А на том берегу...

Утром все воспоминания казались досадной глупостью, так что Саша твердо решил им не поддаваться. Поэтому, невзирая на головную боль, сделал гимнастику, принял холодный душ и докрасна растерся полотенцем. Побрился. Осмотрел себя в зеркало внимательно, и остался доволен. Уже 30, не мальчик давно, но форму держит, не поддался соблазну, не расплылся, не засоловел как некоторые. Как был в юности строен и гибок, так и остался, волосы рыжие в красноту, глаза зеленые, и редкое сочетание: черные ресницы, брови и белая кожа, ни единой веснушки. Шофера вызывать не стал, сам сел за руль. Свой автомобиль Саша любил, вот и сейчас на мерное урчание мотора в душе отозвалось что-то мальчишеским восторгом. Мурлыкал себе под нос на французском «Арию тореадора». Глупости! Все глупости! И было от чего вчера так распускаться… Мальчишка не той масти! Право слово — пустяк какой. Можно съездить к училищу с проверкой, так ему целый табун пригонят, выбирай — не хочу! Не в мальчишке дело, сказал он себе, просто последние месяцы пришлось повертеться, чтобы не попасть под очередную чистку. Многие из его коллег, кто поглупее, неуступчивее, не сообразили вовремя, что курс у корабля поменялся. Не восемнадцатый год давно, не двадцатые. Старые лозунги и былой пыл не ценятся. Прямолинейность большевистская тоже давно перестала быть достоинством. Гибче надо быть. Гибче. И уж в гибкости и изворотливости Саше равных не было. Ах, какое это искусство было: и в большие начальники не выбиться — уж больно часто они сменяют один другого — и мелкой сошкой не прозябать. И прослыть преданным товарищем, но и дать понять, что он еще и человек понимающий. Так что, когда и сам недавний начальник Тоцкого, и сослуживцы его вдруг как-то оказались под следствием, он просто сменил круг обязанностей. Кто новый начальник, он еще не знал, но не сильно по этому поводу волновался, к любому можно подход найти, нужный правильный ключик подобрать. Не больно хитра наука на самом деле! Так что в свой кабинет пришел в приподнятом настроении, призраки прошлого более не тревожили, а вид кабинета с огромным окном, столом, покрытым солидным зеленым сукном, как всегда поднял настроение. Провел ладонью по плотной зеленой ткани, покрывающей темное дерево, постоял у распахнутого окна, пытаясь понять, что не дает ему возможности насладиться этим прекрасным днем? Пожалуй, не будь он так рационален, так расчетлив, наверное, подумал бы о предчувствии, но Саша в такие глупости не верил, а потому решил, что ему просто нужен хороший отдых. Ровно в 8:00 Тоцкий вошел в кабинет майора. Невысокий, полноватый, с болезненно бледным мучнистым лицом, майор мог быть на удивление обаятельным. Вот и сейчас заулыбался, похлопал по плечу дружески. Тоцкий тоже заулыбался, по плечу хлопать, конечно, не стал. Панибратства майор не любил. — За проявленное понимание хвалю… — Тоцкий только кивнул скромно. Именно его точные и своевременные показания помогли снять особо уполномоченного Серебрякова без шума и волокиты. — С новым начальником проблем не будет… — и тут в улыбке майора почудилось Тоцкому что-то тревожащее. Но ни обдумать это, ни даже осознать полностью не успел, потому что в дверь постучали. — Входи, дорогой, входи…- теперь на лице майора Тоцкий совершенно точно увидел злорадство, и снова тоскливо сжалось сердце. — Ну вот, капитан. Твой новый начальник. Как добрался? — Спасибо, с ветерком домчали, — Ответил вошедший, и Саша перестал дышать. Сердце не билось, не перегоняло кровь по венам, замерли легкие, но на лице улыбка и тренированное долгими годами лицо осталось непроницаемым. В кабинет вошел Даниил Волков. Пока шли по коридору, молчали, оно и понятно — кто ж о личном или рабочем в коридоре говорит. А Саша думал: знает или нет? Все указывало на то, что не знает! Знал бы, какую роль разлюбезный друг Саша сыграл в его аресте, разве улыбался бы так спокойно? Жал бы руку? Набросился бы при встрече и зубами в глотку впился. Рубашка неприятно липла к спине, так что Саша незаметно повел плечами. Они пришли в его кабинет, и тут наконец Волчок глянул на него по-настоящему, без фальшивого официального дружелюбия. — Ну, здравствуй, Лис… — и такой у него вид стал, что у Саши сердце защемило. — Здравствуй! — он шагнул ближе и развел руки в стороны, и Саша неожиданно для себя тоже шагнул навстречу, принимая эти объятия. — Волчок! Живой! Живой! Я и не надеялся, что увидимся… Ты даже не представляешь, как я… что я…- что и как — решил не уточнять пока. Мало ли какие обстоятельства вскроются. — Это ничего. Главное, что снова вместе! — к удивлению, Саша почувствовал жжение в глазах, заморгал… — Как же я скучал! тосковал! У меня ведь ближе тебя никого не было! Тут Волчок отстранил его от себя, но отойти не позволил, держал за плечи. Смотрел в лицо знакомым внимательным ищущим взглядом. — Надо же… — сказал он, и провел костяшками пальцев по Сашиной скуле, — Совсем не изменился — точь-в-точь такой же, как помню… — Я тебя тоже вспоминал, — Саша попытался улыбнуться, но не смог. — Все время… Честно… Волчок вздохнул, а потом обхватил Сашино лицо ладонями, нагнулся, теперь их лица были совсем рядом, Саша ощущал аромат кофе и сигарет, и мятную зубную пасту в чужом дыхании, видел темные крапинки в серых глазах. — Скажи мне. — Задумчиво проговорил Волчок и нахмурился, — Скажи… — Что? — Я и правда до такой степени похож на идиота? — Ни ответить на вопрос, ни осмыслить его Саша не успел, потому что правая сторона лица вдруг взорвалась болью, а во рту стало солоно. Он ошарашенно заморгал, не понимая что случилось, не в силах поверить, что это Волчок его ударил, даже не разозлился, не ударил в ответ, не приготовился парировать удар, а только ошеломленно улыбнулся окровавленными губами, и в этот момент его жестоко ударили в живот, выбивая дыхание, а потом еще и еще. Он рухнул на колени, но упасть ему не дали: ухватили за шкирку, встряхнули, так что жесткий накрахмаленный воротник врезался в горло, потом ударили по лицу, и еще раз… Наконец отпустили, позволяя рухнуть на ковер. Саша зашелся кашлем, отбитые ребра жгло огнем при каждом вдохе, но кислорода не хватало, и Саша пытался дышать неглубоко… «Он сломал мне ребро. Сломал, и осколок сейчас воткнется мне в легкое или уже воткнулся… " Над головой прозвучали шаги, потом звякнуло стекло. Отошел передохнуть, попить воды. Саша заставил себя собраться и подумать. Первое. Волчок все знает. Все знает… Что ж… Он поднял голову, приподнялся, опираясь на руки. Волчок жадно пил воду из граненого стакана. — Я понимаю… Честно, понимаю… я заслужил… — от неосторожного движения снова полыхнула режущая боль в боку, и Саша прикусил губу, пережидая. Волчок отставил стакан, подошел. Саша смотрел на блестящие носы форменных сапог и ему вдруг ужасно захотелось сплюнуть на них кровью… Но самоубийственный порыв пришлось сдержать. Он поморгал, позволяя навернувшимся от боли слезам вырваться наружу, поднял голову. — Я заслужил даже больше… Тот выбор, что мне пришлось сделать… Ошибку, что я допустил… Ты даже не представляешь, как я себя винил… Сколько раз я приходил домой и ствол к виску… А потом думал, что может я еще могу сделать хоть что-то… для тебя… и продолжал жить дальше… Над его головой удивленно присвистнули. Потом Волчок присел на корточки, двумя пальцами приподнял за подбородок Сашино лицо, всмотрелся с насмешливым восхищением: — Вот же хитрая ты сука! Я всегда это знал, но и не представлял насколько ты изворотливая тварь! То есть ты сейчас мне втолковываешь, что это ТЫ страдал и мучился? Что сдохнуть хотел? Что живешь только ради меня? Надеялся свидеться? Пальцы сдавили лицо, и Саша подумал, что сейчас треснут скуловые кости. Он молчал, любой ответ был бы ошибкой. — Ну так представь себе, я тоже! Страдал! Мучился! — пинок под ребра. Еще один. — А уж сдохнуть хотел сколько раз! Вены себе перегрызть! — Он ухватил Сашу за волосы на затылке, и почти черные сумасшедшие глаза были теперь близко-близко. — Вот только очень хотел тебя увидеть, друг мой единственный и верный! Только ради этого и выбрался! Саша не выдержал, забился, вырываясь, Волчок удерживать не стал, отшвырнул от себя, позволив свернуться на полу, переждать, пережить. Отошел, снова налил себе воды, потом сел в кресло, закурил. Наблюдал за скорчившимся на полу Сашей. В воздухе запахло ароматным табачным дымом, захотелось курить и воды. Казалось, один глоток, одна затяжка, и можно будет собрать суетливо скачущие мысли, все обдумать, все решить. Саша сел, с трудом привалившись к стене, поднял глаза на развалившегося в кресле Волчка. — Хорошо устроился. Кабинет новый? От прошлого начальника? С ним ты ту же схему использовал? Какая же ты все-таки сука… продал меня за это вот все? За квартирку? За дачу? За паек пожирнее? Саша мотнул головой: Нет. Не за это. Я просто выжить хотел! Неужели ты не понял, что сейчас по-другому нельзя? Сейчас только так и можно! — но не сказал — Волчок не поймет. — Как ты это объяснишь, — вырвалось у него. — Это все… Волчок вдруг расхохотался, без злобы, а будто ему и правда весело. — А ты не понял, да? Не понял, почему меня год спустя из лагеря вытащили? Главному нужен козел отпущения, если что-то пойдет не так, вот я и пригодился. А я взамен попросил тебя. Всего. Целиком. И знаешь, что? Он и торговаться не стал, отдал, как ржавую копейку! Саша наконец отдышался, притерпелся к боли, и когда Волчок шагнул к нему, хоть и постыдно поздно, но вспомнил об оружии, протянул руку к кобуре, медленно, напоказ расстегнул. Волчок остановился в паре шагов, смотрел с холодным веселым интересом. — Вот как? — спросил он, но видно было, что нацеленное на него оружие ничуть не пугает. — Довольно! — Саша сплюнул кровь. — Давай поговорим? Я все объясню… Я… В глазах Волчка вспыхнуло угасшее было бешенство. — Ты, Лис, лучше молчи… Если не хочешь, чтобы я оторвал твою хитрую голову прямо сейчас. — Помолчи. И послушай. В другой раз Саша бы смог, конечно смог бы найти нужные слова, но сейчас снова вспыхнула огнем боль в боку, его мутило и оружие в руке казалось непривычно тяжелым, так что он просто кивнул. — Я, Лис, много думал… О том, что случилось… Как же так? Почему я? И многое понял. На многое трезвым взглядом взглянул, но это не интересно сейчас… Не то место, не то время… И о тебе думал, куда ж без этого… — он посмотрел на Сашу, — Там, куда ты меня отправил, если не думать чем-то хорошем… о чем-то красивом — с ума сойти можно. Вот я о тебе и думал. Потому что не было в моей жизни ничего прекраснее и лучше, чем дружба с тобой. Чем ты. Саша замер, ошеломленный этой откровенностью, высказанной так просто, так буднично. — Волчок… — Я же сказал — молчи! Волчок прошелся по кабинету. — Раньше-то сам себе признаться не мог, смотрел на тебя — и сердце замирало! И думал, какая же я… Вот ведь товарищ мой! Самый верный! Самый честный! А я о нем такие сны вижу. А сейчас, веришь, и думаю спокойно… и говорю… А знаешь почему, Лис? И таким стало ожесточенным и незнакомо жестоким его лицо, что Саша только мотнул головой — не хотел он этого знать, хотя представлял, конечно. Только без подробностей. — Это ведь люди любят, чувствуют, стесняются, стыдятся, а там все человеческое из тебя вышибают, там в тебе человека не видят, да и не нужен там человек! Человеки — первые и сдыхают. А выживают звери! Я сначала этого не понимал, Лис. Все за человека в себе цеплялся, а вся моя человечность, все мои чувства — это ты был. Всегда ты! Волчок рассмеялся, весело и искренне, так что Сашу снова холодом продрало. — А я за тебя переживал, спать не мог! Что я, думал: я-то привычный, выдержу, как там дружок мой закадычный, Сашенька. Как с ним охранники… А если надерзит? Знаешь, Лис, как особо дерзких наказывали? На ночь к уркам в барак отдавали. Они такого к столу привяжут и пользуют всю ночь. — Волчок криво усмехнулся — сначала живого, потом мертвого… Редко кто до утра дотягивал. Так я на коленях, веришь? На коленях был готов стоять, все подписал, лишь бы мне про тебя рассказали, где ты, да как ты! Иногда думаю: лишь бы живой был! А потом слышу хрипы или увижу, как измываются над кем-то и надеюсь, что мертвый ты уже. И сам себя ненавижу за эти мысли, — он поднял на Сашу страшный темный взгляд. — Ох, как ненавижу! И думаю, что кинусь лучше на охранников… пусть пристрелят или собаками затравят… это дольше, конечно, да все равно уж… Меня твоя судьба заботила даже больше чем вопрос, кто ж на меня донос-то написал! Там старичок один был… Профессор философии. Фарианов… Забавный такой… Он все со мной говорил… О разном. О боге, о политике… интересно ему было. Я же, говорит, вижу, что не простой вы человек. Книгу собирался писать… Чудной! А мне стыдно стало: старикашка, на чем только душа держится, не унывает, планы на будущее строит! Будущее у него, видишь ли, будет! А я лоб здоровый! Собираюсь с жизнью счеты свести. Ну так мы с ним и беседовали, я ему про себя все и рассказал. А он мне про тебя рассказал. Саша подобрался. — Все так просто, да, Лис? Кто рядом был все время? Планы мои знал? Мысли? От кого я ничего не скрывал? Ты. Ты ведь вертел мною, а я, дурак, ничего не замечал, не понимал, верил. Волчок снова рассмеялся, и снова Сашу царапнуло этим смехом, как осколками стекла. Теперь он понял наконец, что ему так не понравилось, что его так насторожило во взгляде Волчка, показалось странным, новым. Не было там больше любовного дурмана, изумленного восхищения, к которому он привык. Это был трезвый холодный взгляд исследователя, который видит объект изучения целиком и полностью, видит все пороки, все недостатки, не получится человека с таким взглядом обмануть или запутать. Саша прикрыл глаза, пережидая уже не физическую боль, а горчайшее разочарование от того, что закончится для него все так рано! И так нелепо. Но уж он-то над собой измываться не позволит, спасибо Волчку за красочный рассказ. Ни в лагеря, ни в допросные не пойдет. Саша снова поднял оружие, но не стал направлять на Волчка — приставил к виску. — Ну и чего ты хочешь? Поквитаться? Отправить меня в клетку? Не получится. Волчок смотрел серьезно. Без прежнего бешенства. Видимо, выплеснул все. — А хочу я того же, что и прежде. Тебя, Лис. Это было неожиданно. Саша замер, потом почесал зазудевший висок дулом: — Убить меня? Или на свои нары отправить? Уже сказал — не позволю! — он попытался вспомнить молитву… Ну хоть одну, ходил же сто лет назад с маменькой в церковь… Отче наш… Как там дальше-то было? Большевики Бога отменили, но кто знает, а вдруг? Вдруг?! — Зачем убить? Я хочу тебя. Как и раньше. Только теперь все будет честно, знаю, какая ты тварь. Молитва никак не вспоминалась, проклятая. Умирать отчаянно не хотелось. Обидно! Саша вопросительно посмотрел на Волчка — Мне нужен заместитель, помощник, правая рука — вот это все ты и будешь. Плюс обязанности секретутки. Многоцелевое использование, так сказать, будем экономить ресурсы Родины. — А если нет? Волчок растянул губы в улыбке: — А тогда придется рассказать товарищам, что ты не из честной рабоче-крестьянской семьи, а выродок буржуйский. И фамилия у тебя другая. И знаешь… А может, ты вообще шпион, с такой-то родословной? А? Что скажешь, граф Стоцкий? Говорить Саша ничего не стал, и Волчок, удовлетворенно кивнув, продолжил: — Будешь ублажать без капризов и выкрутасов. Как свистну, так в нужную позицию и станешь. Позже Саша не раз и не два убеждал себя, что поступил разумно и правильно, что не для того он выживал, когтями и зубами цеплялся за жизнь в страшные годы бродяжничества, чтобы вот так запросто с легкостью поставить точку. Говорил себе: если бы речь шла о камере, аресте, унизительных допросах, бессмысленном и животном существовании в лагере, он бы не колебался ни секунды. Принял бы проигрыш достойно. Но Волчок не дал ему такой возможности, с чуждым ему ранее иезуитским коварством лишил его такого исхода. Просто приоткрыл в, казалось бы, глухой стене заманчивую дверцу. Вот он, путь! Вот возможность выскользнуть из лазейки. И Саша с его жизнелюбием, с его страстью ко всему красивому, вкусной еде, красивым вещам, плотским удовольствиям не мог не воспользоваться, не мог не попытаться… И за этот выход, за лазейку эту Саша был благодарен Волчку и одновременно ненавидел его, как никого на свете. Он сидел на полу, висок все еще холодило дуло, но оружие казалось все тяжелее и тяжелее, а свет за окном все ярче, и небо все синее, и так задорно сигналили автомобильные рожки, и аромат кофе был таким бодрящим… И казалось все невозможнее, все нелепее совершить задуманное. Он и не заметил, как опустил руку. — Я так и думал, — в глазах Волчка появилось и тут же пропало нечто похожее на сочувствие. «Ну что такого он сделает? Ну, побесится немного… Он отходчивый… Выскользну. Переиграю.» Саша был уверен, что уж кем-кем, а Волчком, даже этим новым, незнакомым, управлять получится. Со временем. — Согласен, значит? — Саша кивнул, и, поморщившись, ухватился за стул, чтобы встать. Подумал, что надо поехать к себе, вызвать доктора, выпить обезболивающее, отдохнуть… — Не вставать! — команда прозвучала резко и жестко, и Саша чуть не оглянулся, чтобы посмотреть, кому это. Потом понял: ему. Волчок смотрел зло, не наигрался еще. Не отошел. Прошелся по кабинету, указал на широкий кожаный диван: — Ты всегда любил комфорт? — усмехнулся, сел, широко развел колени, откинувшись на спинку. — Приступай, посмотрим, чего ты стоишь. Может, я зря все эти годы маялся. Саша думал, что за сегодняшнее утро утратил способность удивляться. Оказалось, что нет. Он не справился, видимо, с выражением лица, потому что Волчок коротко хохотнул: — А ты чего ждал? Роз, шампанского и свиданий под луной? — и щелкнул пальцами нетерпеливо. — Или передумал? Нет! Не вставай. На коленях! Ползти неуклюже стукаясь коленями казалось невыносимо долго, но Саша смог… Он тупо разглядывал ширинку, пока его несильно, но ощутимо шлепнули по щеке, рана на губе закровила. — Пошевеливайся! Или я передумаю. «Это не я, — сказал он себе. — Чужие пальцы неловкие дрожащие расстегивают ширинку, достают крупный, уже наполовину напряженный, член. — Это не я, не я. Не со мной…» Он твердил и твердил себе, пытаясь отстраниться, убрать стыд, унижение, боль. Но ничего не получалось, слишком уж осязаемым был мир вокруг: терпкий вкус смазки на языке, ощущение гладкой горячей кожицы, запах тела, мыла, одеколона, кожи… запах похоти… боль в растянутых губах и выгнутой неестественно шее… И тяжелое горячее дыхание, нетерпеливое. И резкая, как пощечина, команда: — Руки за спину! Ты всегда языком хорошо работал… вот и оправдывай… репутацию… Саша не справился с собой, вскинул взгляд, и увидел лицо Волчка, поймал на нем отражение собственной растерянности, ошеломленного удивления. Но оно тут же исчезло. — Глубже! — Сколько раз он сам понукал нетерпеливо: глубже! Языком работай! Губы плотнее! — кто бы знал, что это так… так трудно… Челюсть словно выворачивало, слюна скапливалась, капала… Губы онемели. Горели… А в рот все толкалось горячее, слишком толстое, слишком большое… В какой-то момент Саша не справился с собой, всхлипнул жалобно, неосознанно вскинул ресницы, прося пожалеть, пощадить… Тут же попытался взять себя в руки, опустил ресницы, но Волчок почуял сладостный аромат слабости. Вцепился пальцами в волосы. — На меня смотреть! — жадно пожирал глазами растянутые членом губы, влажно поблескивающий от слюны и смазки подбородок, дорожки слез на щеках. — Хо-оро-ош… Вот так ты хорош… Вот тут твое место… Шлюха… соска… тварь… — он вбивался в рот быстрыми, жестокими толчками, а Саша уже не в силах сдерживаться, жалобно скулил и пытался вырваться, понимая, что и скулеж, и залитое слезами лицо, и бесполезные трепыхания только сильнее распаляют вошедшего в раж Волчка, но не мог ничего с собой поделать… Глотка сжималась в спазмах, казалось, он вот-вот потеряет сознание и уже почти мечтал об этом, когда Волчок отстранился и на губы, на волосы брызнуло липкое, белое, пахнущее… — Не дергаться! — прохрипел Волчок. Он еще потерся обмякающим членом о Сашино лицо и откинулся на спину, тяжело дыша, прикрыл глаза. Сашу трясло в сильнейшем ознобе, он так и стоял на коленях, зажмурившись, мечтая выбраться из собственного запачканного оскверненного тела и никогда больше туда не возвращаться. — Можешь встать… Умыться… — встал, не глядя в сторону дивана, но отчетливо слыша и чувствуя все, плескал себе из хрустального графина на ладони, не обращая внимания, что льет воду на ковер. Торопливо, содрогаясь от омерзения, смывал с лица сперму, слюну, слезы… Воды, конечно, не хватило, казалось, что он весь пропитался этим резким мускусным запахом, что на нем клеймо — клеймо самки, которую покрыли… Взгляд упал на оставленный на полу револьвер: «Не могу. Лучше застрелиться.» — Снова мелькнуло в голове. — Иди домой. В порядок себя приведи. И Лис… На завтра подготовься. «Не застрелюсь. Не смогу…» — С тоскливой злобой понял Саша, отчетливо осознавая, что ради призрачного шанса на спасение будет терпеть. Пока ехал домой, думал, что доберется — даст волю чувствам. Но постепенно его как новокаиновой блокадой окутало всего. Отпустил прислугу, долго-долго стоял под обжигающим душем, чистил зубы, до крови раздирая десны. Наложил плотную повязку на ребра, выпил обезболивающее. Потом плеснул себе коньяку в бокал, и сел, уткнувшись взглядом в стену. Выжил? Выжил. Мысли разбегались, так что он никак не мог ухватиться ни за одну, как юркие золотые рыбки, которые были когда-то в папенькином особняке в огромном аквариуме. Проснулся он глубокой ночью. Голова была на удивление трезвой, и произошедшее казалось уже не таким уж чудовищным. Вспомнил брошенное вслед: — Готовься. Завтра подготовься, — и сжал зубы, потом заставил себя дышать, размеренно и глубоко. Пустое все… Все пустое. Главное выжить, разве не это он себе затвердил еще в юности? И ради выживания разве на все — не то что можно — должно пойти? Если подумать, даже забавно получается, метафорическое блядство перешло в конкретное. Но отражение в зеркале не смеялось, выглядел он паршиво: бледный нездоровой прозрачной восковой бледностью, под глазами тени, губы воспаленные, на скуле ссадина. Мелькнуло в голове: может, пожалеет? Раньше бы пожалел… Но Саша эти мысли отогнал. Глупо уповать на чужую жалость, да кто кого сейчас жалеет? Утренние водные процедуры обогатились новыми, Саша, ткнувшись лбом в кафель и зажмурившись, попытался растянуть себя пальцами: сначала одним, потом двумя. Было стыдно и противно… Подумалось, что глупо, его же не сию минуту иметь будут. Решил хотя бы смазать, пошарил на полках, нашел крем для рук, стиснул зубы, постарался представить, что это просто медицинская процедура такая. Ну да приятного мало, но надо. И главное — это не навсегда. Завтракать не стал, а перед уходом сунул тюбик крема в портфель. Волчок в кабинете говорил по телефону, одновременно просматривал какие-то бумаги, Саше кивнул и тут же указал рукой на стол, постучал перед собой пальцами по столешнице. Саша, не поняв, растерялся, как себя вести с этим новым Волчком он так и не придумал, не понимая, что тому нужно? Поэтому просто встал у стола, ожидая, пока тот закончит разговор, Волчок коротко попрощался, положил трубку, обошел стол, подошел, бесцеремонно потрепал по щеке, потом пальцами провел по губам, надавливая, вынуждая открыть рот. — Подготовился? — и дождавшись кивка, приказал, — Ладони на стол. Нагнись. Саша думал, что теперь подготовился, перетерпит, переживет, но когда с него бесцеремонно сдернули штаны, потом исподнее, почувствовал, как внутри все леденеет от настоящего омерзительного ужаса, и снова в голове мелькнуло: не может быть… Не меня… Не он! На ягодицы легли жесткие мозолистые ладони, огладили, помяли, потом развели в сторону так что засаднило, Саша дернулся инстинктивно, и его хлестко шлепнули по обнаженному бедру, он замер, взгляд скользил по столу, от одного предмета к другому… Пепельница, наполненная окурками, смятая пачка от папирос, остывший чай в стакане с тяжелым серебряным подстаканником, чернильница… Бумаги… Руки скользили по спине, надавливая, вынуждая прогнуться, по бедрам, по ягодицам. В кабинете было тихо, только тяжелое дыхание сзади и бешеное биение его сердца. Саша был уверен, что оно заглушает все звуки вокруг. Он сжал взмокшие ладони в кулаки, уже желая, чтобы произошло хоть что-то, только не эта тишина, не это ожидание. Вот сзади шорох ткани, потом в анус уперлось горячее, сзади коротко застонали, потом ощущение горячего давления. Сильнее, и сильнее, и сильнее… Саша всхлипнул… стиснул зубы, уговаривая себя потерпеть… недолго… он сможет, сможет, но давление перерастало в боль. «Я не смогу… не смогу, это слишком… слишком много для меня…» — Он дернулся в шаге от того, чтобы истерически забиться, но на шею надавили, удерживая. Потом в ухо выдохнули: — Уже все… почти все, спокойно… тихо… тихо… — виска коснулись губами. Он почувствовал извращенную благодарность за это краткое утешение, задышал часто и коротко, стараясь расслабиться, боль осталась, но паника отступила. Переживет… Он сможет и это пережить тоже. Это ненадолго… не навсегда… Ткнулся лбом в шершавое зеленое сукно, вцепившись зубами в нижнюю губу, потом прикусил костяшки пальцев, чтобы заглушить стоны. Толчки, которыми Волчок входил в его тело, жесткие, сильные… край стола врезался в бедра и это все длилось и длилось, потом в его измученное истерзанное тело толкнулись еще раз… он ощутил тепло и влагу… И его наконец отпустили. Стук шагов, шорох одежды. Саша понимал, что надо встать, привести себя в порядок, а не стоять словно девка, которую гоп-компания поимела, но сил не было, казалось, если он шевельнется, то просто рухнет и рассыплется на части. — Пока все. Можешь одеваться. «Пока? Пока?» — внутренности сжало от ужаса. На что он подписался? А какой у него выбор. Поясницу прострелило болью, заныли ребра, он уперся ладонью в стол и медленно, как столетний старик выпрямился. Между ягодиц горело огнем, Саша, закусив многострадальную измочаленную губу, натягивал форму. — Живой? — Волчок стоял совсем рядом, допивал остывший чай, и Сашу захлестнуло волной черной злобы. «Да что ж ты не сдох то! — подумалось. — Почему не сдох в лагере? Я бы поскучал немного и успокоился! Не терпел бы это вот.» — Ишь глазами-то как сверкнул. Живой, — сам себе ответил Волчок. Саша боялся, что увидит гнусную ухмылку или довольство, как же — отомстил… Но довольным Волчок не выглядел, наоборот, казался мрачным, словно бы разочарованным, только в чем — Саша понять не мог, да и плевать ему было, если честно. — Что собираешься предпринять? — Саша удивленно посмотрел, не понимая вопроса. Потом увидел, что Волчок держит в руке его позавчерашний отчет. — Может и впрямь кто вернулся, если информация достоверная, надо выяснить, кто и зачем. Волчок еще говорил, а Саша смотрел и пытался понять, как можно после изнасилования спокойно обсуждать рабочие моменты, версии… — Ты слушаешь? — Волчок, оказывается, замолчал, смотрел теперь с фальшивым — Саша это точно знал — беспокойством. Снова подумал: «Что ж ты не сдох?» Но уже без злобы, устало, он словно был в стеклянной банке, обложенной ватой, звуки, голоса, свет — все доходило приглушенным. — Я слушаю, — собственный голос тоже казался чужим, искаженным. — Иди работай. Саша машинально кивнул, потом удивился, работать? Разве не ночь, не поздний вечер? Глянул на часы: 9.30 — в кабинет он зашел 8.45. Всего? А впереди был долгий-долгий день. Он не помнил, как его пережил, все слилось в однообразный, лишенный смысла гул, он что-то говорил, судя по тому, что ему отвечали, наверное, что-то правильное, сам кому-то что-то отвечал, куда-то ездил… Очнулся в знакомом ненавистном кабинете, за окнами была чернота, и Саша украдкой глянул на часы, все правильно, почти десять вечера. Волчок, такой же мрачный, как утром, сидел за столом. Молчал. Саша тоже молчал, но теперь тишина не угнетала, это было какое-то равнодушное сонное оцепенение, не было стыдно или неудобно, не было нервозности или злости, или страха. Словно ему вкатили лошадиную дозу успокоительного. — Свободен. Свободен… Это слово звучало, как самая злая жестокая из насмешек, потому что свободным он не был.