somebody that i used to know

Всю следующую неделю Годжо вновь исчезал по работе. Последние дни он был молчаливее обычного, но от Гето все равно не отходил, а снайпер даже начал понемногу привыкать к этому навязчивому вниманию. Дети проснулись в выходной к двенадцати, с удовольствием проглотили приготовленный снайпером завтрак, а после Юджи удалось уговорить Сугуру позаниматься во дворе вместе с ними. На самом деле, Гето скучал по физической активности, а раны уже не так критично его беспокоили. — Сенсею вашему ни слова, он и так меня постоянно донимает с тем, чтобы я ничего не делал, — проворчал Гето, выходя следом за обрадованным Юджи во двор. — Обещаем, — кивнул Мегуми. Последние десять дней была оттепель, и температура поднялась до восьми градусов, а сегодня вовсе было солнечно, и тёплый свет приятно пригревал кожу. Снайпер легко стащил со своего тела футболку, скинув на перилла крыльца, а сам прокрутил кисти и локти, разминаясь, под пристальным взглядом детей. Запоздало он понял, что раздеваться перед ними было не лучшей идеей: если шрамы на руках были скрыты под татуировками, то на теле их ничего не перекрывало, и оба подростка сейчас таращились на корпус мужчины. Конкретно — на самый уродливый шрам, происхождения которого Гето и сам не знал, но это точно был открытый перелом нескольких рёбер, которые порвали кожу внизу груди, оставив жуткую розовую рытвину длиной сантиметров в пятнадцать, не меньше. И это ведь он ещё был перемотан бинтами, прикрывающими половину всей картины. — У Годжо-сенсея меньше шрамов, — тихо брякнул Юджи. — Если выглядит неприятно — могу одеться, — скупо отозвался Сугуру. — Нет, просто… как вы выжили? — Большинство шрамов от не смертельно опасных ран, — усмехнулся Гето, повисая на турнике. — В лесенку? — Давайте! — радостно подскочил Юджи поближе. Гето подтягивался как и Годжо — легко и уверенно, разве что странным хватом: на одной руке, вторую держа на запястье первой. Мышцы у него так сильно не выпирали из-под кожи, были сильно более гладкими, но от того явно не менее крепкими. Мальчики, естественно, проиграли на двадцати повторениях, но Сугуру, в отличии от Шестиглазого, не стал над ними подтрунивать и спокойно перешёл к отжиманиям. — Зачем на одной руке? — пропыхтел умаявшийся Итадори. — Тяжелее же. — Нет, трицепсу и бицепсу одинаково, — вставил свои пять копеек Мегуми. — Только мышцам предплечья и ладони тяжелее. — Мегуми-кун верно говорит, — усмехнулся Гето. — На запястье правой руки у меня хроническая травма, сустав воспаляется. Я стараюсь не нагружать руку лишний раз. — А из-за чего? — полюбопытствовал Юджи. — Не помню, — коротко отозвался Сугуру. — Мне долго вас в упоре ждать? Подростки мгновенно присоединились, но тут же начали многозначительно переглядываться, общаясь при помощи одних взглядов и малозаметной мимики. Гето их молчаливых переговоров, ясное дело, не понимал: они жили друг с другом явно не один год, а он сам видит их меньше месяца, но даже он понял по взглядам, что Мегуми результатом дискуссии остался недоволен и перевёл взгляд в пол, мрачно пыхтя на каждом новом отжимании. — А вы много не помните, Гето-сан? — простовато поинтересовался Итадори. Так вот оно что, спор взглядов велся о его собственных чувствах. И Фушигуро, очевидно, был против провокационных, по его мнению, вопросов. Но снайпер уже давным-давно никак не реагировал на такие ситуации. — Ничего не помню, — усмехнулся Сугуру. — Так вы же мне с учебой помогали… — растерялся Юджи. — Я не помню все, что касается моей личности. Общую информацию я в голове удержал, даже сюжеты книг, которые когда-то читал. Но личных привязок к этому всему никаких не сохранилось. Я не помню даже своих ощущений или отношения к тем или иным эпизодам. — Получается, вы забыли все, начиная с самого детства? — Фушигуро вклинился в разговор, почувствовав, что за подобные расспросы Гето на них не в обиде. — Да. Ничего не помню до определённого момента. — И Годжо-сенсея тоже не помните? — ляпнул Юджи и тут же замолчал. Во-первых, он и так знал ответ на этот вопрос, во-вторых — Фушигуро смотрел на него как на придурка, в-третьих — снайпер выдержал паузу в долю секунды больше, чем до этого, а это что-то да значило. — И его тоже не помню, — спокойно кивнул Гето. — Это, наверное, жутковато, — поёжился Итадори, садясь на траву и выдыхая. — Нет, бояться нечего по той же причине — ты ничего не помнишь, — дернул широким плечом Сугуру. — Все просто с абсолютно чистого листа. Ты догадываешься, что что-то точно было, но что — ума не приложить. — А кому доверять? — тихо поинтересовался Фушигуро, скорее сам для себя. — Собственному чутью. Обмануть человека с амнезией — плевая задача. Благо, моя амнезия диссоциативная. Со мной в больнице лежал парень, у которого была антероградная амнезия, он забывал каждый прожитый день, поэтому каждое его утро начиналось с истерики от непонимания, где он и что он. Итадори сморщился, воображение у него всегда работало отменно. — А как сенсей вас потерял? Куда вы делись? — спросил Мегуми. — Он не рассказывал? — чуть удивился Сугуру. — Для него это больная тема, — вздохнул Юджи. — Я попал в плен, и там потерял память, после очнулся в больнице в другой стране, — вкратце бросил Гето. — Юджи-кун, держи спину ровнее, ты перегружаешь плечевой пояс. — Да? Ой! Годжо-сенсей говорил что-то такое. После этого мальчики делали упражнения на пресс под присмотром Сугуру — он сам ничего не делал, чтобы не открылись раны на животе. После они спарринговались: сначала мальчики между собой, потом каждый против Гето. Снайпер попросил не церемониться. Он в своих силах был уверен, даже учитывая необходимость прикрывать живот и грудь. Он, в общем-то, и выиграл оба спарринга, что было неудивительно: ему двадцать пять, он киллер, пусть и стрелок, пусть и предпочитал пули рукоприкладству. Гето выдыхал, рассказывая мальчикам их ошибки, когда Сатору появился из-за его спины с тихим: — Нормально себя чувствуешь? Сугуру кивнул, набрав побольше воздуха для тирады на тему «я знаю что делаю, и я не инвалид», но Годжо только улыбчиво брякнул: — Встанешь против меня? Это было действительно неожиданно. Снайпер дернул уставшим с непривычки плечом, а после коротко кивнул, сжимая замотанные боксерскими бинтами кулаки. Сатору тоже скинул с себя лонгслив, оставшись в одних непомерно модных спортивных штанах. Очевидно, ему было наплевать на то, что он может испачкаться. Тело Годжо изрядно походило на тело самого Гето: широкое, украшенное буграми мышц и белыми, выцветшими шрамами. Тех и вправду было меньше, а ещё среди них не выбивались такие уродливые, как у снайпера. Всё, что портило тело Сатору, было аккуратно зашито, превращено из пулевых с драными краями в узкие белёсые полосочки, тогда как процентов семьдесят того, что было у Гето — это розоватые кривые бугорки и холмики, сросшиеся самостоятельно черт знает, когда. Только за одно у Сугуру зацепился взгляд: крупные круглые ожоги под рёбрами, красноватые, будто недавние, но давно уже особо не нарушавшие ровную поверхность кожи, что точно говорило о застарелости шрамов. Гето бы с большей вероятностью сказал, что они появились еще до войны. Дети глядели на немую сцену, пока Сатору откровенно позволял Гето себя рассматривать. Годжо почти никогда не ходил с голым торсом, хоть и наверняка прекрасно знал, что даже со шрамами был чертовски красив, скорее просто сам избегал лишних для себя воспоминаний. Снайпер легко крутанул правой рукой в воздухе, отмирая, давая понять, что готов. От всех предыдущих этот спарринг отличался тем, что было стойкое ощущение — драка ведётся смертельно опасно, причём не из-за злобы или ещё чего-то. Движения обоих мужчин были настолько инстинктивно отточены для убийства, что каждый замах казался последним. Гето был чрезвычайно внимателен, словно предугадывал чужие движения наперёд, Годжо — безумно быстр, менял направления и удары со скоростью, неподвластной зрению. И закончилось все из-за такого темпа в одночасье. Сугуру прижал Сатору к земле, устроив предплечье поперёк его шеи, способный в любой момент надавить на горло до хруста, а тот держал руки на подбородке и затылке снайпера, где одного движения хватило бы, чтобы свернуть ему шею до щелчка. И мышцы обоих напряжённо дрожали, выдавая однозначную способность убить сейчас оппонента. Годжо разжал руки первым, почти незаметно огладив затылок Гето кончиками пальцев. Сугуру же хрипло выдохнул и закашлялся, выпрямляясь и поднимаясь с живота Шестиглазого. — Мы думали, вы друг друга убьете! — ошарашенно выпалил Юджи, отмерев. — Ну и жуть! Сенсей, ни разу не видел, чтобы ты так дрался! — Мне нечасто достаются хорошие противники, — чуть улыбнулся Сатору. — У меня к вам предложение: Нанами согласился забрать вас в гости на несколько дней, а я страшно мечтаю съездить на пару дней на горячие источники. — А почему мы не можем остаться с Гето? — немедленно брякнул Мегуми. — Потому что Сугуру я хотел предложить прокатиться со мной, — усмехнулся Сатору. — Обсудим наедине, — ровно отозвался снайпер. — То есть ты едешь отдыхать, а нас с собой не берёшь? — возмутился Итадори, уперев руки в бока. — Вы, вообще-то, учитесь послезавтра, если забыли, — каверзно усмехнулся Сатору. — Марш домой, замёрзнете. Годжо натянул на потное тело футболку, поёжился от холода, Сугуру тоже оделся, встряхивая длинными волосами, собранными в его новую любимую причёску: пучок волос со лба, а оставшиеся волосы распущены и покоятся на спине. Сатору не сдержался и бережно набросил на плечи Гето свой бомбер. Он чувствовал, насколько холодное его тело, когда они дрались. Снайпер только слегка дернулся, но куртку снимать не стал, лишь сложил руки на груди, едва отряхнув ладони от земли. — Какие источники, Годжо? Меня ищут. — Ты сам говорил, что не очень активно. И я предлагаю поехать в другую префектуру, на моей машине, а место, которое я арендовал находится в горах, в отдалении, там никого кроме нас не будет. — То есть ты заранее сделал все так, чтобы затащить меня с собой? — хмыкнул Гето. — Тебе будет полезно отдохнуть, — тихо бросил Сатору. — Не стоит выставлять свои желания за мои необходимости, — усмехнулся Сугуру, качнув головой. — Я все равно не отвяжусь, пока ты не согласишься, — по-детски хихикнул Годжо, догоняя идущего в дом снайпера. — После этих двух дней мне нужно будет улететь в командировку на другой конец Японии, так что сможешь отдыхать от меня целых две недели. — Нужно прошвырнуться за тортом, я бы это отметил, — фыркнул Гето. — Помнишь, я говорил, что ты не изменился? Я напиздел, — обиженно надулся Сатору. — Ты стал ужасно грубым.

***

Гето был измучен головными болями. Это Годжо понял не сразу, лишь наблюдая за ним продолжительные шесть часов, когда он на переднем сидении почти незаметно давил основанием ладони на висок, зарывшись пальцами в спутавшийся пучок волос. Сугуру лишь неопределённо хмыкнул на вопрос о головных болях, стараясь не морщиться. Гето мог надолго замирать неподвижно: это не было то естественное «неподвижно», что Сатору видел во время войны. Это был некий ступор, который снайпер ловил без видимых на то причин. Он неактивно жестикулировал пальцами правой руки в навязанном Годжо разговоре о книгах, а после вдруг замирал и замолкал, застывая в неудобной позе. Гето был болезненным, в тысячу раз более болезненным, чем казался во время войны. Гето был нервным, хоть и выражалось это почти незаметно: он изредка нащупывал оружие в кобуре, периодически оглядывался в окна машины и дышал чуть чаще, чем дышал старый Гето. Сатору видел совершенно другого человека снаружи и при этом все того же Сугуру внутри: старый Сугуру сквозил во внимательных взглядах куда-то в скулы Сатору, когда снайпер вдавался в подробности беседы, аккуратных движениях, когда он прикуривал, растерянном скольжении большого пальца по нижней губе, когда тот задумывался над ответом. Годжо за время дороги окончательно признал — Сугуру теперь другой человек, только вот любить его он от этого меньше не стал. Наоборот, влюблялся с каждой секундой ещё больше: в пальцы, сильно давящие на виски или затылок, в нервную дрожь плечей, когда тот расслаблялся, в расфокусированный взгляд в никуда. Он любил его даже исковерканным, поломанным, растерявшим все воспоминания и чувства. Это угнетало, но это же и давало волю к жизни. — У тебя больная спина, — негромко констатировал Сугуру, незаметно забирая из рук Годжо чемодан. — Тоже на войне пострадал? — А как же, — усмехнулся Сатору, поправляя очки на носу. — Как тебе местечко? Вокруг виллы были только горы и звенящая тишина. Годжо не обманул — в этом месте и правда не было никого, кроме них, а ключи от дома Сатору бог весть как забрал заранее, и теперь поигрывал ими в руках. — Хорошее. Люблю тишину, — коротко кивнул Гето. — Я люблю тишину, — мягко улыбнулся Сугуру, вытряхивая осенние листья из пучка, устраивая оружие в наскоро разбитом лагере посреди леса. — Как же тебя угораздило оказаться рядом с Годжо? — тихо рассмеялся Нанами, грея руки у тлеющего костра. Сатору показал ему язык и закатил глаза. — Любят не «за», а «вопреки», — задумчиво бросил Сугуру, аккуратно обнимая руками Шестиглазого за плечи. — Тишину я люблю, а его люблю больше. Годжо преданно уткнулся носом ему в сгиб локтя. — Я знаю, — негромко отозвался Сатору. — До сих пор никак не могу привыкнуть к этому, — усмехнулся Гето, ровно бредя по тропинке к коттеджу. — Все знают обо мне что-то большее, чем я. — Ты же знаешь, я всегда могу рассказать тебе все, что угодно, если ты захочешь, — пожал плечами Годжо. — Я помню достаточно. — Пока я не созрел для этого. Может, когда-нибудь я и попрошу. — Я никуда не денусь, — легко пожал плечами Сатору. Прозвучало немного отчаянно, по крайней мере для Гето. Годжо открыл дверь в дом, скинул с себя куртку, тут же отбросив ту в сторону, куда-то на кресло, а после расхохотался с детской непосредственностью, кружась посреди шикарной гостиной. Такая искренняя радость зацепила и Сугуру: он и сам улыбнулся, глядя на приплясывающего счастливого Сатору, а после аккуратно подобрал его куртку, снял свою, и повесил обе на крючок у входа. Годжо плюхнулся на диван, раскидав руки по спинке, а после шумно и радостно выдохнул. — Боже, я так давно не отдыхал! — Ты же наследник богатейшего клана. Что мешало? — скупо поинтересовался Гето, устраивая чемодан в углу. — Дети, работа, — уклончиво пожал плечами Сатору. — Врешь, это у тебя и сейчас есть, — отрезал снайпер. — Не мог отдыхать, пока искал тебя, — вдруг бесцветно и устало признался Годжо. — Я просто не мог выдохнуть, зная, что где-то там ты пытаешься как-то выживать… — Ты вообще не верил в то, что я действительно мог умереть? — перебил его Сугуру. — Ни секунды. Это означало бы мой проигрыш, а я сильнейший. Сильнейшие не проигрывают, — криво усмехнулся Годжо. — А по-моему ты нарцисс, — повторил его усмешку Гето. — Зря не верил. Я почти умер, а в каком-то смысле и вовсе можно признать, что погиб. По крайней мере — та часть меня, что была раньше. — Разве память — это весь ты? Черт, Гето, — Шестиглазый тряхнул головой, — даже память потеряна не вся. Твоё тело, как минимум, все помнит. Твои навыки, шрамы… — Шрам — это всегда история, — несогласно качнул головой Сугуру. — В противном случае — это обычное уродство. Сатору поморщился. Слово «уродство» по отношению к снайперу ему страшно не нравилось. — Как смотришь на сетю? — натянув улыбку на лицо, бросил Годжо. — С чего это ты решил перейти на традиционные напитки? — Ну, раз уж мы на источниках, — усмехнулся Сатору. — Предлагаю переодеться и выпить уже в купели. Спальни здесь две, выбирай, какая понравится. — Мне все равно, — дернул плечами Гето, а после спокойно удалился в комнату слева. Годжо распаковал чемодан, достал оттуда алкоголь, быстро заскочил в громадную душевую, накинул на голое тело белоснежный махровый халат, один из двух уже подготовленных для гостей в душевой, и вышел через заднее сёдзи к источнику. Купель не была огромной, окружающее ее пространство было превращено в нечто, вроде вечнозеленого садика, замкнутого в стеклянные стены и потолок: место здесь было глухим, территория вокруг коттеджа — весьма внушительной, сама постройка была окружена лесом, традиционным японским садом и ещё чем-то, что Сатору ещё не успел посмотреть, а ограждал все огромный высокий забор, который не было видно за деревьями. Годжо отвалил за аренду этого всего целое состояние, но ни грамма не жалел. Гето ещё не появился у купели. Сатору легко скинул халат, оставшись обнаженным, медленно погрузился в горячую воду, ощущая, как мышцы размякают в тепле. Гето появился тихо, тоже укутанный в халат, и Годжо приоткрыл один глаз, разглядывая его. Снайпер скинул халат, стоя к нему спиной, обнажив сильные плечи, узкие бёдра с подтянутыми ягодицами, а после и длинные крепкие ноги. После Сатору прикрыл глаза. Тем разом в ванной он подорвал доверие Гето к себе, и теперь смотреть на его обнаженное тело было сродни наглому повторению того эпизода. Открыл он глаза лишь когда Сугуру опустился в воду рядом, блаженно запрокинув голову и испустив тихий вздох. — Спасибо за приглашение, — негромко выдал снайпер. — Здесь действительно хорошо. Годжо улыбнулся и подтянул поближе бутылку с двумя очоко. Разлил, протянул одну Сугуру, и они звонко ударились фарфоровыми боками. — Единственное, наверное, что мне всегда было интересно, — негромко бросил Гето. — Как я научился стрелять? — Я при этом не присутствовал, расскажу только то, что знаю от тебя, — Сатору запрокинул голову, уперевшись затылком в подстеленное полотенце. — Соседнее здание от детдома, где ты воспитывался, было одним из, видимо, мафиозных, тиров. Ты как-то раз прятался у них от дождя, совсем ребёнком, лет восьми, и тебе их работники предложили пострелять. Они тебе дали какое-то редкостное старьё, вроде того же ТТ, сказали стрелять, а ты попал в восемь движущихся мишеней из десяти, учитывая отдачу и все другое. Ты говорил, что они замолчали на пару секунд, а потом расхохотались и предложили тебе забегать к ним, чтобы поучиться стрелять, за просто так. Ты согласился, ходил к ним ещё четыре года, а потом подрабатывал там же, объясняя новичкам, как стрелять. А после уже и не только новичкам. Сам помню как на войне, после одного из первых раз, когда мы попали в засаду, тебя лично расхваливал командир. Ты сделал пятнадцать выстрелов, все разы — попал. Ты вообще ни разу не мазал мимо врага, иногда только бывали осечки, либо выстрел выходил несмертельным. Никогда не понимал, как ты это делаешь, но и не спрашивал, мне виделась в этом загадка, которую я не хотел разгадывать. — Я просто не нажимаю на курок, если знаю, что могу не попасть, — мягко усмехнулся Гето с закрытыми глазами. — Так бы я мазал, просто мало. — Ничего не делать, чтобы не совершить ошибку? — хмыкнул Годжо. — Интересно. — Я не боюсь ошибиться, — Сугуру едва заметно оторвал указательный палец от камня, на котором была мирно устроена его ладонь. — Просто каждый патрон — это деньги и возможность убрать цель. А выкинуть эту возможность просто так — глупо. — За твою экономность, — усмехнувшись, бросил тост Сатору, поднимая очоко. Они выпили, а после Гето мягко зажмурился и опустился под воду с головой. Намокшие пряди облепили тонкие черты лица, разлеглись по шее и плечами, высекая сложные изгибы, а капельки воды замерли в густых чёрных ресницах. Шестиглазый так и не научился отрывать взгляд от такого Гето, таким умиротворенным на войне его видеть доводилось отвратительно редко. — У тебя очаровательные дети, — вновь расслабившись, бросил Сугуру. — Не увидь я, как вы уживаетесь — никогда бы не поверил, что ты можешь исполнять роль отца. — Какой я отец? — фыркнул Сатору. — Старший брат, не более. До отца я не дотягиваю. Я знал отца Мегуми: он бы справился с воспитанием намного лучше меня. — Куда он делся? — Умер, говорят, — негромко отозвался Годжо. — Мы уже были на войне тогда, а он на фронт уходить не хотел. Вроде как, он отвёз Мегуми куда-то в город, а после тот каким-то образом попал под бомбежку. Я не расспрашивал, Мегуми плохо переваривает все, что касается его отца, не хотелось бы нервировать его лишний раз. — Мегуми умный мальчик, — задумчиво кивнул Сугуру. — Отец, получается, бросил его? — Я не знаю, — устало помотал головой Шестиглазый. — Мегуми был слишком маленьким, чтобы что-то знать, Тоджи я пробовал искать, но все безуспешно, а правду знает только он. — Для некоторых поступков не может быть оправдания, — прохладно бросил Гето. — Мы оба и вовсе убивали, — попытался поспорить Сатору. — И этому тоже нет оправдания, — лаконично отрезал снайпер. — Я буду мучаться всю жизнь за то, что делал. — Ты думаешь, ты недостаточно мучался? — Я думаю, что то, что я забыл большую часть своих мучений мне не простят. — О чем вы говорили с Нанами? — прямо спросил Годжо. Сугуру на этот раз сам легко заполнил очоко, и они опустошили их синхронно. — Он говорил, что ты на мне помешан. Но с этими выводами он опоздал, я это и сам знал, — аккуратно поделился Гето. — Ты и правда так думаешь? — как преданный пёс склонил голову в сторону Сатору. — Пока не определился наверняка, — хмыкнул снайпер. — Я правда ничем не болен, Сугуру, — устало рассмеялся Годжо. — У этого другое название. — Патологическая привязанность? — попытался угадать Гето. Шестиглазый только отмахнулся и отвёл взгляд в сторону. Все сильнее складывалось впечатление, что снайпер лишился огромного куска понимания жизни, будто его эмоциональный диапазон сузился до каких-то крохотных размеров, и вмещались туда исключительно уважение, отторжение и раздражение. И Гето умело оперировал этими тремя эмоциями, отбрасывая тысячи и тысячи полутонов. — Жарко, давай выйдем подышать, — тихо попросил Сугуру. Сатору послушно вырос, снайпер тоже, кончики мокрых волос мягко облепили его талию. Они оба чуть захмелели: горячая вода сильно способствовала опьянению. Годжо нетерпеливо коснулся кожи Гето рядом с размокшим последним швом от ножевого ранения. Снайпер, на удивление, не отпрянул, только вздохнул чуть мимо размеренного ритма. — Не болит? — вмиг понизившимся голосом выдохнул Сатору. — Нет, — тоже как-то странно, но все ещё ровно выдал в ответ Гето. — Я под таблетками. — Позволишь расчесать твои волосы? — тихо шепнул Годжо, сверкая своими голубыми глазами где-то прямо над плечом. — Чтобы ты мне их повыдирал? — хрипло хохотнул Сугуру. — Не для того они пережили даже три операции на голове. — Я буду аккуратен. Раньше ты часто разрешал мне их расчесывать, если выдавалась возможность… Гето мягко завернулся в халат, отстранившись. Годжо последовал его примеру, но говорить не перестал. — Ты никому не позволял трогать свои волосы, только мне. Командир любил пытаться потрепать тебя по голове, но ты всегда выворачивался из-под его рук, не давая себя тронуть, фыркал тихо, как кот, — Сатору усмехнулся, подбирая бутылку с очоко с пола, пока Сугуру стоял, замерев: то ли слушал, то ли оказался глубоко в своих мыслях. Но скорее всего слушал. — Ты всегда был жутко терпелив ко всему, но становился жутко занудным, когда нам долго не удавалось нормально помыть голову. А волосы всегда собирал в тугой пучок, только у лица все время выбивались прядки. После душа, если такое выдавалось, распускал волосы и давал мне гребень, чтобы я мог расчесать пряди, а сам слегка жмурился и напевал себе что-то под нос. Мне тогда становилось так спокойно, словно войны и нет вовсе, а ты, бывало, задрёмывал и просыпался только когда заваливался назад, мне на грудь. А иногда и не просыпался. Тогда я обычно сидел, пока у нас обоих не затекали руки или ноги, ты просыпался и ругал меня за то, что я тебя не разбудил. Но я все равно не будил. А гребень остался у меня, ты забыл его забрать после привала, а потом мы попали в ту засаду. Годжо замолчал. Про засаду он говорить не хотел. Зато ушёл в зал, вытащил свой бумажник, в котором и хранил простой деревянный гребень, притащил его к источнику, где Гето все ещё странно стоял, глядя в пустоту и едва заметно постукивая пальцем по бедру. Нервничал. Сатору мягко потянул его вниз, чтобы тот сел на тёплые булыжники, окружавшие источник, открыл бумажник, но Сугуру вдруг плотно обхватил его запястье, не давая продолжить движение, а второй рукой ткнул в фотографию, спрятанную в прозрачном отделении для визиток. — В твоей комнате такая же, — тихо бросил снайпер. — Расскажи о людях, которые здесь. — Так, — Годжо присмотрелся, переваривая мысль, что Сугуру посещал его комнату, когда его самого там не было, — это, вроде, Теучи, здесь командир, Нанами и Горо, второй снайпер из отряда. Слева, похоже, Наоки, тот, который пьёт. Ну и мы с тобой. Гето дернулся, будто его прошило током. — Это… — снайпер моргнул, а после ткнул пальцем в фигуру рядом с Сатору, — я? — А ты не узнал? Да, это ты, — мягко улыбнулся Годжо. — Это где-то второй год войны, мы были у какого-то города, уже не помню… — Черт, — Сугуру вдруг закрыл глаза руками и сложился напополам. — Все в порядке? — Годжо дернулся вперёд, тронув снайпера за плечо. — Голова немного болит и это… — Гето неловко дернул за край фотографии, — к этому я никогда не привыкну… — Я не хотел… — растерялся Сатору, — ты сам спросил… Сугуру запрокинул голову, с силой проведя ладонью по выступающему кадыку, а после ткнулся лицом в плечо Годжо, тяжело облокотившись ему на колено. — Сугуру, я не понимаю… — выдавил Шестиглазый. — Я тоже не понимаю, — едва слышно выдохнул снайпер. Гето лежал на его руках всем своим немалым весом, глубоко дышал и мелко вздрагивал, болезненно жмурясь. Его вид будил в памяти Сатору самые паскудные эпизоды, но зато он был снова живым, снова похожим на себя старого, снова преисполненным одному ему известными переживаниями, только как и тогда — поделёнными напополам между ним самим и Шестиглазым. Он был сильным, но незащищенным, отстранённым, но родным, растерянным, но таким чудовищно знакомым. Годжо, как тогда, гладил его по гладким тяжелым волосам, долго, минут десять, должно быть. А потом Сугуру поднялся сам, грузно оперевшись на белоснежное бедро Сатору, сел ровно, отвернувшись спиной к нему, тихо бросил: — Расчешешь волосы? Гето, кажется, был совсем потерян. Годжо размеренно прочесывал длинные пряди с таким спокойствием и сосредоточением, которых от него отродясь, наверняка, никто не видел. Так бережно он не прикасался ни к чему другому, только к Сугуру, к его антрацитово-чёрному шёлку волос, к огрубевшей за годы чуть тёплой коже. Была бы его воля — он замер бы в этом моменте на века. Ему так этого не хватало. Длинные пальцы Сатору легко скользили между прядками, не дергали, не причиняли и малой толики боли, зарывались ближе к корням, цепляя другие локоны, разглаживали, отделяли прочесанное от спутанного горячей водой. Гето было незнакомо это тепло. Просто тепло, от горячего источника по левое плечо, от белого-белого тела за спиной, от мурашек, пробегающих от головы к запястьям и щиколоткам. В жестах Сатору, в его так неподходящем вечно шебутному белобрысому парню умиротворении ясно читалось: такое уже было, или, как минимум, похожее. Гето пытался, но не мог ничего вспомнить, а чужое, фантомное ощущение «привычности» захватывало и его иррациональным теплом. Он не помнил и не знал наверняка, но верил, что это все уже происходило. Такое не берётся из ниоткуда. Несносный Сатору превращался в такие моменты во что-то пушисто-белое, с мягким расслабленным белым лицом и тонкими белыми волосами, влажно стремящимися к высокому лбу. Сатору вообще был весь белый-белый, словно обесцвеченный, и лишь глаза выделялись на лице ядовито-синими сияющими пятнами. Его обычные широкие жесты и манера неугомонно шевелиться, ерзать и болтать — исчезали, оставляя лишь полное погружение в процесс и чуть замыленный взгляд на волосы Гето. Сатору был весь в моменте, целиком сосредоточен на Сугуру. — Ты помнишь тех, кто это сделал? — тихо спросил Годжо, скользнув пальцами на шрам на лбу снайпера. В тоне его сквозило хорошо скрытое напряжение, но Гето его почувствовал, легко мотнул головой. — Я помню только сам топор. Он блестел на свету, — негромко отозвался Сугуру. — Точнее, только краешек лезвия блестел, остальной топор был грязным. — Это… топором? — голос Годжо стал пугающе глухим, а рука, зарывшаяся в волосы, сжалась едва ощутимо сильнее. — Да. Не знаю, за что конкретно, если ты хотел это спросить, — спокойно отозвался Гето. — Этот момент — одно из немногого, что я помню. — То есть все-таки есть что-то, что ты помнишь? — в глазах Сатору заискрилось нечто тёплое и надеющееся. Снайпер так и знал, что тот все ещё рассчитывает на его восстановление памяти, что было абсолютно неразумно, абсурдно, но это, почему-то, Шестиглазого ни грамма не интересовало. Гето прошёл через килограммы таблеток, месяцы терапии и километры электроэнцефалограмм, но это никак не помогло его голове начать вспоминать, и никакого места для надежды здесь не было. Но этот свет в глазах Сатору почему-то грел и Гето, поэтому он лишь скупо бросил: — Есть, но очень мало. Самым странным в эпизоде с топором для меня остаётся то, что я боялся этого удара до ужаса, хотя, по логике, я должен был чувствовать облегчение, потому что этот удар должен был меня убить, — Сугуру разоткровенничался неожиданно даже для самого себя. — Никто не гарантирует, что умереть легче, — тихо шепнул Годжо, уткнувшись носом в спрятанное белым халатом плечо Гето. — Я бы не выдержал, если бы узнал, что ты умер. — А я тебя даже не помню, — грустно усмехнулся снайпер. — И страшно, и смешно. — Когда мы тебя оставили там, я чувствовал себя, словно меня через мясорубку пропустили, — признался Сатору. — Избил Нанами… через два дня я туда вернулся с Нанами и командиром, они были против, но я сказал, что мне плевать, и я пойду один, но одного меня не пустили. Тебя не было, и следов внятных никаких тоже не было, только лужи крови, въевшиеся в землю. Мы обошли округу, ничего не нашли, а потом туда снова нахлынули враги, и нам пришлось уйти. Вокруг меня будто мир рухнул. Я чужих лиц не различал, не ел неделю, пока Нанами это не заметил и не начал насильно меня кормить. Для меня все потеряло свои краски, я уже не помнил, как жил до встречи с тобой, но жить, потеряв тебя, не мог. — Зачем ты так привязался ко мне? — недоуменно осведомился Гето. — Мы были знакомы до войны? — Нет, — коротко качнул головой Шестиглазый. — Не знаю. Так получилось, прямо с первых секунд нашего знакомства. Мы оба были сильно младше, тебе восемнадцать исполнилось лишь через месяц после начала войны, мне — через четыре. Мышц у тебя было меньше, а черты лица были чуть более мягкими. И стрелял ты классно, я поначалу взгляда оторвать не мог, когда ты кого-то выслеживал с винтовкой в руках. Ты выглядел как охренительный профессионал, будто всю жизнь так стоял и стрелял. Я тоже был талантливым, но такого впечатления никогда не производил. Нанами тобой тоже восхищался, говорил, что ты родился снайпером… — Да разве можно родиться для того, чтобы убивать? — дернул плечом Гето. — Тогда ты почти так же говорил, — мягко усмехнулся ему в плечо Годжо. — Чуть иначе: говорил, что убивать ненавидишь, и это единственное, почему ты не мог для этого родиться. — Я правда так не любил убивать? — Правда. Ты говорил, что нужно защищать слабых, а не уничтожать их. — Хм, — Сугуру задумчиво склонил голову к плечу, а после глотнул сётю прямо из горла. — Как насчёт ужина? А после можем заняться чем угодно, — улыбнулся Сатору. — Пойдём. Подумаю, что ещё хочу у тебя спросить. 


***

Семь лет назад

— Папа, а война и в Токио тоже будет? Тоджи коротко глянул на ребёнка, пристроившегося у него под боком. Мегуми в последнее время отказывался спать у себя и приходил в постель к отцу, да и вообще все время вертелся как можно ближе к нему. Видимо, война по-своему нервировала и его, потому он искал защиты возле массивной фигуры Тоджи. — Надеюсь, нет, — тихо хмыкнул Фушигуро, позволяя ребёнку ёрзать на его широком плече в попытке улечься поудобнее. — А Сатору убьют на войне? — Мегуми спросил это таким раздосадованным тоном, будто сам для себя в ответе уже давно был уверен. — Годжо сильный парень, нам стоит надеяться, что он выживет, — отозвался Тоджи, поправляя на маленьком тельце сына одеяло. — А нам не придётся воевать? — Тебе — точно нет, а я не планировал такого развития событий. — Но ты же взрослый и сильный, — шмыгнул носом мальчик. — А взрослые и сильные воюют. — Хочешь, чтобы я оставил тебя и ушёл на войну? — хохотнул Тоджи, подперев рукой щеку и глянув на ребёнка. — Я очень боюсь, — Мегуми шмыгнул носом ещё раз, а глаза заблестели от слез, — что ты уйдёшь, папа! И вдруг заплакал. Фушигуро вообще часто терялся в эмоциях сына: мальчик был довольно ранимым и чувствительным, в отличие от него самого, а на детский ум приходили разные странные мысли, из-за которых тот часто сильно переживал. Тоджи растерялся, но быстро поднялся, усаживаясь на кровати, и подтянул сына себе на колени, крепко обняв. — Сынок, ну ты же знаешь, у меня и без того сложная и опасная работа, — чуть мягче бросил мужчина, поглаживая плачущего сына по голове. — С каждым рано или поздно может что-то случиться, но я всегда буду стараться дать тебе все самое лучшее, и буду стараться быть рядом. Нечего распускать сопли на ровном месте… Мальчик поджал дрожащие уголки губ и схватился маленькими ладошками за широкие отцовские плечи. — А если будешь много плакать — я буду волноваться и ошибаться, а ошибки в моей работе дорого стоят, — ласково пожурил сына Тоджи. — Просто… — Мегуми всхлипнул, — по телевизору говорят, что солдат не хватает… — Они как-нибудь без нас справятся, солнце, — кривовато улыбнулся Фушигуро-старший. — Давай, успокаивайся и засыпай поскорее, а я буду рядом. Мальчик шмыгал носом ещё с десяток минут, расслабился в отцовских руках, прильнув щекой куда-то к массивной шее, а после сонно пробормотал: — А если надо будет помочь Сатору? Мы пойдём? Мужчина поклялся сам себе никогда не врать сыну. И пусть Тоджи прекрасно понимал, что когда платиновому мальчику Годжо нужна будет помощь — никто об этом заранее не узнаёт, он почему-то тихо прошептал: — Обязательно, мальчик мой, я пойду спасать Сатору. Это всего лишь война, она не имеет права помешать нам спокойно жить. Мегуми заснул через пару минут, Тоджи бережно снял его с колен, аккуратно уложив на кровать, глянул на экран телефона, стоявшего на беззвучном, и обнаружил несколько пропущенных от одного из старых знакомых из связных. Перезвонил, выбравшись на кухню. — Как жизнь? — Средней хуевости, дружище. Как у всех сейчас, — хохотнул в трубку знакомый. — Занят сейчас? — Не особо, — фыркнул Тоджи, закуривая. На ближайшие пару недель у него был запланирован только один сложный, но дорогой заказ на убийство. Преступный мир Японии не замирал ни на секунду, даже война не останавливала ту хаотичную деятельность, что покрывала подворотни. Разве что дельцов по части грубой физической силы стало меньше — почти все шестёрки ушли на фронт. — Есть разговор. Дело для профессионалов особо уровня. Вроде тебя. — Оплата? — поинтересовался Тоджи, выдыхая в приоткрытое окно кухни клубы дыма. — Скажу так, — знакомый на том конце провода помедлил, — ты сможешь больше не работать. Полагаю, никогда. — Издеваешься? — усмехнулся Фушигуро. — К черту шутки. Все серьезно, дружище. Но обсудить сможем только лично. Подъезжай сейчас. — Хорошо, — помедлив, бросил Тоджи. — Полчаса, и я буду. Мегуми он каждый день твердил указания на случай, если война настигнет Токио. Мол, если услышишь странные громкие звуки далеко — бежать к старушке-соседке, если звуки услышишь совсем рядом — прятаться в подвале дома, дверь никому не открывать, даже знакомым, если будут ломиться — забрать пистолет и спрятаться в подвале. Пользоваться пистолетом Тоджи его научил сам, даже специально купил для него предельно легкую модель — ГШ-18, контрабандный из России, втридорога. Так что оставить Мегуми было возможно, хоть и не хотелось. Тоджи натянул толстовку на голое тело, запер дом на все замки, прыгнул в личную «Тойоту», по вымершим улицам доехал до квартиры того самого знакомого за рекордные десять минут. Такео — старый связной, чудом доживший до пятидесяти, встретил его в аврале. Все ценные пожитки он собрал в сумки и чемоданы, явно приготовившись к побегу. — Куда? — скупо поинтересовался Тоджи с порога, едва пожав ему руку. — Куда будут летать, — хмыкнул мужчина, пропуская наемника в квартиру. — Пока не бегу, как почувствую, что совсем плохо станет — должен быть готов. — Как все, — равнодушно фыркнул Фушигуро, устраиваясь на видавшем многое диване. — Заказ не от меня, — перешёл к делу Такео, не размениваясь на любезности. — Чтобы найти нужного человека — передали всем, кто лишнего не пиздит. Я решил набрать только тебе. Других подходящих личностей я не видал. — Ха, вот уж не поверю, что среди твоих бесчисленных контактов не нашлось кого-нибудь подходящего, — ухмыльнулся Тоджи. — Не нашлось, — удивительно ровно кивнул мужчина, наливая им обоим коньяка на два пальца. — Мне подробностей не рассказали, знаю только то, что буквально по крупицам вытряс из старых контактов. Заказ поступил от одного из мафиози, связавшегося с вражеским управлением. Хотят ввезти через якудза сюда биологическое оружие, чтобы размотать японскую армию. Тоджи замер, не донеся бокал до губ. Не будь у него такого железного тренированного терпения — рука бы точно затряслась, а так он просто упёрся холодным-холодным взглядом в Такео. — Нужен посыльный, который заберёт бактерию и деньги у врага и передаст дальше. Соответственно, человек нужен очень профессиональный и надежный. Без принципов. Вроде тебя. — Риски? — чуть хрипло бросил Тоджи по привычке. — Как я тебе их тут оценю? — хохотнул Такео. — Операция уникальная. И сумма тебе положена уникальная. Восемь нулей, дружище. Тоджи медленно глотнул. Восемь нулей, сколько бы сотен миллионов йен там не было, действительно позволили бы ему никогда не работать, но это было бы форменным предательством. — Кто заказчик? — Я не знаю, — предсказуемо развёл руками Такео. — Я имел в виду не совсем это… — Фушигуро мотнул головой. — Кто из всех якудза взялся бы за предательство своей страны? Я не могу прикинуть ни одного. Ты же понимаешь, как далеко зайдет эта война, если мы потеряем хотя бы процентов пятнадцать армии? А это бактериологическое оружие, его не остановить по щелчку пальцев. Если перекинется на гражданских? Они ведь все не дураки, понимают последствия. — А, ты про это, — усмехнулся мужчина. — Ну, если тебе заплатят девятизначную сумму, то можешь представить, сколько получит организатор. А личность… насколько я понял — это кто-то из совсем молодых. Скорее всего даже младше тебя. — Кто в здравом уме будет доверять такое дело вчерашним школьникам? Они отдали организацию поставки байкерской банде? — криво усмехнулся Тоджи. — Дружище, я помню как ты брал заказы в свои восемнадцать на несколько миллионов в месяц, — Такео уселся на чемодан напротив наемника. — Они уже давно не школьники. Про заказчика говорят только, что он очень пугающий парень. И, видимо, довольно безбашенный. — Наглухо отбитый, скорее, — сухо брякнул Фушигуро. — У меня есть время на раздумья? — Две недели, — кивнул мужчина. — Сделаешь все, возьмёшь сына и сможешь свалить на все четыре стороны. — Ты хотел сказать «придётся свалить»? — хмыкнул Тоджи. — После такого здесь остаться не получится. — Насколько я знаю про твои дела — тебе и после того, что ты раньше делал, не стоило бы здесь оставаться. Но ты юркий парень. Во рту ощущался неприятный вкус горечи, но это точно было не от коньяка. Такео не придавал этому факту никакого значения, но этот заказ был не просто очередным заказом. Он в буквальном смысле доверял Тоджи верстку чужих судеб, вероятно — судеб нескольких десятков, а то и сотен тысяч людей. И будь ему сейчас лет двадцать — он и впрямь бы согласился, прикинув риски, а потом свалил с миллионами на руках. Но сейчас изнутри что-то неприятно грызло. Он своими руками может угробить собственную родину, кучу соотечественников. Восемнадцатилетнего Сатору в конце концов, который сейчас где-то в горячих точках пытался не попасть под пули, если вообще ещё был жив. Но если бы он отказался — заказ отдали бы кому-то другому, и было бы все то же самое. Тоджи уже жалел, что поехал — знание положило на него ответственность за чьи-то судьбы. Теперь, какое бы решение он не принял — он будет виноват. Кроме, может быть, одного варианта, только этого он почти наверняка не переживет. А с решением нельзя было опоздать, чтобы все не решилось без него. — Я дам ответ через пять дней, — задумчиво бросил Фушигуро, допивая коньяк. — Постарайся придержать заказ на это время. — Не думаю, что придётся держать, мало кому такое предлагают, да и все люди серьезные, все будут долго думать. — Никому не сообщай мое имя и никакой информации про меня. Я буду говорить с заказчиком сам. Скажешь чего лишнего — сам понимаешь, чем это кончится, — односложно хмыкнул Тоджи, поднимаясь с дивана. — Понимаю, дружище, — серьезно кивнул Такео, а после крепко пожал Фушигуро руку. — Сам понимаю, что дело — полная грязь. Но мы и так в грязи, а бабки не пахнут, так ведь? — Так, — эхом отозвался Тоджи. Почему-то у него было ощущение, что добром это кончиться не могло. Смерть буквально дышала ему в спину.