А на том берегу...

После обещания Волчка, а Саша его слову верил, должно было стать легче. Как рассчитывал, так и случилось: перетерпел, и все на круги своя вернулось. Только вот возвращаться на эти самые круги Саша уже не хотел, точнее, не мог. Утром пил кофе, смотрел, как Луша выметает осколки и чувствовал себя таким вот осколком, брошенным, ненужным, потерянным. Ни поездка в автомобиле, ни мысль о том, что его больше не нагнут над столом, не успокоила. И вроде жизнь вошла в колею, с Волчком отношения были ровными, общались исключительно по работе, но все казалось каким-то несущественным, неважным. Сашу не отпускало чувство, что он что-то забыл или потерял… Как там говорила старая генеральша? «Мы как корабли, потерявшие свет маяка?» — вот и он потерял этот свет. Да и видел ли хоть когда-нибудь? Волчок, если и обратил внимание на Сашину растерянность, виду не подал. Не трогал, не касался, личных разговоров не заводил, иногда Саше казалось, что он замечает краем глаза пристальный чужой взгляд, но никогда ему не удавалось Волчка подловить. Дни так и тянулись, какие-то серые, без цвета, без вкуса, один раз только проблеск случился. Это произошло, когда Саша уходил со службы, а уходил он теперь позже обычного, возвращаться домой, в опустевшую гостиную с черным провалом на стене вместо зеркала, он не спешил. Подходя к машине, увидел знакомый силуэт. Подошел. Она похудела еще больше, хоть это и казалось невозможным, и выглядела совсем истощенной, бесформенное пальто висело на ней, как на пугале, лицо было землистого серого цвета, но вот странно, она не казалась потерянной или испуганной. Бледные губы решительно сжаты и глаза горели прежним упрямым огнем. Это было непонятно. — Вы? Женщина кивнула, но ни просить о чем-то, ни объяснять ничего не стала. Он хотел пройти к автомобилю, но неожиданно для себя сказал: — Я попробую что-то сделать. А сейчас идите домой. В ее глазах промелькнула горькая усмешка, но женщина послушалась, а Саша развернулся, снова стал подниматься по ступенькам. Теперь ему было чем заняться. Дело оказалось вполне обыденным и ничем не примечательным: муж упрямой женщины был учителем, по глупости решившим познакомить учеников с занятным романом. Донос написал отец одного из них. Мальчик рассказал родителям об интереснейшей беседе про будущее, про невозможность построить государство, в котором будут все равны, про книгу, которая в СССР не могла быть напечатана ни при каких обстоятельствах. Саша вспомнил. Роман он читал, текстом не проникся, а о самом писателе тогда подумал: дурак героический, обыкновенный! На что он рассчитывал? Что его напечатают? Не увидят злой и правдивой карикатуры на страну? «Е. Замятин должен понять ту простую мысль, что страна строящегося социализма может обойтись без такого писателя» — процитировал он вслух строку из рецензии. Да уж… Один дурак печатает, второй читает. Саша с силой растер лицо руками, хотелось кофе, может тогда в голове прояснится? Зачем? Ну зачем они это делают? С такой сумасшедшей самоубийственной убежденностью? В чем тут смысл? — Не ушел еще? — в кабинет зашел Волчок, удивленно посмотрел на Сашу, потом потянул к себе папку с делом. — Что изучаешь? Пришлось показать. — Да, у меня тут еще одно… одно дело… — Саша замолчал, с удивлением понимая, что ему трудно подобрать правильные слова. — Этот учитель… Глупо его сажать, там и дела-то никакого нет. Ну ляпнул на уроке, увлекся, мальчишка родителям рассказал, интересно ему показалось, что в книжке про будущее написано, а родители перепугались. Ну что я тебе говорю, сам ведь знаешь, — Саша осекся, понимая, что ляпнул лишнего. Пока он, спотыкаясь, объяснял ситуацию, тяготясь не вовремя проявившимся косноязычием, Волчок молча слушал — ни замечания, ни комментария. — Зачем тебе это? Зачем? Знать бы еще самому — зачем. Рассказывать про потерянный свет маяка и про женщину, с упрямым блеском в глазах. Бред же. Отделался стандартным: — Считаю, что учитель будет более полезным в роли информатора. — Ты правда веришь, что он будет доносить на сослуживцев? Я считал, ты лучше разбираешься в людях. — Я уверен, — подтвердил Саша, чувствуя себя неуютно, потому что в глазах Волчка снова загорелся уже и забытый тёплый огонёк. — Уверен, так действуй, — пожал плечами Волчок. — Вот так просто? — не сдержал он удивления. — Вот так просто. Сначала он хотел подождать до утра, потом вспомнил как выглядят камеры и люди, проведшие там хотя бы сутки, и решил все закончить сегодня. Человек, которого привели к нему в допросную, был когда-то если не толстым, то плотным, наверное, у него было уютное брюшко и румяные упругие щеки, сейчас одежда висела мешком на худом теле, лицо осунулось, но самое главное — взгляд. Саша достаточно повидал людей ДО и После. Тех, кто перешагнул этот невидимый, но страшный рубеж, отделяющий свободного человека от заключенного. До — люди просто жили, беспокоились о мелочах, пустяках, переживали из-за житейских неурядиц. После они выглядели так, словно кто-то покарал их страшным бременем — знанием о жизни. Вот и у вошедшего в кабинет, был взгляд человека, осознавшего, что он и его жизнь ничего не стоят и могут исчезнуть в один миг. — Добрый вечер, вы проходите. Не бойтесь. — Саша махнул конвоиру, чтобы вышел, отодвинул стул. — Присаживайтесь, Николай Петрович. Желаете чаю? Учитель постоял нерешительно, потом шагнул, сел. — Благодарю, — смотрел на Сашу с опаской, но без забитой униженности, видно было что этот человек сильно устал, но Саша отметил приглаженные волосы, аккуратно, насколько это возможно, поправленные манжеты рубашки и воротник. Несколько пуговиц было вырвано с мясом, и одежда была грязная и мятая, но у учителя был вид человека, которому не безразличен его внешний вид. — Вы, наверное, голодны, — Саше стало интересно, он пододвинул блюдце с бутербродами из буфета. И снова этот человек удивил, не накинулся на еду, как это обычно бывало, потеряв человеческое обличье, поблагодарил и, взяв трясущимися пальцами один бутерброд, начал есть, деликатно, откусывая маленькие кусочки. — Надо же, как вкусно… — он даже глаза прикрыл, — Оказывается, забыл вкус хлеба, представляете? Забыл, какой он вкусный… Саша понял, почему этот человек так раздражал и конвоиров, и охранников: он держался с Сашей, как с равным, вежливо, но не подобострастно. В нечеловеческих условиях смог сохранить человеческое достоинство. — Ваше дело пересмотрено. Вы будете освобождены, и вам будет дана возможность искупить свою вину. — Он сделал паузу. В этот момент все клялись в верности, обещали сделать все, о чем попросят, но этот человек молчал, потом отложил бутерброд: — Каким образом искупить? — Вы должны сообщать нам о тревожащих ситуациях, которые, возможно, увидите… Или не совсем правильных мыслях, высказанных при вас. Просто подпишите согласие на сотрудничество и. — Нет, — Саша решил, что ослышался или учитель его не так понял. — Это совсем не сложно, уверяю, и обещаю, что никто не узнает о вашем участии, — но его прервали так же твердо: — Нет. Я благодарен за беспокойство и желание помочь, но нет… И Майечка, моя жена, меня уважать перестанет, когда узнает на какую немыслимую подлость я согласился. — Так не говорите ей. — Не говорить? Нет, молодой чело…- простите, товарищ Тоцкий, — учитель мечтательно и грустно улыбнулся. — Я слишком люблю и уважаю свою жену, чтобы лгать ей. Да и не умею. Мы пятнадцать лет вместе, и я ни разу ей не солгал. Так что и начинать не стану. — Но почему? — вспылил Саша, это необъяснимое самоубийственное упрямство было решительно непонятно. — Вы понимаете, что вас ждет? — После нескольких месяцев, проведенных в этом заведении? Очень хорошо понимаю, но на подлость пойти не могу. Он серьёзно посмотрел на Сашу: — Вы позволите, доесть этот чудесный бутерброд прежде чем вы меня обратно… в камеру… Саша молча придвинул тарелку ближе, подлил чая в стакан. Какое-то время учитель ел молча, потом вдруг ободряюще улыбнулся: — Вы не переживайте так, спасибо, конечно, что предложили выход, но вы точно должны меня понять, мою верность убеждениям. — Почему же именно я? — Вы вот тоже наверняка глубоко в чем-то убеждены, иначе зачем бы вам переходить к красным? Саша с трудом раздвинул онемевшие губы в недоуменной улыбке: — Простите? — Ну как же? У российского дворянина должна быть абсолютная вера и убежденность, чтобы перейти на сторону Революции, пусть даже и в юном возрасте. — С чего вы взяли что я… — горло пересохло. Хорошо, что одни, хорошо, что охрана за дверью… Слушают или нет? — Осанка, речь, особенная артикуляция, черты лица, кисти рук… — Саша смотрел на этого человека и думал, что единственно правильным, единственно верным решением будет пристрелить его прямо здесь… сейчас. Он представляет угрозу… угрозу его жизни, его благополучию, так что должен быть уничтожен. Да и какая разница? Он все равно что мертвец, долго ли он протянет в лагере? А сотрудничать отказался! — Ну вот… — не подозревающий о его мыслях учитель, улыбнулся, — Знаете, меня когда посреди ночи вызвали, думал, что будут допрашивать, а так приятно время провел. «Не хочешь сам рук пачкать, позови охрану, — сказал себе Саша, — намекни, чтоб не церемонились, тут есть любители… поразвлечься.» — Вы побледнели как, товарищ Тоцкий, — обеспокоенно склонил голову учитель, — С вами все хорошо? — Да… — с трудом разлепил он губы. — Все хорошо. Он уже ненавидел этого человека всей душой. — Вставайте. В камере ваши вещи остались? — Нет. — Следуйте за мной. — Вы… похоже Вам нехорошо… — Следуйте за мной! — Ему и правда было нехорошо. Знобило, словно в один миг началась лихорадка. Он поднялся. Пошел из кабинета, потом по коридору не оглядываясь, не проверяя, следует ли за ним этот человек. Должен следовать… Если хочет выйти из этого здания, должен. А он не может оглянуться, потому что иначе утратит последние крупицы сил. Шаг, еще один, не сворачивая, не оборачиваясь. На выходе дежурный отдал честь, Саша расписался на проходной, руки тряслись так, что перо порвало бумагу и подпись вышла неровной. — Товарищ Тоцкий, — у машины учитель растерянно замялся, — Я же сказал, что не стану… — Садитесь! — рявкнул Саша, еще не поздно было вернуться, сделать все правильно, избавить себя от проблем. — Садитесь, я сказал! Ехали молча, Саша до боли стискивал рулевое колесо во взмокших ладонях, и каждый перекресток был адской невыносимой мукой, внутри все просто орало, выло пожарной сиреной, требовало не делать глупостей, поступить разумно. Наконец он остановил машину и вышел. — Уходите. На улице он привалился к дверце автомобиля, смотрел, как учитель обнимает свою жену, как она трясущимися руками то поправляет почти оторванный воротник его пальто, то приглаживает себе волосы: — Ну вот, Майечка, видишь… Я знал, говорил, что все это чудовищная ошибка… недоразумение… видишь? Видишь? Они так уходили, в обнимку, заглядывая друг другу в лица, не размыкая рук, не замечая нависшего над головой обоих безжалостного топора, видя только друг друга, нелепые, жалкие, смешные и абсолютно счастливые. И тут по всем законам жанра, он должен был почувствовать облегчение. Ничего подобного, Саша чувствовал себя идиотом, собственноручно надевшим петлю себе на шею, и еще безбрежно, абсолютно одиноким.