Всегда. Раньше в детстве часто ходил в непрозрачных повязках, когда с глазами совсем все было плохо. Теперь могу обойтись очками. — Все, доедай, отвезу тебя домой, — хмыкнул Фушигуро, вырастая над столиком, игнорируя ошарашенный взгляд девушек за соседним столом. — Я собираюсь в казино, а таких сопляков туда не пускают. — Скажешь, что я твой сын. Я знаю, с детьми можно, а я пообещаю не мешаться. — Ты так не умеешь, — устало вздохнул телохранитель. В самом деле ему было плевать, он уже был готов согласиться и взять платинового мальчика с собой, но в кармане вдруг зазвонил телефон, и Тоджи поднял трубку, увидев, что звонит соседка, которая должна была сейчас сидеть с Мегуми. — Фушигуро-сан, Мегуми, кажется, приболел. Вы поздно сегодня будете? — Сильно приболел? — старательно убирая беспокойство из голоса, поинтересовался Тоджи. — Не знаю, плачет, зовёт папу, температура есть, но никак домерить нормально не могу, он все время вырывается, — взволнованно выдохнула женщина. — Я сейчас приеду, — коротко бросил Фушигуро, с силой прижав ладонь к лицу. — Дождитесь. Казино накрылось медным тазом и осталось отложено на неопределенный срок. Тоджи повернулся к быстро допивающему колу подростку и лаконично сообщил: — Сейчас отвезу тебя домой. Мегуми заболел, мне нужно к нему. Годжо явно хотел что-то сказать, почему-то вдруг разволновавшись, но проглотил свои слова и кивнул, кажется, впервые, молча, и поднялся на ноги, проследовав за телохранителем в машину. И у поместья он вылез совсем убитым, тихо бросив: — Напиши, пожалуйста, как Мегуми. — Хорошо, — кивнул Тоджи, пребывая в своих мыслях, и даже избежав привычного «сопляк». По дороге он сразу вызвал врача на дом, а сам, обматерив водителя из соседнего ряда, пока стоял в пробке, через полчаса прибыл домой, сходу забрав малого на руки и отпустив разволновавшуюся старушку, едва снял куртку. Мегуми был жутко горячий, зареванный, шмыгал носом и угомонился лишь на пятнадцать минут, бормоча под нос «папа», прижимаясь к твёрдой груди Фушигуро, но в итоге снова расплакался. Тоджи, если честно, не имел ни малейшего понятия, что надо делать с больными детьми, да что уж с детьми — даже просто со взрослыми людьми. Он сам не помнил, когда болел в последний раз так, чтобы на это пришлось обращать внимание. Сын ревел, не утихая, а мужчина вытирал ладонью слёзы с маленьких щёк, поглаживая его по вспотевшей голове. — Ну ты чего распустил сопли, — тихо вздохнул мужчина, легко покачивая его на руках. — Я рядом, сейчас придёт доктор, все хорошо… Врач появилась неожиданно быстро, замотанная симпатичная женщина лет тридцати с огромными темными кругами под глазами, и нелепо замерла на пороге, когда Тоджи открыл дверь. Стояли они в дверях слишком долго: Фушигуро знал, что вызывает временный ступор, когда люди видят его с ребёнком на руках, но такое долгое промедление слегка насторожило. А потом он понял, куда направлен взгляд женщины. Зайдя домой, он скинул куртку, но совершенно забыл снять с пояса кобуру, и именно на неё смотрела педиатр. — Не обращайте внимания, я телохранитель, просто только пришёл с работы, — почти не соврал Тоджи, избежав улыбки, вспомнив, что шрам обычно превращает ее в неприятную ухмылку. — Поняла, — неуверенно кивнула женщина, проходя внутрь дома. — Сколько малышу лет? — Одиннадцать месяцев, — коротко отозвался Фушигуро. — Температуру мерили? — Только что. Тридцать девять и два. Женщина деловито протянула руки, собираясь принять ребёнка к себе на руки, но притихший на пару минут Мегуми тут же отчаянно завопил, вновь срываясь в плач. — Извините, он… не очень переносит новых людей, — неловко оскалился Фушигуро, возобновляя лёгкие покачивания. — Давайте я его подержу, осмотрите из моих рук. — Мама все ещё кормит грудью? — поинтересовалась врач, доставая из сумки стетоскоп. — У него нет матери, — сообщил Тоджи. — Я кормил его смесью по рекомендациям врача, с четырёх месяцев вводил прикорм, сейчас смесь уже почти не даю. Женщина с сожалением глянула на ребёнка, но ничего не сказала. — Давай, малыш, я тебя послушаю, — тепло улыбнулась она, пока Фушигуро приподнимал маленькую майку. Мегуми добавил децибел к крику, когда к нему прикоснулись холодным металлическим прибором. Тоджи тяжело вздохнул, перевернул по просьбе врача ребёнка, чтобы та послушала его со спины. — Хрипов нет, это хорошо, — заключила женщина. — Но это похоже на грипп. Температура очень высокая. Я выпишу вам антибиотики и жаропонижающее. Кашель есть? — Кашлянул пару раз при мне, — кивнул Тоджи, прижав сына к груди. Женщина присела на краешек дивана, написала что-то на блокнотном листе и протянула Фушигуро. — Вот это нужно пропить. Антибиотики растолките и разведите с молоком. И удачи вам, выздоравливайте, — мягко улыбнулась врач. — Постойте, — коротко притормозил ее мужчина. — Я могу вас попросить об одном небольшом одолжении? Женщина затормозила, уже почти накинув куртку. — Вы не могли бы посидеть с Мегуми буквально десять минут, пока я доеду до аптеки? Не хочу брать его больного на улицу. Он, конечно, будет реветь, но я надеюсь, что смогу окупить ваши страдания чашкой кофе. Тоджи не привык так договариваться с людьми, но врач, на удивление, кивнула, и вновь опустилась на краешек дивана. Фушигуро положил плачущего Мегуми в кроватку, едва оторвав маленькие кулачки от своей футболки, быстро заварил кофе, тут же вылетев на улицу. Вернулся он даже быстрее, чем ожидал, прошло всего восемь минут. Врач сбежала, едва мужчина зашёл в дом и тут же подхватил вопящего ребёнка на руки, и уже вместе с Мегуми пошёл разводить таблетки с молоком. — Сколько можно реветь? — тихо вздохнул телохранитель, поглаживая сына по спине одной рукой, а второй придерживая бутылочку с растворенными антибиотиком и жаропонижающим. На самом деле, он волновался. Дети в его миропонимании шли наравне со взрослыми людьми и не требовали сильно уникального обращения, но сейчас все сломалось: Мегуми был крошечным, слабым, больным и отчаянно рыдал, не понимая, что с ним происходит, и ища помощи от единственного человека, кто мог ему ее обеспечить — от отца. — Я совершенно не гожусь на роль родителя, — пробормотал Тоджи, обнимая мальчика и укладывая собственный подбородок на крошечное плечо. Какой из него отец? Он до сих пор не мог привыкнуть не материться при ребёнке, по самые уши увяз в криминале, совершенно не умел с детьми общаться и не представлял, как вообще должен проходить период от того момента, когда Мегуми заговорит и начнёт ходить, до того, когда он пойдёт в школу. Если вообще завтра не получится так, что его самого грохнут в перестрелке, и сын попадёт в приют. — Папа, — пискнул успокоившийся Мегуми, отрывая от массивного плеча свою голову, которую он только недавно научился держать самостоятельно, и заглядывая своими зелёными глазами в отцовские. — Пойдём попробуем тебя покормить, — устало улыбнулся Тоджи, поднимаясь на ноги. — Ты ведь наверняка ревел и ничего не ел… Следующие полчаса Фушигуро отчаянно пытался накормить сопротивляющееся дитя противным несоленым на вкус пюре из баночки, сочувственно бормоча что-то про то, что сам бы он такую дрянь тоже жрать не стал, но потом, видимо, начало действовать лекарство, и Мегуми заклевал носом прямо в стульчике. В сонного ребёнка удалось запихнуть целых три ложки детского питания, прежде, чем он окончательно вырубился, а Тоджи подхватил его на руки и замер на стуле в кухне, привалившись затылком к стенке и прикрыв глаза. Фушигуро жил просто по накатанной после того, как отомстил своему клану. В самом нежном возрасте, если это вообще было применимо к железобетонно твёрдому характеру Тоджи, он оказался в тех условиях, где выбора у него не было примерно никакого, и паршивая жизнь в клане резко сменилась на отвратительное до тошноты выживание прямо на улице. Он стал искать деньги на еду и жильё, после пользовался связями, после — просто пытался наслаждаться мгновениями, вроде азартных игр, а потом все разрушилось. Весь мир вокруг него рухнул. Уже не устраивала схема с заработком крупных сумм, благодаря собственным умениям, и просаживания их в казино под дорогой коньяк. Это простое удовольствие перестало его радовать. Он метался от заказа к заказу, криво ухмыляясь окружающему миру: он был весь перечеркнут уродливыми шрамами, даже улыбка была проиграна в угоду финансам, ведь ее теперь уродовало бывшее ножевое через правый уголок губы, и вдруг у него родился сын. Фушигуро всегда отвечал только за себя самого, даже фамилию сменил, чтобы отчертить чёткую границу личного пространства от всех, в первую очередь — от своего поганого семейства. А тут на его руки пал новорожденный с заметными, ядовито-зелёными, как у него самого, глазами, которыми восхищались все медсестры в роддоме. С его фамилией, похожей внешностью и аналогичным хромосомным набором. Маленький будущий человек, за которого ему, Тоджи, пришлось взять ответственность. Он родился под конец декабря, на звонок из роддома Фушигуро ответил с пятого раза, потому что был очень занят: закапывал неудачливого мафиози, бездумно решившего, что может наебать Тоджи на внушительную сумму. В роддом он приехал злым, взъерошенным, подрагивающим, не отмывшим кровь дальше запястий, и был полностью готов писать отказ от ребёнка: он даже не был в курсе, что мать Мегуми от него забеременела. Но в больнице, глядя на красноватого мальчика, ревущего в кювезе, с бумагами в руках, которые оставалось только подписать, вдруг что-то щёлкнуло в его голове. И имя для сына пришло на ум само собой: Мегуми. Плевать, что женское, ведь в тот момент Тоджи подумал, что этот мальчик — его благословение. Когда он ехал домой с новорожденным на руках и записями с указанием врача, он чувствовал себя растерянно, разбито, и совершенно не понимал, как быть дальше. На телефон звонили люди из крыши заказчика, которого он закопал: пытались понять, что происходит, а Фушигуро не отвечал и катался кругами по Токио, держа Мегуми в одной руке, где тот прекрасно умещался. Тоджи имел доселе дела только с алкоголем, стволами, трупами и разномастными ублюдками, и собственный сын в этот список не вписывался. Он, конечно, шёл по начертанному при помощи врачей, интернет-сёрфинга отбитых форумов с безумными мамочками и собственными измышлениями пути, но вменяемого понимания того, что на самом деле теперь делать, он не имел. В его маленьком, суженым собственными усилиями мире теперь был не только он сам, а ещё и крошечная копия него самого: родившийся довольно большим по меркам детей малыш, весом в четыре килограмма. Фушигуро пытался менять свою жизнь во благо родившегося сына, но то, что он натворил за свои двадцать три года, этому не помогало. Его репутация больше не позволяла ему быть обычным человеком, и если раньше его это устраивало, то теперь вызывало тысячу моральных терзаний. Он впутался настолько далеко, что не мог вывязаться из своего криминального прошлого, и каждый день ему приходилось жить, как последний. Особенно тяжело было рисковать, помня о Мегуми. Вдвойне тяжело было рисковать, имея в подопечных Сатору. Телефон зазвонил, вырывая Тоджи из тяжелого забытья: он, кажется, задремал так, держа сына на руках и прислонившись затылком к стене. Звонил секретарь клана Годжо. И тут же позвонили в дверной звонок. — Да, слушаю, — хрипло фыркнул Тоджи, поднимаясь на ноги, чтобы открыть дверь. Слава богу, Мегуми не проснулся, продолжая дрыхнуть на руках. — Добрый вечер, Фушигуро-сан. Вы не видели Сатору? — Смотря когда. Я к вам его сегодня привёз, — хрипло усмехнулся Тоджи, подходя к двери. — Он сбежал из дома. Через несколько часов после вашего приезда. Фушигуро с силой распахнул дверь и замер. Он был головорезом, но придурком точно не был. — Простите, связь плохая. Что вы сказали? — хрипло переспросил Тоджи, глядя на ночного посетителя. — Сатору сбежал. Вы не видели его? Платиновый мальчик, промокший насквозь под ледяным ноябрьским ливнем, стоявший на пороге его дома, отчаянно замотал головой, одними губами умоляя ничего не говорить. — Знаете, — Тоджи выждал пятнадцать секунд, необходимые ему на принятие решения, — нет. Не видел. Мне поискать его? На фоне послышался знакомый голос Годжо-сама, отца Сатору. — Нет, не стоит, — передал чужие слова секретарь. — Он не сможет далеко убежать. Он не предупреждал, может у него были какие-то планы? Сатору молил одними губами, говоря одно слово: соври. — Он упоминал, что завтра у него поездка со школой, — коротко бросил Тоджи. — На две недели. Должно быть, остался у друзей. — Возможно, — уклончиво бросил секретарь. — Доброй ночи, Фушигуро-сан. — Доброй, — сипло брякнул телохранитель, кладя трубку. — Какого черта ты без куртки? Платиновый мальчик клана Годжо был в одной водолазке, хоть на улице и было не больше пяти градусов тепла, мокрая ткань облепила худой торс, выделяя приобретённые подростком на тренировках мышцы, а покрасневшие глаза из-под очков смотрели опустошенно, хоть где-то на их дне и пряталась затаенная благодарность. — Мегуми в порядке? — только и выдавил он. — Как видишь, — коротко отозвался Тоджи, приглядываясь к пацану в попытках понять, что с ним не так. — Проходи, кончай мокнуть. Сатору проплыл внутрь дома, замерев на пороге, устроив руку на собственной шее. Под высоким воротником Фушигуро на секунду разглядел что-то темное на коже, но не стал ничего спрашивать. Телохранитель сопляку никто, чтобы лезть к нему в душу. Захочет — расскажет сам. — Пойдём, сделаю тебе чай, а потом пойдёшь под горячий душ, — устало скомандовал Тоджи. Мальчик выглядел отстранённым и каким-то заторможенным, если не сказать — отмороженным. Чай, который Фушигуро сообразил из утренней заварки при помощи одной руки, ведь второй продолжал держать Мегуми, пацан принял так же медленно, а после замер, грея руки об кружку. — Я пойду поищу тебе сменную одежду, — хмыкнул Тоджи залипшему куда-то в стену Сатору, и тот даже не отреагировал. Из шкафа ничего не подходило Годжо по размеру, но Фушигуро выудил одну из своих домашних футболок, пусть мальчик в ней бы и утонул. Штаны даже не имело смысла искать: если футболка на пацане просто висела бы, то из любых штанов Тоджи он бы просто вывалился, как не старайся. В конце концов, в их сугубо мужской компании это было совсем не страшно, обойдётся и одной футболкой. На кухне Сатору не сменил своего положения ни на йоту, и вещи из рук Фушигуро тоже принял запоздало, будто дремал. — Не тормози. Пей чай или возьми его с собой в ванную. Прими горячий душ, мне не хватало только второго больного, — хмыкнул Тоджи. — Я пойду постелю. На крошечный диванчик, где едва умещались два человека сидя, Сатору точно бы не влез, и в лучшем случае ноги висели бы по колено. Фушигуро принял решение положить его с собой на эту ночь, а с утра он поговорит с пацаном и как-то решит эту белобрысую проблему, как никогда аккуратно укладывая Мегуми в его кроватку: если бы сын проснулся, он бы точно не перенес ходячую катастрофу по имени Сатору. Диван-кровать раскладывался со скрипом, и хлопнула дверь в ванную: Годжо наконец-то ушёл отогреваться. Сам Тоджи просто упал на кровать, едва ту застелил, прикрыл глаза и провалился на неизвестное количество времени в пустое успокоительное небытие. Он страшно любил ни о чем не думать, но у него отвратительно редко это получалось. В минутах он потерялся, утомленный собственными размышлениями, волнениями за Мегуми и, как ни странно, напряжением из-за странного поведения наследника Годжо, звуки для него на время перестали существовать, что тоже казалось блаженством после десятилетий существования на чистых рефлексах и остром чутье. А когда он вынырнул из этой зыбкой полудрёмы — по ушам ударил шум воды и тихое подавленное шипение. Тоджи потребовалась минута, чтобы понять, где он, что он, откуда звуки, и кто их может издавать. В следующую минуту он уже толкал дверь в ванную. Фушигуро вроде как обещал не материться при Сатору, но сдержаться не вышло. — Блять, — сипло выдохнул он, тут же опускаясь на колени перед пацаном, пытающимся спрятать от него свои руки. Платиновый мальчик клана Годжо только что резал себе вены его, Тоджи, опасной бритвой, залив кровью старенький коврик в ванной, свои длинные и тощие ноги, футболку телохранителя, висящую на нем серым мешком, дешевый бежевый кафель и заляпав собственные белые волосы. — Что… — Фушигуро словно разучился говорить, а выдаваемые звуки скребли горло. Он лишь осторожно ухватил мальчика за запястья, не разбирая, где под густой кровью сами порезы, а после вырвал из рук бритву, закинув ту в раковину не глядя. — Что происходит? — наконец смог сказать Тоджи, продолжая удерживать обе руки мальчика в одной своей. Очки валялись рядом на полу, а голубые глаза Сатору были мутными от слез и кровопотери. Он ничего не говорил, смотрел мимо Фушигуро, и даже плакал беззвучно, только трясся мелко, сжимая и разжимая охладевшие пальцы. — Надо остановить кровь, — способность адекватно мыслить наконец-то вернулась, и мужчина быстро поднял мальчика на ноги, а сам исчез на пару секунд за аптечкой и так же быстро вернулся назад. Все необходимое у него было. Случалось, Тоджи приходил домой раненный, недостаточно сильно, чтобы ехать в больницу, но бинтовать и даже зашивать было нужно. Случалось и, что Тоджи привозил раненных друзей и подельников, обрабатывая и выгоняя ко всем чертям из своего дома. Но тринадцатилетнего подростка из богатейшей семьи Японии, режущего вены бритвой ночью в его ванной, ещё не случалось. — Будет больно, — предупредил Тоджи, подтягивая обе руки Годжо под кран, включая холодную воду, но ребёнок даже не зашипел. А это действительно было жутко неприятно, открытые раны под мощной струей воды всегда ныли. Смытая кровь обнажила месиво, в которое мальчик превратил свои белоснежные руки, и Фушигуро дёргано раскрутил зубами пузырёк хлоргексидина, облив руки от локтя до запястий. На истерику, которой это должно было быть по логике вещей, это было совсем не похоже: Сатору не вырывался, не кричал, не пытался что-то объяснить, а лишь послушно терпел все, что с ним делали. — Сними, — скомандовал Тоджи, кивнув на футболку, но Годжо вдруг включился и замотал головой, оттягивая подол плохо слушающимися руками вниз. Но это было напрасно. Фушигуро легко сдернул с него одежду, отцепив его руки, а Сатору тут же сжался, закрывая худые рёбра, но Тоджи успел все увидеть. Круглые ожоги, по радиусу больше похожие на ожоги от сигар, нежели от сигарет, кажется, штук десять, синяки там же и выше, прямо до шеи, и на горле темные, почти чёрные, от пальцев, которые Фушигуро сначала не заметил, ошарашенный порезами на руках. Но он промолчал. Поговорит об этом позже, когда остановит кровь. — Согни руку, — это удалось сказать почти ровно и почти спокойно, а Сатору послушался, за неимением выбора. Тоджи забинтовывал его плотно, прямо по середину плеча, чтобы не дать истечь кровью, и лишь потом сам надел на пребывающего в немом ступоре мальчика футболку. А после сам влез на стиральную машинку, усадив себе между ног мальчика, одной рукой прижав к себе поперёк груди, а второй удерживая его руки в статичном положении. — Кто? — спустя долгое молчание односложно поинтересовался Фушигуро. — Отец, — бесцветно отозвался Годжо, глядя в пол. — За что? Мальчик легко дернул плечами, будто его это факт вообще не касался, и телохранитель всего лишь поинтересовался о чем-то вроде «чай или кофе?». — И давно? — мрачно поинтересовался мужчина, чувствуя, как иррациональная злоба на главу клана Годжо закипает в его груди. Мальчик кивнул. Разговорить его явно не удавалось. Тоджи страшно злился: он многое слышал об отце Годжо и всем их семействе, они были не самыми честными людьми, были плотно связаны с мафией, но это все Фушигуро никогда не раздражало, а вот увиденное сейчас довело его до бешенства. Тоджи был готов прямо сейчас пойти и грохнуть отца Сатору, но расчётливое сознание подсказывало, что во-первых, это практически невозможно сделать в одиночку, а во-вторых — это будет означать конец крыши в Японии, конец хоть какого-то плюс-минус стабильного заработка, очередной сложный переезд в другую страну, только уже с Мегуми на руках. А переезды, когда ты числишься в международном розыске, были предельно сложны и опасны. Отец Сатору оказался форменным ублюдком. Тоджи даже на секунду не мог представить, что может когда-либо поступить так со своим собственным сыном. — Спасибо, — тихо оборонил Годжо, а после вдруг заплакал с новой силой, уже не давя судорожные всхлипы. Фушигуро молниеносно пересадил его на свои колени, дав возможность уткнуться носом в свою грудь. Они с мальчиком все-таки были примерно из одного теста, и, если все правда было так, то плакать, не имея возможности закрыть лицо для Сатору должно было быть довольно болезненно. — Я бы хотел убить его, если бы мог, — тихо поделился Тоджи, поглаживая мальчика свободной рукой по голове. — Твой отец — форменный ублюдок. Такие не достойны жизни. — Он говорит, что это та любовь, которой я достоин, — зашептал мальчик куда-то в плечо Фушигуро. — Он всегда напоминает, что я у него пушечное мясо… Они планируют скинуть на меня весь криминал, которым они занимаются, когда я вырасту, чтобы я сел в тюрьму и сгнил там вместо них… Тоджи глубоко вздохнул, стараясь унять собственную злобу. — Какая это любовь? — продолжил горячо шептать ребёнок. — Разве она может так выглядеть? Может это я чего-то не понимаю? — Нет, ты как раз все правильно понимаешь, — успокаивающе хмыкнул Фушигуро. — Просто в мире действительно много моральных уродов, вроде твоего отца. — Как же я его ненавижу! — хрипло выдал Сатору, напрягшись всем телом и сжимая слабые ледяные кулаки. — Я мечтаю, чтобы он просто сдох! А после вдруг резко ослаб и бессильно разрыдался, завыв и сложившись в три погибели. Тоджи притянул его к себе плотнее, задумчиво глядя куда-то в пустоту, в сторону двери. Сколько раз сопляк отчаянно сопротивлялся, когда вечером наставало время отвозить его в поместье? Сколько раз он едва заметно кривился, когда Фушигуро в разговоре упоминал его отца? Сколько раз он отшучивался, когда Тоджи угрожал утопить его в реке, продать в рабство, на органы, цыганам в Польшу, но сколько раз он при этом испуганно замолкал, когда телохранитель ругался и говорил, что тот немедленно поедет домой, если не заткнется? И насколько Тоджи был слепым уродом все это время? Были ли это разбуженные рождением своего сына отцовские чувства или просто подошедший возраст, в котором пора начать испытывать жалость — Фушигуро не знал. Но Сатору было искренне жалко, ему хотелось помочь, только и помочь было толком нечем. — Пойдём спать, — тихо бросил Тоджи, поднимаясь на ноги вместе с мальчиком на руках. — С утра обо всем поговорим.