somebody that i used to know

Гето сидел на диване, мирно закинув ногу на ногу, спокойно перелистывая страницы, даже не придравшись к тому, что Годжо уже пятнадцать минут назад разлёгся рядом и за это время плавно перетек головой к нему на бёдра. Теперь он лежал, уткнувшись лицом снайперу в живот, один из локтей Гето расположился на его плече, а длинные ноги Шестиглазого покоились согнутыми вдоль всего дивана. Дыхание у Сатору было обжигающе горячим, и под халатом живот снайпера нагрелся, но он не сопротивлялся: Годжо так был в тысячу раз спокойнее, и очаровательно молчал. Гето заметил своё странное свойство: если он был рядом с Сатору, тот успокаивался, размягчался, становился почти… нежным? Что Годжо толкало на такие эмоции? Что за ураган бушевал в белобрысой голове? Сатору же просто вспомнилось кое-что времён войны, и теперь он лежал у Сугуру на коленях, пытаясь это все выбросить из головы. Там, у источника, когда Гето лежал у него на руках, сжимая кулаки, ему вспомнился, пожалуй, один из самых паскудных эпизодов.

Пять лет назад

В глаза ударил свет, едва Годжо те приоткрыл. Он зажмурился, зашарил по полу, на котором сидел, в поисках маски. Маску подала знакомая рука, успокаивающе скользнувшая по запястью, а тихий голос бросил: — Все хорошо. Я здесь, надевай. Сатору быстро привык к полутьме, оглядывая Гето покрасневшими глазами. У того было поцарапано лицо, но ран видно не было, а окружал их отсыревший каменный подвал. Здесь было отвратительно холодно, Сугуру внешне выглядел спокойным, ненатурально спокойным, а легкую нервозность мог заметить только тот, кто хорошо знал снайпера. Годжо знал его лучше всех, и отчётливо различал его замедленные движения, задумчиво-напряженный взгляд. Они попали в плен. Гето был в засаде, Сатору его прикрывал, весь отряд оставался в тот вечер в лагере в трёх километрах от них. На Сугуру напали в первую очередь, вырубили его, Годжо отстрелиться от врага не успел, зато успел запустить сигнальную ракету, которую точно заметили бы парни из отряда. Это было условным знаком, что их не планируют убивать, но нужна срочная помощь. А потом Сатору тоже вырубили. И теперь они очевидно были в плену. Непонятно было только, чего от них могли хотеть: их не было в лагере двое суток, они не принадлежали к командованию, о чем ясно говорила их форма. — Давно очнулся? — шепнул Годжо, крепче сжимая поданную руку. — Минут двадцать назад, — таким же тихим шепотом отозвался Гето. — Они сюда редко спускаются, я пока что не смог их посчитать. — Если их меньше десяти — точно сможем выбраться сами, если до пятнадцати — будет сложнее, но сможем попробовать, — резюмировал Сатору, утыкаясь лбом в плечо снайпера. — Черт. Неужели по нам неясно, что мы ничего не знаем? — Понятия не имею, зачем мы им, — дернул свободным плечом Сугуру, чтобы не потревожить Годжо. — Не убили — и слава богу. — Ты волнуешься, — подметил Шестиглазый. — Не стоит. Я запустил сигналку, мы либо выберемся сами, либо за нами придут. Главное, чтобы им на ум не пришла идея нас убить. — Она им уже на ум не пришла, даже при условии, что ты выпустил ракеты. Навряд ли сейчас они резко передумают. Просто есть множество других неприятных вещей, которые они могут с нами сделать. — Не будь таким пессимистом, — максимально мягко для пленного улыбнулся Сатору. — До того, как не посчитаем их — планировать что-то бессмысленно. — Одно радует, они не знают, на что мы способны. Мы же сильнейшие, — Годжо боднул лбом плечо Гето, будто огромный кот. — Мы выйдем отсюда. В конце концов, ты тогда мне обещал, помнишь? Сугуру медленно кивнул, а после опустил голову и бросил: — Мне кажется, мы вернёмся отсюда совсем другими людьми. Эта война изменит нас целиком и полностью. Мне иногда становится страшно от этой мысли. — Изменения неизбежны, — легко пожал плечами Годжо, — но мы могли бы не встретиться с тобой никогда, если бы не эта война. — Пожалуй, это почти единственное хорошее событие, — устало улыбнулся Гето. — Знаешь, я уверен, что давно бы умер, если бы не ты. Когда я шёл воевать — я шёл воевать за свою родину, но я бы так не держался за жизнь сейчас, если бы продолжал воевать ради этого. Это был мой юношеский максимализм, наверное. Но с тех пор, как я встретил тебя — я совсем не готов умирать. Мне есть ради чего бороться. Чтобы мы оба остались живы, когда это все закончится, — Годжо осторожно подхватил руку Гето и прижал к своей щеке, уткнувшись ему носом в центр ладони. — Я не могу остаться без тебя, и это мной движет. Сугуру улыбнулся одними глазами, очертив кончиками пальцев точёную линию челюсти Годжо. Этот высокий альбинос, невероятно красивый, хоть и красота его была сомнительной и мало соответствовала стандартам, говорил ему такие наполненные и трогательные вещи, что Гето иногда забывал, где они находятся, и где они, собственно, познакомились. За дверью послышались шаги, Годжо подобрался, поднимаясь на ноги, а Гето вырос следом за ним. Дверь открылась с мощного толчка и ударилась о стену, а в подвал ввалились пятеро с автоматами. — Руки вверх, чтобы мы их видели! Гето с Годжо переглянулись и подняли руки, напряжённо замерев. — Один из вас — сынок этой бляди? — шикнул стоявший впереди всех. Сатору дрогнул и напрягся ещё сильнее. — Какой бляди? — ровно вскинул голову Сугуру. — Годжо. Вашего министра обороны, который сейчас купается в золоте, пока мы здесь дохнем! — рявкнул мужчина. — Здесь такого нет, — постарался максимально спокойно ответить Сатору. — Ага, что ещё мне напиздишь? — тут же взбеленился солдат, подлетев к Годжо. — Я знаю, что один из вас — Сатору Годжо, сынок этого ублюдка. Шестиглазый перехватил его запястья в миллиметре от своей куртки, злобно оскалившись. Было ясно — они хотят отомстить, и он совсем не понимал, как справиться с этой ситуацией без последствий. — Это я. Я Сатору Годжо. У Сатору даже руки разжались от этого тихого, спокойного голоса Гето. Какого черта он творил? Он же должен понимать, что ничего хорошего за этим не последует. — Ты, значит? — солдат от Годжо метнулся к Сугуру и дернул его за растрёпанные волосы, запрокидывая его голову. — Вот ублюдок! Забирайте его! Он пожалеет, что не сдох в самом начале этой ебанной войны! — Стойте! — хрипло рявкнул Сатору. — Это не он Годжо! Это я! — Заткнись, белобрысый, пока не пристрелил! Ты явно не японец, и не похож на выблядка этого старого пидора, — прошипел солдат, заламывая руки Гето и выталкивая того из дверей. — Не дури, пожалуйста, — серьезно попросил его Сугуру, пока его волокли куда-то наружу. Годжо дернулся вперёд, но его грубо толкнули прикладом в грудь, и он отлетел к стене, бессильно глядя на то, как захлопывалась дверь за Сугуру. Что они сейчас с ним сделают? Осознание ударило по голове обухом. Он ведь сейчас просто принял удар на себя, чтобы Сатору не пострадал. И черт теперь знает, вернут ли его назад живым. Годжо дернулся в бессильной ярости и залепил ладонью по застарелой каменной кладке. — Блять, зачем?! — Сатору опустился назад и с силой оттянул свои белые волосы от корней. Конечно, он не был похож на отца, с его типичной японской внешностью, будучи альбиносом. Но если бы Сугуру ничего не сказал — может, ему бы и поверили. А теперь с ним точно что-то сделают. Главное, чтобы не убили, Сатору не пережил бы его смерти. Но если эти уроды причинят ему боль, а они причинят, изобьют, должно быть — Годжо лично проконтролирует, чтобы они все передохли в этом сыром подвале, причём мучительно, очень мучительно. Надо считать, чтобы составить план. Считать людей по шагам, и тогда он заберёт у них Гето и уничтожит их самих. Годжо замер, прислушиваясь к происходящему снаружи, силясь унять ярость и волнение, заполоняющие разум. — Ты спишь? — осторожно поинтересовался Сугуру, откладывая в сторону свою книгу. — А? Нет-нет, не сплю, — Годжо умело натянул на себя улыбку. — Будешь ещё пить? — А ты разогнался, я смотрю, — мягко улыбнулся Шестиглазый. — Давай. Выпью. Гето аккуратно приподнялся, налил им обоим, а после уселся назад, позволив Сатору улечься на его колени снова. Гето вернулся лишь спустя пятнадцать часов, по подсчетам изнервничавшегося Сатору. Тот подскочил, едва дверь скрипнула, а после Сугуру, со стянутыми за спиной запястьями, сделал два тяжелых-тяжелых шага внутрь, едва переставляя ноги по неровному полу. — Быстрее! — его толкнули в спину из проема, и снайпер всем весом упал на колени, сипло дыша. Дверь захлопнулась. Годжо был не способен пошевелиться ещё с пару секунд, оглядывая то, во что они превратили Сугуру. Разодранная в клочья нижняя майка, куртка отсутствовала, штаны Гето сжимал в руках, связанных за спиной, а по бёдрам расплывались подсохшие кровавые следы, все тело заляпано грязью, пылью, волосы распущены и превращены в спутанные колтуны. Крепкие руки, стройные обнаженные ноги покрывали сплошные синяки и ссадины, на лице расплывались несколько фиолетовых гематом. Гето попытался подняться на ноги, но не смог и пополз вперёд на коленях. Сатору сразу подлетел, разрывая толстую бичевку, связывающую натертые запястья, как Гето тут же высипел: — Не трогай… — Я… — Не трогай, — чуть громче попросил Сугуру, слабо потерев освобождённые затёкшие запястья, а после продолжил ползти вперёд, шипя от боли. Колени его были сбиты в кровь. У оцепеневшего Годжо начала медленно складываться отвратительная картинка произошедшего. Гето, тем временем, прополз вперёд, до стены, а там рухнул, дрожащими руками пытаясь натянуть армейские штаны. Выражение лица у него было таким, будто он готов был разрыдаться, но даже намёка на слёзы в темно-серых глазах не было. Глаза Сугуру были болезненно пустыми, а следом за руками тряслось все его тело. — Не трогай, — ещё раз высипел Гето, сворачиваясь калачиком на ледяном полу, — я грязный. — Что они с тобой?.. — Годжо передумал спрашивать, — черт, не говори, нет. Я их всех убью! — Не кричи, — глухо попросил снайпер, устраивая дрожащую ладонь под своей щекой. Эти ублюдки насиловали его, скорее всего — все те пятнадцать часов, что Гето отсутствовал. Он сейчас едва мог ходить. Сугуру и до попадания в плен не был в лагере двое суток, не ел, не спал, а теперь был будто живым трупом, выглядел так, словно хотел бы сейчас умереть. Это же был Гето, он наверняка молча терпел, сжимая зубы, пока ему разрывали тело, беря его против его воли. Сатору шумно втянул воздух, бросаясь к Сугуру, падая перед ним на колени. — Ты для меня не можешь быть грязным, что ты несёшь… — залепетал Годжо, нелепо шаря руками по плечам лежащего нелепым комком Гето. — Я, блять, эти мудаки… я их перебью всех… зачем ты соврал им? — Не говори ничего, — бесцветно выдохнул снайпер. — Мне больно, Сатору. — Как они посмели тебя касаться… — Годжо уронил голову, стягивая с себя маску, а после мягко приподнял Сугуру под плечи, укладывая себе на грудь. — Как я могу тебе помочь, где болит? Гето сдавил в руках куртку Сатору и повис в его руках безвольной куклой. А потом по его лицу потекли слёзы — от обиды, от боли, от унижения. Снайпер не плакал ни разу после первой серьёзной перестрелки, даже когда истекал кровью от ран, когда не спал неделями. Его уничтожили только что, отобрали даже его слабую тёплую улыбку. Годжо в движениях его дёргающегося кадыка чувствовал ком, стоявший у Гето в горле, и совсем ничем не мог ему помочь. Сугуру в тысячный раз полез его спасать, но в этот раз проиграл собственной самоуверенности. Гето только недавно насиловали, а он все ещё оставался тем уравновешенным снайпером, которого так полюбил Сатору: его гордость и терпение прослеживались в плотно сжатых губах, ровном изгибе бровей и собранном молчании. Гето даже не всхлипывал. Ему было плохо до одури, но он терпел, терпел ради Сатору, и соврал, подставившись, тоже ради Сатору. — Зачем ты это сделал? — у Годжо и самого слёзы навернулись на глаза, а кулаки сжались от злости на собственную беспомощность. — Я не мог позволить тебе оказаться на этом месте, — неровным, прыгающим голосом выдал Гето. — На каком «этом»? На моем законном?! — Сатору нелепо дернулся, сжимая плечи снайпера плотнее. — Они хотели видеть меня, это я должен был быть вместо тебя! — Чтобы они уничтожили тебя? А после этого ты ещё больше возненавидел их? — слабо улыбнулся Гето сквозь слёзы. — Уволь. Я не могу позволить себе так поступать с тобой. — Зато решаешь за меня, — Годжо весь затрясся от злобы, а голос его сорвался на визгливые нотки. — Ты не понимаешь, что теперь я чувствую себя виноватым?! Зачем ты меня спасаешь такой ценой?! Только не говори, что все хорошо, я уже вижу, что все пиздец как хуево! Гето с ответом не нашёлся, глянул на разъярённое, раскрасневшееся лицо Сатору, а следом только сильнее вздрогнул в рыданиях и едва слышно заскулил. Его нервная система теперь отказывалась хоть как-то поддерживать хваленое терпение. Сугуру плавно, но уверенно скатывался в истерику. Головой он понимал, что Годжо злится не на него и не из-за него, но нечто измученное в груди отказывалось реагировать на логику. — Меня не надо защищать, ты мне, блять, ничем не обязан! Сугуру вдруг сжался в комок, игнорируя руки Шестиглазого, а после сорвался на откровенный сиплый вой, закусив собственное запястье. Сатору замолчал, сведя брови к переносице, расширив глаза то ли в ужасе, то ли в ошеломлении. Такого Гето он не видел и даже не предполагал, что когда-то увидит. Его Сугуру, его терпеливый, спокойный, уравновешенный и храбрый Сугуру рыдал, как ребёнок, тяжело давя ладонью на мокрые глаза, пытаясь растереть по лицу слезы. Дрожащая линия губ искривилась во что-то ломаное, лицо пошло пятнами от давления, а все тело покрылось мурашками. А он на него ещё и орал, почему-то решив, что имеет такое право. Ведь, по правде говоря, он бы сделал для Гето то же самое, или что угодно куда более ужасное в его миропонимании. Эти бляди отымели его ради издевки, чтобы раздавить морально, чтобы отомстить за то, в чем не то, что Сугуру, представившийся чужой фамилией, а даже сам Сатору не виноват! Годжо заполошно обхватил Гето за плечи, тут же начав судорожно целовать солёные щёки снайпера, лепеча себе под нос какие-то никому не нужные извинения и успокаивающий бред. Он целовал его, пока Сугуру уворачивался и хрипел, что он грязный, и что ему нужно сначала отмыться от грязи и от чужих прикосновений, целовал, и понимал, что это навсегда изменит Гето. Изменит, как за три года не изменило ничто. Сатору ломался тысячи раз и восстанавливался заново, а снайпер терпел с удивительной устойчивостью все, что у них творилось. Его, Годжо, оплот здравомыслия, сохранялся внутри такого твёрдого и умного Гето, но сам снайпер был разрушен почти до основания. — Я люблю тебя, больше, чем свою жизнь. Люблю сильнее, чем люблю мир, — горячечно шептал Сатору, целуя измазанную в чем-то кожу очаровательно изящных запястий. — Мне не нужно ни причин, ни оправданий. Только держись, а я буду стараться держать… Гето хрипло, надрывно рассмеялся в его руках. Глотнул воздуха судорожно, и расхохотался ещё раз. — Тебе же больно, почему ты смеёшься? — взвыл окончательно растерявшийся Шестиглазый. — Да потому что я совсем не понимаю, за что ты так меня полюбил, — сквозь хриплый смех выдавил Гето. — Мне не нужна причина. — Мне нужна. И не причина, а оправдание, — Сугуру вздрогнул на изломе. — Для себя самого. Годжо только сейчас заметил выкрученный в неестественное положение и так больной сустав чужого запястья. Через день Сатору выносил на руках бессознательное тело Сугуру. Тому, кто принёс им флягу с водой, брезгливо бросив ту в подвал, он свернул голову голым руками, быстрее, чем мужчина смог вскрикнуть, забрал автомат, а остальных расстрелял с особой жестокостью. Гето отчего-то не приходил в сознание после того разговора, а потому Годжо нёс его на руках, укутанного в его куртку, молясь, чтобы старый Сугуру вернулся не переломанным, снова начал улыбаться без ноток истерики. Гето с тех пор почти не улыбался, а глаза его слегка растеряли в цвете, едва заметно помутнев. — О чем задумался? — не отрывая взгляда от книги, бросил Сугуру. — Да так, — неловко отмахнулся Годжо, отгоняя воспоминания куда подальше. — А судя по лицу — ты думал о чем-то чрезвычайно неприятном, — скупо хмыкнул Гето. — Даже не заметил, что я на тебя смотрел почти пять минут. Ты точно ничем не болен? — Точно, — постарался мягко улыбнуться Сатору. — Как насчёт открыть вторую бутылку? И, может, в карты? В покер, можно без ставок. — Я тебя обыграю, — усмехнулся Сугуру. — После переезда в Японию я много играл в покер с кланом и клиентами. И играть без ставки — неуважительно к игре. — На вопросы? — предложил Шестиглазый. — Будет чуть веселее. — Хорошо, — Гето согласился с усталым вздохом, скорее для вида. Сугуру разложил непонятно откуда добытые карты, пока Годжо разливал им сетю, а после оба взяли карты в руки. Под конец кона Гето вскрылся, весело усмехаясь, а после опрокинул очоко. — Я же говорил, что выиграю. — Отыграюсь, — фыркнул Годжо, которого в покер давным-давно учил играть Тоджи, проведший, казалось, половину своей жизни в казино. — Спрашивай. — Почему не свалил отсюда до начала войны? Уверен, у тебя были возможности, — коротко поинтересовался Сугуру, наливая ещё, пока Сатору раскладывал на правах проигравшего. — У меня была не самая хорошая жизнь, как бы не могло показаться. Сбежал из дома в принципе я из-за сложных отношений с отцом, а решил не сбегать из страны потому, что чувствовал на себе какую-то ответственность за страну и за людей здесь, — Шестиглазый задумался на пару секунд. — Я думал о близких мне людях, и просто об обычных гражданах, и мне казалось, что мне нужно их защищать, потому что у меня есть такая возможность и способности для этого. Как-то так наверное. — Принято, — кивнул Гето, выпивая ещё очоко вместе с Годжо. Следующий кон закончился победой Сатору, к удивлению Сугуру. — Твой любимый цвет? — А ты разве не знаешь? — приподнял брови Гето. — Знал, но что-то могло поменяться. Снайпер погрузился в мысли на целую минуту, а после выдал: 
— Зелёный, наверное. — Принято, — улыбнулся Годжо. — А какой был? — тут же поинтересовался Сугуру. — Сначала выиграй, потом спросишь, — хихикнул Сатору. В этот раз Гето, казалось, играл внимательнее. Сощурившись, поглядывал своими темными глазами поверх собственных карт, и таки выиграл, держа на руках стрит против двух пар Годжо. — Так каким был мой любимый цвет? — Таким же, — аккуратно усмехнулся Сатору. — Я же говорил, не настолько ты изменился. Гето лишь неопределённо хмыкнул, раскладывая следующую партию, попутно осушая очоко. И следующая партия оказалась за Сатору. — Твой подельник, который решил тебя убрать. Почему он вдруг решил так поступить? Сугуру тщательно подбирал слова, прежде чем заговорить. Он видел отношение Шестиглазого к нему, и всему, что с ним происходило, и прекрасно понимал: узнай тот, что это из-за его появления Гето начали подозревать — обязательно бы загнался по этому поводу. Годжо и так был уверен, что во всех бедах Сугуру виноват он, и находить этому подтверждение было бы глупо. — Он в целом всегда был весьма беспринципным и скользким типом, очевидно, за все время нашего знакомства так и не убедился в том, что я не вру про свою потерю памяти. А тут ему просто предоставился удобный шанс меня убрать, вот он, видимо, и решился. Мою смерть бы списали на цель, которую я должен был убрать в тот день. — Работал-работал с тобой — и вдруг решился? — Мы не общались сильно близко, — коротко пожал плечами Гето. — Я не знаю, что им двигало и что было у него в голове. Стоило надеяться, что в это Годжо поверит. Сатору ничего не сказал, только распил очередную, протянув вторую Сугуру. Следующий кон вновь взял Годжо, начавший изрядно хмелеть, как, собственно и Гето. — О чем первом ты подумал, когда очнулся? — О том, что очень душно, — взгляд снайпера упёрся в пустоту, стал мутным, как обычно бывает, когда человек сосредоточенно пытается что-то вспомнить, — май в Португалии жаркий. Потом я осматривался, пытался понять, где я. Я плохо помню первые дни, как и говорил. — А о том, что не помнишь своё имя? — Это я понял только тогда, когда меня начали спрашивать об этом врачи. — Окей, — кивнул Годжо, чуть косо наполняя очоко. В следующую партию Сугуру собрал флеш рояль, и такое везение толкнуло его на решимость задать вопрос, который он думал задать уже довольно давно. Но перед этим он выпил. — В каких мы с тобой были отношениях?

***

Три года и три месяца назад

Годжо курил на лестнице в госпитале, хоть за это на него и ругались медсестры. Не возникали там только на курящий персонал: это для них, военных, война закончилась, а измученные врачи все ещё усиленно расхлёбывали последствия, в лице раненных, запущенных, измученных солдат. — Бросай курить, тебе не идёт, — негромко попросила Сёко, незаметно материализовавшись рядом с ним. Годжо промолчал, потушил окурок, закурил новую. Гето на войне курил то, что попадалось под руку, но говорил, что любил именно эти сигареты: крепкие, толстые, вишнёвые с белым фильтром. — По телевизору скоро должны показывать казнь твоего отца. Может, тебе и неприятно будет на это смотреть — но иного шанса попрощаться с ним у тебя не будет. Годжо помнил, как они сюда пришли. Сами, на своих двоих — никто не собирался подбирать четырёх никому не нужных солдат из большого, когда-то, штурмового отряда. Убивать было некого — врага почти не осталось, ярость Сатору схлынула, и он понял, что кроме неё у него ничего не оставалось. Сил идти не было, местами Нанами тащил его за собой волоком. А когда они пришли, вошли в погрязший в хаосе госпиталь, в котором, будто по дурацкой иронии судьбы работала Сёко, та выскочила им навстречу, едва рассмотрев знакомые лица. — Боже, живые, я молилась за вас, хотя не верю в бога, — выпалила взмыленная Иери. Синяки под глазами у неё почернели, а лицо осунулось, будто ей было не слегка за двадцать, а все сорок. — Скажите уже Гето, чтобы бросал оружие, которое он там тащит, чертов крохобор, — усмехнулась она, сдувая пряди со своего усталого лица. — Гето… — Нанами, волочащий обессилевшего Сатору под локоть, сглотнул. — Его больше нет с нами. Сёко замерла на несколько секунд, бегающими глазами оглядывая повисшего в чужих руках Годжо, Нанами, с залёгшей измученной и извиняющейся морщинкой между бровями, а после ее лицо вдруг искривилось, когда взгляд остановился в итоге на Сатору. У того дрожали уголки губ, а глаза были абсолютно пусты. Годжо раньше думал, что такие суровые, сильные внутренне люди, как Сёко, не могут плакать в принципе. Он передумал, когда увидел, как буквально на полминуты по ее лицу поползли крупные слёзы, которые она смахнула, опомнившись, а после спрятала лицо в воротнике халата. — Пойдёмте, — хрипло выдохнула она, приподнимая Годжо под вторую руку, утешающе прижимаясь боком к его измазанной в земле и крови форме. С того дня они лежали здесь уже три недели: старые незажившие раны были почти у всех, и их старательно правили врачи. — Годжо. Иди к своим, они все собрались смотреть. Они переживают за тебя. Если бы Иери не схватила его за руку — он вряд ли бы встал и пошёл бы в палату. Вокруг небольшого телевизора собралась половина госпиталя. Нанами принял ладонь Годжо из рук Сёко, перехватив в свои руки, усадил его на койку, рядом с собой. Сатору невидящим взглядом глядел в маленький экран с рябью, где его отца вели на расстрел на главной площади Токио. — Последнее слово приговорённого, — прошумел вперемешку с помехами журналист государственного канала. — Я искренне, — отец на экране развернул листок, — соболезную всем гражданам, кто потерял в недавней войне близких им людей и искренне раскаиваюсь в содеянном… Он говорил это тем тоном, каким обычно декларировал приказы своей прислуге дома: скучающим, наплевательским. Он стоял перед расстрелом, читал это последнее слово, наверняка написанное многочисленными юристами, но не чувствовал ни слова из сказанного им. — Я осознаю, что своими словами не смогу уменьшить боль от утраты… Среди военных, собравшихся в палате, покатились шепотки: почти все, сидевшие здесь, потеряли в этой войне если не все — то очень и очень многое. Нанами уложил свою тяжелую руку Годжо на плечо. — Не смотри, если не хочешь. — Мне плевать, — глухо отозвался Сатору. — Мне давно плевать на него. Он должен был умереть рано или поздно. — Сатору… От экрана раздался глухой выстрел. Годжо тут же поднялся на ноги. Ему не было никакого дела до расстрела отца. Он был сомнамбулой, а все его мысли занимал один единственный человек. Спустя неясное количество времени, — Шестиглазый не запоминал дни и часы, — Нанами тряхнул его за плечи, сообщив: — Я поеду в архив. У меня сестра должна была переехать во время войны, но я не знаю, куда. Буду ее искать. Тебе нужно про кого-нибудь спросить из твоей жизни до войны? Годжо не сразу понял, чего от него хотят, но взгляд его спустя пару минут приобрёл осмысленность, и он медленно, заторможенно отозвался: — Тоджи Фушигуро. Узнай, где он. Это был единственный человек, которого Сатору был готов видеть. Нанами кивнул и уехал, а позвонил лишь через пару часов, глухо бросив: — Фушигуро Тоджи числился пропавшим без вести спустя примерно полгода от начала войны. Спустя еще полгода его признали погибшим. Мне жаль, Сатору. Могу я для тебя узнать про кого-то ещё? Слова доходили до сознания Годжо отвратительно медленно. Как? Тоджи, этот человек-скала, умер? — Не буду тебя отвлекать, — после продолжительного молчания с другого конца провода, попрощался Кенто. — Стой! — вдруг хрипло гаркнул Шестиглазый в трубку. — Фушигуро Мегуми! Узнай, где он! Это очень важно! Если следом за Тоджи ушёл бы его маленький сын, очаровательный мальчишка, Сатору бы точно не стерпел. Где он сейчас? Как он прожил это время без отца? — Хорошо, — на фоне послушался неразборчивый шум. — Фушигуро Мегуми… так… Годжо замер, чувствуя, как в груди впервые после потери Гето все трепещет. — Воспитывается в детдоме. Восьмом. — Дай адрес, — облегченно выдохнул Сатору в трубку. — Ага, — Нанами продиктовал адрес, который Годжо постарался запомнить за неимением того, куда можно было бы его записать. — И ещё… я подал заявку на Сугуру, как на без вести пропавшего. Мы ведь не видели тела… Надежда ещё есть. — Спасибо, — шепнул в трубку Годжо. — Я его найду. Он не мог умереть. Он мне обещал.