А на том берегу...

После этого дела легче не стало, но появилось желание что-то изменить, сделать, только вот что и как, он не знал. Словно идет по длинному коридору, заполненному закрытыми дверями, но в какую дверь войти? Где найти нужный ключ? Вечером привычно уже засиделся допоздна, когда из проходной позвонили. Внизу нетерпеливо жался смутно знакомый человечек, увидев Сашу, кинулся к нему, зашептал, боязливо озираясь. — Приходил! Приходил и снова придет, товарищ Тоцкий! Тот самый! Барин! Я сам слышал, как они шептались, знаете, если стакан к стене приложить, то есть не к стене, там такая перегородка… — Рыбаков… — вспомнил Саша. — Точно так, точно… Сегодня обещался барин прийти… — Поедем, поглядим, что там за барин. Двое засели во дворе, чтобы следить за входом в парадное, Саша же поднялся и затаился этажом выше предполагаемого места встречи. К счастью, ждать пришлось недолго, ровно в 22.00 снизу раздались осторожные шаги, потом приоткрылась дверь, тихий, неразборчивый шепот. Саша замер, пытаясь услышать и разобрать хоть слово — бесполезно, он сделал осторожный шаг и в этот момент одна из дверей на площадке открылась, его осветил луч света, тут же испуганный голос пискнул: — Простите, товарищ, — дверь захлопнулась, а вслед за этим раздались быстрые шаги. Кто-то бежал вниз, перепрыгивая через ступеньки. Больше таиться не имело смысла: — Стоять! — Саша кинулся следом, двое во дворе наверняка слышали крик, так что никуда таинственный гость не денется. На улице раздались выстрелы, когда он выбежал, то увидел, что один из его людей лежит на земле ничком, другой, постанывая, держится за ногу: — В тот двор побежал… — В темноте мелькнула убегающая тень, Саша вскинул руку, выстрелил, почти не целясь — тень покачнулась, но все же продолжила бег и растаяла в темноте. Саша бросился следом в следующий двор с единственным возможным выходом через подъезд. Некуда ему деться! Некуда голубчику! Попался! Азарт охоты захватил полностью, здесь он был хищником, тем, кто загоняет дичь, его боялись, от него убегали. Можно забыть свое недавнее униженное, невыносимое положение. Он скользнул внутрь, неслышно, контролируя дыхание, куда направился беглец он уже понял: это проходной двор. Был. Сейчас выход уже надежно перекрыт, так что деться беглецу некуда. Над ухом взвизгнуло, словно порыв горячего ветра взметнул волосы, а потом каменная крошка стены обожгла щеку, по шее побежало горячее, липкое. Саша не успел испугаться, только разозлился на себя идиота: увлекся! Забыл, что дичь, припертая к стене, сопротивляется отчаянно, терять ей нечего. Он укрылся за углом. Потом насмешливо улыбнулся: — Прекрасно! На выстрел сюда прибегут те, кто отстал. И я думал иностранных шпионов готовят качественнее. На таком расстоянии и не попасть? Он не ожидал услышать ответа, просто отвлекал, ждал, пока прибудет подкрепление, и поэтому удивился, услышав: — Я не промахнулся. Не хотел убивать. — Он еще не понял разумом, что случилось, а внутри все уже обожгло, словно волна жара прошла от макушки до пят. Сердце сбилось с ровного уверенного ритма. — Володя?.. С Владимиром они познакомились в лицее, Сашенька первый год жил не дома и робел перед чужими, мог и в слезы удариться, что совсем уж плохо. А Владимир уже освоился, был он старше на два года. И так как семьи их были знакомы, поместья граничили друг с другом, Сашеньку опекал, правда в опеке старшего товарища Сашенька нуждался недолго. Быстро сообразил, что люди везде одинаковы, и на лесть падки все: и неграмотная девка Палашка, и строгий учитель арифметики. Приручить можно любого: от желчного учителя до классного задиры, тут главное ключик подобрать каждому свой. Так что скоро Сашенька сделался всеобщим любимцем и по мнению и учителей, и товарищей одним из самых милых мальчиков в пансионе. А Володя… Володя всегда был рядом, их даже прозвали Орест и Пилад, потому что неразлучными были, или Ахиллес и Патрокл, последнее прозвище сопровождалось многозначительным взглядом, в ответ Володя бледнел и гневно сжимал губы, а Сашенька невинно лучезарно улыбался. Намеки окружающих и слишком уж бурную реакцию Володи он понял правильно. Наверное, надо было Володе честно сказать, что между ними только дружба может быть, но так увлекательно было! Так лестно! Володенька — красавец, по нему многие сохли, а он только его, Сашеньку видит, больше и не глянет ни на кого. И Сашенька играл с чужим сердцем с жестокостью котенка: то посмотреть равнодушно, то начать ластиться, притвориться, что выпустил и снова впиться остренькими коготками в и без того кровоточащее сердце. Саша помнил вечер, когда он с восторгом поведал Володе о юной прелестнице Танечке: — Ах, представь! Это же пушкинский типаж совершенно! Тиха, печальна, молчалива… — Володя слушал, и говорил, что он рад за Сашу, что барышня и впрямь прелестна, а сам улыбался такой бледной потерянной улыбкой, что Саше сердце щемило и было ужасно жаль Володю, потому что он был красив в своем страдании из-за него, из-за Саши! И от осознания своей власти над чувствами другого человека внутри все наполнялось восторгом. В последний раз они виделись в 1917, Володя долго не заходил, да и не до него было, если честно. А потом вдруг появился. Похудевший, с тенями под глазами, с новой незнакомой складкой на лбу. Он сбрил свои аккуратные черные усики, но стал парадоксальным образом не моложе, а взрослее. — Володя? Проходи! Но Володя только головой покачал: — Я буквально на минуту… У меня поезд. Я уезжаю, Саша… — Куда?.. — Присоединяюсь к армии адмирала Колчака, в марте мы будем в Уфе, через месяц выйдем к Волге. Народ будет с нами! Они скоро все поймут и поверят в звезду Верховного правителя! — Володя говорил пылко чужими крикливыми пафосными фразами про Святую Русь, про русского мужика, про красную сволочь. И Саша не мог понять, сам-то он верит в то, что говорит или нет. Вот Володя замолчал, потер лоб рукой: — Я… Я все не то говорю сейчас… это пустое, Сашенька… Я для другого пришел. Проститься. — Зачем же проститься? — Саша покачал головой. — Вы же победите? И все как прежде будет… Володя безнадежно кивнул, улыбнулся снова потерянной улыбкой: — Мне ваш папа сказал, что вы уезжаете. Это хорошо. Не надо вам тут быть. Саша вдруг почувствовал беспокойство, неудобное, слишком реальное, не сладостное книжное страдание, которым так приятно упиваться, настоящий темный страх. — Володя… Ты же вернешься? Володя взял его руку в свою, сжал пальцы, потом поднес к губам. — Ты главное береги себя, Саша. И уезжайте! Не медлите. Потом он ушел, а Саша уже не мог вернуться в свою уютную скорлупу, реальность невежливо и грубо начала прорываться в его уютный мирок уродливыми и жестокими новостями. Например, о том, что случилось с защитниками Зимнего дворца. Страшные истории про женский батальон. О сдавшихся офицерах, расстрелянных, подвергшихся унижению и издевательствам. Окончательно эту страницу Саша закрыл для себя в один зимний ветреный день, когда они ютились в заброшенном доме, жгли с трудом добытые обломки столика, Саша подобрал измятую газету, с серого листка кричали хвастливо алые буквы: — Колчак разбит! Красная Армия всех сильней! Разбит… Расстрелян… Саша смотрел на заголовок, понимая, что, наверное, надо заплакать, закричать, что надо хоть слезинку проронить, но не мог. Вместо этого в душе было пусто и холодно, как на обледеневших и мертвых петербуржских улицах. Это не «полет к Волге» окончился сокрушительным падением, не адмирал Колчак расстрелян, не Володя… это окончательно уничтожена Сашина жизнь с ее легкомыслием, развлечениями, катаниями на санках, балами, Рождеством, пасхой, поцелуями в зимнем саду. Беззаботная, подобная легкомысленной стрекозе из басни Крылова, погибла холодной лютой зимой. — Эй, Лис! — Чиж пихнул его в бок. — Ты чего ревешь-то? — он шмыгнул остреньким, постоянно текущим носом. — Че ревешь? Я тебя зову-зову. Саша провел рукой по щекам, пальцы смахнули теплое влажное… Надо же… — Дым в глаза, ты, Чиж, не умеешь, так и не берись, — спокойно сказал он. — Давай я от ветра загорожу, а ты вот тут попробуй, тут сухое, должно заняться. И они принялись разводить костер. А теперь призрак из прошлого выступил из тени, высокий, стройный, и все те же чудные темные глаза. — Володя? Здесь? — Саша и сам понял глупость своего вопроса, поморщился. А Володя улыбнулся той самой улыбкой из прошлого, улыбкой юного влюбленного офицера, словно бы не было страшных кровавых лет, будто не целились в него из револьвера. Он прислонился к стене: — Саша… А вы все такой же… — на один сумасшедший миг их обоих словно вынесло вне времени вне пространства, вернуло в прошлое, а потом зачарованную тишину разрезали крики и топот сапог. Володя повернулся на шум, и Саша увидел, как неловко на весу он держит левую руку, на рукаве светлого пальто расползалось темное пятно. А дальше он действовал не думая, не просчитывая ходы, просто делал то, что ему казалось правильным. — Проходной двор перекрыт, как выйдешь, — отошел в сторону, освобождая проход, — сразу направо. Иди! Володя шагнул к нему, повеяло ароматом ветивера: — Приходи… Приходи завтра вечером, — шепнул на ухо адрес, повернулся и пошел быстрыми шагами прочь. Эта встреча словно пробудила Сашу, встряхнула, словно прохладный ветерок в лицо повеял, вырвал из затянувшейся апатии. Волчку о ночном деле отвечал невпопад, занятый своими мыслями и обрушившимися на него воспоминаниями. Вот Володя, заговорщицки улыбаясь, достает из кармана плитку прекрасного шоколада, Сашиного любимого, с миндалем. Вот показывает расстроенному своей неуклюжестью Саше, как танцевать модный и скандальный танец — вальс. Вот Володя прощается… Уходит, кажется, потерянный навсегда. — Что? — оказывается Волчок его о чем-то спросил. — И догнать не смогли?  — Не смогли, — огрызнулся Саша. — Ты-то и не смог загнать? — от внимательного взгляда стало неуютно, словно жесткой щеткой по коже прошлись. Саша поднял подбородок, отчеканил: — Виноват! — Вызывающе взглянул. Волчок только усмехнулся уголком рта. — Ну не смог, так не смог. Сам-то в порядке? Выглядишь… взлохмаченным. — В порядке. — Ну и славно. Иди-ка ты домой пораньше сегодня. Отдохни. У тебя усталый вид. — Слушаюсь! — Саша картинно отдал честь, но Волчок на его мальчишеское хамство не среагировал. Уютными арбатскими переулками Саша планировал добраться до Сивцева Вражка, но на Гоголевском остановился, ткнулся лбом в рулевое колесо. Месяцем раньше произойди эта встреча, и не было бы таких мучительных разрывающих душу размышлений. Что делать? Как поступить? Как правильно? Беспокоило бы одно: как выгоднее. И как бы он поступил месяцем раньше? Саша поднял гудящую от мыслей голову, глянул в зеркало, встретился сам с собой взглядом: — Продал бы… Продал бы, не задумываясь… Иуда. Так ведь безопаснее, верно? — сказал сам себе с беспощадной жестокой откровенностью. Но после Волчка, после собственного краха и срыва совершить еще одно предательство он не мог. Это было равносильно тому, что вскрыть грудную клетку голыми руками, выдрать из нее кровоточащий трепыхающийся ошметок того человеческого, что в нем сохранилось, и уничтожить. А может Володя не шпион? Мало ли… ностальгия, реальная работа… Надо пойти и поговорить, бесполезно терзать себя, строить догадки. Он поговорит, а потом примет правильное решение. До дома 3/18, что на Сивцевом Вражке, добирался пешком. Когда-то это строение звалось «Доходный дом Шервуд-Верна», а теперь просто по номеру. Саша прошел пешком несколько дворов, придержал подъездную дверь, чтобы не грохотала, потом невесомо заскользил по лестнице. Поднялся по старым заплеванным ступеням… Перед дверью остановился, сделал глубокий вдох, приказал себе собраться. К черту все! К черту сопли! Он поговорит и подумает, как поступить. У двери стоял, прислушиваясь несколько минут, на всякий случай расстегнул кобуру. Мучительное ощущение потерянности никуда не исчезло, только усиливалось. — Соберись. Соберись же! Ну! — скомандовал он себе, но помогло мало. Тогда, наплевав на меры предосторожности, он толкнул легко подавшуюся дверь. Она оказалась не заперта, подалась без скрипа от легкого толчка, в квартире пахло кофе, свечным воском и сырым деревом. Он прошел в огромный темный коридор, заваленный старой мебелью. — Проходи, я в кабинете… — услышал знакомый голос. — Точнее, раньше тут был кабинет, а теперь черт-те что… Володя… Там в подворотне Саша не успел рассмотреть его как следует и сейчас дыхание перехватило от головокружительного ощущения: время замерло, а потом вдруг начало стремительно отматывать свое неумолимое колесо назад. Они в пустом, почти не освещенном кабинете. У книжных полок стоит Володя. Высокий, стройный. Стал немного шире в плечах, но все так же узок в бедрах, тонок в талии. Чисто выбритое лицо. И главное — тот же ласковый взгляд, та же бесконечно очаровательная милая улыбка. Саша привалился к косяку, где-то на периферии сознания понимая, что он недопустимо расклеился. Он, взрослый мужик, прошел и огонь, и воду, он знает, что нет в жизни чудес и счастливых совпадений, и растрогался, как институтка! Но ничего не мог с собой поделать, все тоскливое, страшное, что пришлось пережить и передумать за последние дни подточило, и сейчас он просто смотрел на Володю и не мог наглядеться. — Саша! Сашенька… — Володя втянул его в комнату, прижал к себе, обхватил ладонями лицо, всматриваясь ищущим взглядом. — Все думал — померещилось! Потом думал, что не придешь! Или придешь, да не один… А потом решил — плевать! Только бы увидеть тебя… Только увидеть… Ведь и не надеялся… Не надеялся уже… Как загипнотизированный Володя поднял руку, самыми кончиками подрагивающих пальцев провел по Сашиной щеке, потом с невыразимой нежностью убрал упавшую на лоб прядь волос. Улыбнулся растерянно: — Еще красивее стал… Я тебя вспоминал… Старался вспоминать каждый день. Саша потянулся сам к ласкающей ладони, зачарованный этим любящим ласковым взглядом. «Помнит… Помнит и любит… все еще любит…» — умиленно пело его сердце, а все правильные практичные рассуждения вылетели из головы. — Володя… — прошептал сдавленно. — Живой… Здесь… а сам потянулся всем телом, всем существом, он и сам не понимал, как истосковался по вот такому влюбленному восхищенному взгляду, как устал от ненависти, от злости, от равнодушия. Потому только податливо в таких ласковых, таких бережных объятиях гнулся, подставляясь под поцелуи, а они становились все горячее, все жарче. Володя не давил, осторожно, почти благоговейно покрывал поцелуями шею, лицо В какой-то момент Володя остановился: — Сашенька… Если ты не хочешь… Если слишком напираю, то… я остановлюсь, только скажи, ты только… — договорить ему Саша не дал, сам притянул к себе, не выпуская.