А на том берегу...

С этого дня произошедшее повторялось, неизменное, как ночной кошмар. Утром Саша входил в кабинет, Волчок молча указывал на стол, так же молча подходил сзади, сам расстегивал ремень, приспускал штаны. А Саша стискивал зубы и терпел. Терпел и руки, по-хозяйски гладившие спину, разводившие ягодицы. Терпел жестокое вторжение в его тело, терпел глубокие болезненные толчки. Казалось, у него зубы сейчас раскрошатся в пыль, так сильно он стискивал челюсти, только бы не заскулить, не застонать, только бы не вырвалось унизительное: «Хватит! Я не могу больше! Прости, прости, прости…» Впрочем, это был еще не самый плохой вариант, хуже, когда Волчок вечером, уставший, развалясь на диване, коротким кивком указывал на пол перед собой. В этом случае Саше надо было встать на колени и долго, не спеша, работать ртом, слушая ленивые указания и комментарии Волчка, пока тот не срывался и не начинал трахать его в рот до хрипов, до слез. Самое абсурдное было в том, что в остальное время Волчок общался с ним, словно Саша был просто его коллегой. С деловой равнодушной вежливостью. Вот и сегодня вечером, Волчок просматривал протоколы допросов с непонятным выражением лица: потом небрежно отбросил в сторону, глянул на замершего у стола Сашу. — Ты все еще сохранил привычку ходить в театр по пятницам? Дождался кивка. — И сегодня пойдешь? Саша вяло удивился: неужели пятница? О театре он забыл, не было настроения приобщаться к прекрасному во всех смыслах. Но Волчок ждал ответа, так что пришлось кивнуть. — Вот и отлично. Вместе сходим, надо же как-то разнообразить нашу вечернюю программу. Саша сделал усилие, чтобы так же бесстрастно кивнуть, не зарычать, не кинуться, не пожелать сдохнуть, заметил бесстрастно: — Сегодня «Летучая мышь», если любишь оперетту. Но мы уже опаздываем. — Я думаю, это проблемой не будет. Волчок был прав, конечно. Никто не посмел сделать им замечания, когда с последним звонком шли по фойе. Навстречу, сияя улыбкой, выскочил Василий, Сашу словно бы и не заметил: — Товарищ Волков? Ложа готова, всё, как вы просили! Вот сюда прошу Вас, осторожно, порожек! — Саше будто кипятком в лицо плеснули, ярость, щедро замешанная на унизительном ощущении собственной незначительности, мешала дышать. «Ах ты паскуда пронырливая, — он наблюдал за лебезящим лакеем, борясь с желанием, ухватить того за жирный загривок и встряхнуть, как следует. — Ах ты тварь продажная. Я ж тебя…» Они прошли в ложу, сели в кресла, на сцене Альфред уже запел свою серенаду, но Саша не слышал, его потряхивало от злости. А халдей, почтительно наклонившись к Волчку спрашивал, чего желает товарищ Волков. Потом только повернулся к Саше… Лакей есть лакей! Что сейчас, что до революции… Волчок заказал коньяк, и бутылка, кажется, интересовала его больше, чем происходящее на сцене. А Саша невольно заслушался, решив выдавить из вечера хоть крупицу удовольствия. Так что он сидел, слушал, позволив себе одновременно думать о том, что театральные стены столько видели, столько слышали. Арии звучали еще до революции, только вот публика была другой. Вспомнилось, что в последний раз он слушал эту оперетту, когда посетил Мариинку с семьей. Мама в лиловом платье, на шее прабабкино еще аметистовое ожерелье. Отец во фраке. И он сам наивный и заносчивый лопоухий щенок. Кажется, в антракте ему разрешили выпить шампанского… На сцене Айзенштайн уже начал плести свою глупую ложь любящей его жене. И Сашу уносило все дальше по волнам памяти, он прикрыл глаза, вспоминая, как этот зал наполнялся сиянием фамильных драгоценностей, взмахами вееров, шуршанием шелка и атласа. Учтивые улыбки, поклоны, реверансы. Светские любезности и сплетни. И на кратчайший миг он позволил себе подумать: а если бы? Если бы он не опоздал на пароход, что тогда? Как сложилась бы его жизнь? Легче? Проще? И каким бы стал он сам? В антракте Саша сидел, бездумно глядя на пустую сцену, когда на плечо ему опустилась тяжелая ладонь: — Я думал, что это комедия, — Волчок смотрел неестественно блестящими глазами, — но ты выглядишь таким… Он костяшками пальцев провел по Сашиной скуле, — О чем думал сейчас? — Наслаждался музыкой, — откровенничать Саша не собирался. — Врешь, — Волчок подошел ближе, — ухватил за подбородок, не позволяя отвернуться. — Как с первой встречи начал лгать, так и продолжаешь. Ты вообще умеешь говорить правду? Саша промолчал. — Иди за мной, — Саша нехотя встал, пошел за Волчком, а тот, словно точно знал, куда идти, отлично ориентировался в закулисье. Наконец толкнул одну из дверей — пустая гримерка. В воздухе витает легкий аромат пудры и духов, на столиках свалены в беспорядке коробочки с гримом, щеточки, расчески, пуховки. Волчок запер дверь, прошелся, расстегивая китель. — Мне сказали, ты за этот год большим любителем сделался, ни одной… — красноречивая пауза, — премьеры не пропустил. Он шагнул к Саше, еще, еще… Подошел вплотную, протянул руку, и Саша мысленно приготовился, уговаривал себя не отшатнуться, не показать, как сейчас страшно, как противно, но видимо что-то на лице отразилось, потому что рука Волчка так и замерла, не коснувшись. Щека коротко дернулась.  — Таскался сюда каждую неделю?! Мальчишкам карьеры устраивал! Почему? Почему они, Саша? Что в них такого? Я весь вечер смотрел — не понял, что тебе в этих попрыгунчиках? Волчок прижался горячими губами к Сашиной щеке, потом к губам, скуле, виску — беспорядочные поцелуи. Саша стоял смирно, только нервно переступал с ноги на ногу. «Да ведь он пьян, — сообразил наконец, — напился и несет этот бред совершенно опереточный.» — Саша, Саша… — Волчок целовал настойчивее, крепче. Губы, скулы, брови, виски, снова губы, настойчиво, жадно. — Сашенька… Ну что ж так-то все? Почему так? — он остановился, смотрел почерневшими глазами, серьезно. — Я же так… Я так… — он снова прижался к Сашиным губам своими, так что вдохнуть было нельзя и голова кружилась. Саша стиснул зубы, вывернулся, отворачиваясь, сам нагнулся над грим столиком, ткнулся лбом в скрещенные руки. Он потерпит, как обычно, стиснет зубы и потерпит. Только чтобы без этих ненужных сумасшедших поцелуев, пусть Волчок не смотрит на него так, словно это Саша делает ему больно, словно это он от Саши зависит целиком и полностью. По бедрам скользнули мозолистые ладони, погладили нежно и Саша зажмурился, прикусил губу, мысленно поторапливая: «Ну давай же! Не тяни! Чтобы больно!» — но боли ему не причиняли, Волчок целовал шею, медленно, не торопясь, а потом его рука скользнула вниз, к паху, он обхватил теплыми пальцами член, аккуратно огладил головку. Саша замотал головой, чувствуя, как непрошенное удовольствие покалывает мелкими иголочками, заставляет его дышать чаще, тяжелее. Хотелось избавиться от настойчивых губ, пальцев, хотелось уши заткнуть, чтобы не слышать ненужные пьяные нежности. — Нет. Подними голову, — Волчок настойчиво, но не грубо заставил его посмотреть в зеркало. — Вот так. Не опускай… Я хочу видеть. Хочу видеть… И вдруг прижался губами к шее. — Ты такой красивый. А сам все ласкал, гладил, умело, нежно, не останавливался ни на секунду, все шептал свои глупости. Саша чувствовал себя так, словно его сжигала лихорадка, кожа вдруг стала чувствительной до боли, колени подгибались и пугающее дезориентирующее ощущение собственной слабости и уязвимости накатывало волнами. Саша застонал, замотал головой: — Нет, нет, нет, не надо так… Отпусти… только не так! Но Волчок не позволил, не отпустил, замер глубоко-глубоко в его теле, а потом нежно коснулся губами взмокшей шеи: — Тшш… Я все сделаю… Я осторожно… Обещаю… Нечего бояться… Я нежно, я осторожно… Сашенька… Сначала пальцы растягивали осторожно, томительно, так, что хотелось выть от собственной слабости, от того, как выкручивает все незнакомым до этого момента наслаждением. А потом долгий сладкий толчок, так, что весь он — словно оголенные нервы, и хочется закричать: «Не надо так! Пусть больно, я потерплю, только не так!» — но вместо этого с его губ сорвался только жалобный тихий стон, и спина словно сама собой по-кошачьи выгнулась. — Вот так, Сашенька… Ты посмотри, посмотри только какой ты красивый, какой ты… — Волчок бережно приподнял его лицо, вынуждая глянуть в зеркало. — Как же я тебя… о тебе… только тебе… все эти годы… Волчок все говорил и говорил, а Саша мог только беспомощно плавиться в его руках, понимая с ужасом, что именно сейчас он полностью принадлежит другому человеку. Сейчас он раскрыт и уязвим, как никогда и ни с кем в жизни. — Ну скажи, что тебе хорошо со мной? Хоть немного? Скажи, Сашенька? В покрытом туманом зазеркалье два лица: умоляющее за Сашиным плечом, глаза распахнуты, ждет ответа, замерев. И его собственное, с приоткрытыми губами, горящими скулами, бесстыдно блестящими глазами. Его лицо, искаженное от постыдного унизительного проклятого наслаждения. Саша замотал головой, впился зубами в нижнюю губу, так что во рту посолонело, но Волчок снова толкнулся в этот раз без нежности, жестко, глубоко, и само собой вырвалось: — Ох… да… да… да!!! — и тогда Волчок перестал сдерживаться. Одевался он медленно, руки и ноги казались чужими и тяжелыми, потом еще долго смотрел на себя в зеркало, пытаясь сообразить, все ли правильно сделал, не осталось ли следов. Остались, конечно. И синяки на шее, и губы непристойно и красноречиво припухли, и блеск в глазах, особенный, томный. Такое не скроешь наглухо застегнутой формой. Волчок ушел первый. После долгой оргазменной судороги никак Сашу из рук не выпускал, все шептал что-то в растрепанные рыжие пряди, потом погладил коротко по спине. — Я в ложе подожду, — и вышел, а Саша остался, пытаясь как-то примириться с тем, что произошло. Ну было и было… Физиология. Уж ему ли не знать, что можно сделать с человеческим телом, обладая определенными знаниями. Он вытерпит, вытерпит… вытер… У стены в коридоре кто-то стоял. Саша замер, тупо глядя в казавшееся смутно знакомым лицо: серые глаза, русые волосы. Мальчишка. Тот самый… Как долго он тут стоит? Слышал? Понял? Мальчишка смотрел, не отводя глаз, ничего не говорил, просто смотрел, а потом Саша увидел на его лице узнавание и еще одно выражение, одну эмоцию, которую он определил не сразу, а когда понял, что это, ему словно в лицо плеснули кипятком — на лице у мальчишки было написано сочувствие. В ложу он не вернулся, поплелся к выходу, спотыкаясь, что подумает и сделает Волчок, было уже безразлично. Домой он приехал все в том же состоянии тупого животного равнодушия. — Что вы сказали, Александр Андреевич? — горничная Луша смотрела с выражением готовности, круглые глазки-пуговки на краснощеком личике поблескивали, как у крысы. — Я? — Ну, да… говорите что-то, говорите… — в глазках любопытство, вот-вот носик задергается, принюхиваясь. — Чего, говорите, стоит? Только тогда он осознал, что всю дорогу повторял себе, убеждая, как детскую считалочку, «Оно того стоит… чтобы выжить… оно того стоит, это чтобы выжить… чтобы выжить…» Отмахнулся, прошел к себе и замер на пороге, пораженный. Дом… его уютный, красивый, утонченный, изящный дом. Дом, в котором он любовно отбирал все самое красивое, самое ценное, все утраченное, утерянное погибшей эпохой, все, что он выхватил из революционного бездушного пожирающего горнила. Доказательство того, что он не просто выживал, что сохранил себя прежнего. Все, чем он гордился, вещи, оправдывающие его поступки: блеск хрусталя, мягкое деликатное мерцание фарфора, солидная матовость паркета на полу, золоченые корешки книг — все показалось невыразимо пошлым, вульгарным, и он тоже пошл и вульгарен… И жалок! Да-да, именно жалок настолько, что удостоился сегодня сочувствия от ничтожной театральной шлюшки! Кто он тогда? Комната душила, сжималась вокруг него, и Саша захрипел, стараясь сделать глубокий вдох, но никак не удавалось, легкие съежились, как проколотые воздушные шарики… он, хватая губами воздух, опустился на колени… мало, так мало воздуха… Перед ним замаячило испуганное лицо Луши, она что-то совала в руку: — Вы водички… попейте, попейте… — но вода стекала по подбородку, заливала форму… — выплескивалась из хрустального бокала… Хрусталь… настоящий… дорогая несовременная работа… Красивая вещь… — он размахнулся, швырнул бокал в стену… — Луша тоненько взвизгнула, — а Саше удалось наконец сделать вдох, он посмотрел на осколки… потом швырнул графин на пол… Невидимый металлический обруч, сжимавший грудь, немного ослаб, Саша поднялся на ноги, взял со стола изящную статуэтку, усмехнулся. Вещи… чертовы вещи, проклятый дом… он думал, что создает себе крепость! Когда крепость превратилась в ловушку? Когда вся его жизнь стала западней, из которой нет выхода? Хрупкая вещица разлетелась фарфоровыми брызгами — к черту её! Он остановился перед большим зеркалом. Венецианское, в тяжелой золоченой раме, из рамы на Сашу смотрела озлобленная, скалящая зубы тварь… Захотелось отвести глаза, не смотреть. Когда он стал таким? Где точка невозврата? Он всегда был с червоточиной? Или просто сломался под грузом невзгод, как и весь его мир, утонченный, прекрасный и беспечный? Саша всхлипнул, грудь снова сжало — не вздохнешь… У твари в зеркале по-звериному дико сверкали зеленым глаза, по щекам стекали слезы. — Я так не могу, — прошептал Саша тому в зеркале. — Я так много сделал, чтобы жить, а оказалось, я просто выживаю, как загнанная псами лисица… «Мы так больше не можем, — согласно кивнула тварь в зеркале. — Нельзя так существовать. — Нельзя.» Надо было все сделать еще в первый день, когда Волчок вернулся. Быстро и чисто. Он схватил тяжелый бюст другой твари, усатой, с большим носом, и швырнул. Гладкая поверхность рухнула вниз, как стеклянный занавес, пол вокруг усыпало осколками, обожгло лицо, руки… Но Саша не обратил внимания, он осмотрелся, выбрал один, длинный, изогнутый. Вот так… Хорошо… Закатал рукав. Потом подумал — закатал второй. На обеих руках, чтобы надежнее было. По сравнению с нежной светлой кожей зеркальный осколок казался зазубренным и страшным, подрагивал в руке, как живой, Саше никак не удавалось ухватить поудобнее. Не получалось приноровиться, чтобы уж сразу по вене. Чтобы уж наверняка. Приложил острый край к вене на запястье, надавил… сильнее, вот теперь, сейчас, надо просто одним движением сильно и решительно… Но чем дольше готовился, тем отчетливее понимал: не сможет… не сможет — это противно его природе, всему его существу! Тринадцать лет он был нацелен на одно — выжить. И сейчас одним махом покончить со всем? Саша стоял на коленях, раскачиваясь из стороны в сторону, чувствуя себя обломком разбитого, растерзанного волнами корабля. Не нашел свой свет, маяк оказался ложным и заманил на скалы… Неразрешимая задача: что делать, когда нельзя продолжать жизнь, но умирать не хочется, когда все твое существо цепляется за эту жизнь проклятую и страшную, но такую желанную? Громко и торопливо хлопнула входная дверь, обеспокоенно забубнили над головой голоса: — Просто напился! Напился и покуролесил — все поняла? А это — просто упал со стола случайно! — Поняла. Как же не понять, с кем не бывает-то, — испуганно дребезжал тоненький голос горничной. Потом он смолк. А Сашу подняли с пола, повели куда-то. Под ногами всё что-то похрустывало, позвякивало, крошилось… Потом усадили на кровать, стянули китель, сапоги. — Вот, выпей… — он покорно и безучастно глотал, брал с ладони какие-то таблетки, запивал водой… — Теперь спи, — сказали ему, и Саша послушно заснул. Проснулся мгновенно, словно кто-то в спину толкнул, но лежал сначала с закрытыми глазами, прислушиваясь, потом осторожно открыл. Вспомнилось все сразу: истерика, как крушил кабинет (да и черт с ним!), как пытался с собой покончить… Как его успокаивали… Как довели слабого, спотыкающегося в спальню, уложили, кажется, сидели рядом. Вспомнилась ладонь, мягко и бережно гладящая по голове, как кто-то заботливо укрывал покрывалом. — Проснулся? — Волчок сидел в кресле спиной к нему, листал книгу, новый роман Тихий Дон. — Как понял? — По дыханию. — Волчок закрыл книгу, положил на подлокотник. Во рту загорчило. Он хочет здесь? В его доме? Тоскливо подумал: что ж не решился-то? Уже все бы закончилось! Волчок встал, подошел к кровати, выглядел не лучшим образом, словно с последнего их вечера постарел лет на пять. А он и правда постарел — Саша только сейчас увидел, будто шоры с глаз сняли, как изменился Волчок. На висках прибавилось седины, просто не видно в светлых волосах, на лбу складки, суровые складки залегли у губ, и весь он жесткий, костистый. Это после ареста. После допросов, бараков… Это он, Саша, с ним сделал. — Выпей, — Волчок протянул стакан… — Просто вода, — предупредил он невысказанный вопрос. — С домработницей твоей я поговорил. В ее же интересах молчать. Выпил. Перебрал немного. Бывает. Саша кивнул. Чувствовал, что главное еще не сказано. Волчок встал, постоял, разглядывая рыжую макушку: — Завтра выходи на работу спокойно. Я не трону больше. И ушел.