А на том берегу...

Домой пришел, когда еще не рассвело, не раздеваясь, вытянулся на диване, прикрыл глаза, наслаждаясь наполняющей тело истомой… Вздохнул, вспоминая, как все было. Нежно, без боли, без давления, ни малейшей грубости, или, упаси боже, жесткости… — Это тебе не встал, спустил штаны, нагнулся! — пробормотал Саша и усмехнулся. Надо же… К произошедшему подходит эпитет: идеально. И-де-аль-но. Только вот в идеальное Саша перестал верить в пятнадцать. А в просто хорошее в 17. Бывает удобное, приемлемое… Идеальному место в прошлом. В розовых мечтах гимназистки. Все произошедшее казалось каким-то бестелесным, бесплотным, что ли… Будто два ангела крылышками потерлись. А ангелы на их грешной земле не выживают. На земле-то все попроще… посолонее… Вспомнилось вдруг как Волчок затащил его в грим комнату, вспомнил тянущую боль, постепенно переходящую в болезненное острое удовольствие, вспомнил, как подвывал почти в такт жестким немилосердным толчкам, с какими влажным шлепками вбивался в него Волчок, тянул за волосы и шептал: — Посмотри… посмотри какой ты, Лис! И он смотрел в запотевшее от его дыхания зеркало и в нем отражалось его лицо, искаженное от наслаждения… И как потом саднило между ягодиц и было влажно, и ноги тряслись и пахло остро потом и спермой… Но это было по-настоящему… А то, что произошло сегодня… Саша прикрыл глаза, вспоминая, заставляя себя вспомнить, взглянуть на произошедшее со стороны. Мягкие отсветы камина, аромат кофе… Володя в белоснежной рубашке, ворот расстегнут, обнажает шею. Влюбленный взгляд… Диван, на нем подушка… мягкое покрывало… — Ты подготовился, — Саша усмехнулся. Следует признать, все было разыграно как по нотам. И ведь сработало! На время, на несколько сумасшедших безумных часов он потерял голову, и захоти его скомпрометировать Володя, он бы смог сделать это с легкостью. Но ничего подобного. И расстались они как два нежнейших голубя. Ах, Сашенька… Доживем до завтра, Володенька… Да все ворковали о том, как тосковали друг без друга. А должны их интересовать совсем другие вопросы, не такие нежные и трепетные. Что ты здесь делаешь, Володя? Какова твоя цель? Кто тебя отправил? На кого ты работаешь? И разве у Володи не должны быть аналогичные вопросы? Но вместо этого он… он меня соблазнял… — стало смешно. Саша прислушался к себе и с удивлением понял, что недавней подавленности как ни бывало… Встал, зажег в комнате свет, подошел к зеркалу. От прежнего остались одни осколки и пустая рама, новое было самым обычным. Посмотрел на себя, фыркнул: — Что ж до тебя все через задницу-то доходит, Стоцкий? — отражение, впрочем, не казалось пристыженным, на щеках цвел румянец, в глаза вернулся прежний задорный блеск. Даже волосы казалось снова блестели, не лежали тусклыми свалявшимися прядями. Ну что ж! Поиграем, поиграем… С утра хорошее настроение не улетучилось, наоборот лихорадочный азарт подстегивал, Саша не завтракая поехал на Лубянку весь день был как на иголках. Волчок поглядывал удивленно, но Саша не обращал внимания, в голове словно шестеренки вертелись с бешеной скоростью. А вечером собрался уже нестись по знакомому адресу, но Волчок окликнул. — Саша, задержись, — протянул листок бумаги, — Взгляни. Саша нетерпеливо взял, торопливо пробежался по мелким убористым строчкам, потом еще разок, медленнее. И еще раз. — Это… — он облизал губы, — это донос? — Ну зачем ты так, — Волчок забрал из онемевших пальцев листок, аккуратно сложил, — Это не донос. Просто твой коллега проявил бдительность и немного перестарался. Он решил, что ты намеренно или по преступной халатности выпустил врага народа. Откуда ему было знать, что ты не просто отпустил, а склонил к сотрудничеству. Верно? — Верно, — автоматически кивнул Саша, а Волчок нахмурился. — Почему ты так неосторожен? Я тебя не узнаю. Ты понимаешь, что с тобой стало бы, не перехвати я эту писульку? Саша снова кивнул, это он понимал прекрасно. — Спасибо… Ты вовсе не обязан был… Волчок только невесело усмехнулся. — Иди. И будь осторожнее. Пока ехал к Володе, решил, что всё, игры закончились. Больше так рисковать нельзя. А зайдя в квартиру, усмехнулся внутренне: Володя повторял вчерашнюю мизансцену. Затопленный камин, кофейный аромат, гостеприимно откинутое покрывало на широком кожаном диване. Увидел, просиял глазами: — Сашенька! — Саша уперся ладонью в грудь, удерживая, хотел уже сказать приготовленные слова: — Поиграли и будет! Поговорим как взрослые люди. — Но посмотрел в сияющие темные, как ласковая южная ночь, глаза, на призывно открытые губы и сам потянулся за поцелуем. За окнами стояла непроглядная глухая ночь: ни луны, ни звезд — чернильная вязкая темнота за окнами. Саша пил чай, смотрел на глупую мушку, намертво увязшую в сладкой медовой лужице на столе, а в голове была пустота. Потом отвернулся, неприятно видеть карикатуру на самого себя, так красноречиво сунутую под нос. Так вот как оно бывает. Что такое «медовая ловушка» Саша знал, конечно. Видел агентов и удивлялся, неужели работает? Находятся дураки, которые за смазливую мордашку и пару крепких сисек готовы голову положить? Но теперь начинал понимать: дело не в мордашке, не в сиськах, дело в обещании, которое тебе дарят. В надежде на лучшее, светлое, на счастье, которое сулят. Или, как в его случае, прошлое, которое он уже похоронил недрогнувшей рукой, так внезапно ему возвращенное. И как возвращенное! Стократ! На него обрушилось все так и не пережитое, несказанное, недолюбленное, недоцелованное. Все, что потерял и оплакал давно в замерзающем и умирающем от голода Петрограде. Володенька, по-другому и называть не хотелось — милый, нежный… словно бы и не оставили на нем прошедшие годы свой губительный след, словно бы и не смахнули золотую пыльцу. С Володей можно было не притворяться, не следить за речью, предаваться воспоминаниям. Володя встречал нежной, полной затаенной страсти улыбкой, Володя целовал руки, медленно, сладостно вздыхая, поглядывая из-под длинных ресниц. То, что происходило в этой комнате, что на втором этаже доходного дома нельзя было называть ни одним из известных Саше слов, все они были слишком грубыми, слишком плотскими, приземленными. Ни грубости, ни одного нетерпеливого движения, ни боли, не унижения… После, когда возвращался домой, Саша вспоминал и осознавал, что так не бывает! Не может быть, чтобы человек прошедший войну братоубийственную и проигравший в этой войне, живущий в чужой враждебной стране вел себя как очаровательный принц, чтобы не изменился, не огрубел, не ожесточился сердцем. Не может он все разговоры сводить к «а помнишь?» «А помнишь, как посылали дворника за леденцами? А помнишь, масленичный бал у Мусиных? А помнишь, как на коньках катались?.. Помнишь? Помнишь, как цвели розы в оранжерее?» Саша приходил на службу не выспавшийся, с тенями под глазами, рассеянный, раздраженный. Он иногда ловил на себе пытливый взгляд Волчка, и внутри все сжималось сначала от страха, потом от странного разочарования. Волчок, как и обещал, пальцем его не тронул, только честные рабочие отношения. Саша рад был, конечно, но иногда с тоской вспоминал времена, когда тот прижимал его к стене, и не позволяя отвести взгляда требовал: — Выкладывай уже, Лис! Вижу же, что юлишь, хвостом крутишь. Выкладывай! И Саша выкладывал, а пока говорил, под пристальным взглядом Волчка решение находилось само собой и становилось очевидным. А если и нет, то Волчок, подумав пару минут, говорил, хмуря светлые брови: — Ну ты накрутил, Лис… Опять выгадываешь. Смотри, как можно… Саша попытался себе представить эту беседу сейчас: — Понимаешь, Волчок, я тут каждый вечер бегаю к вражескому агенту, и мы с ним вспоминаем розовую юность и складываем зверя с двумя спинами. Все хорошо, но подозреваю, что ему что-то от меня нужно. Есть какой-то подвох, а ты как думаешь? Громкий телефонный звонок выдернул из тяжелых мыслей, он схватил верещавшую трубку: — Слушаю! — Саша, — голос глухой сдавленный незнакомый — Кто это? — Это я. — тогда он узнал. Волчок. — Саша, ты должен приехать. Сейчас. — Потом в трубке что-то грохнуло и тишина. Саша сидел, сжимая во взмокшей ладони трубку, по спине между лопатками пробежала холодная струйка пота. Что случилось? Арест? Волчка снова арестовали? А зачем вызывает? Он следующий? Одевался быстро, в темноте, сам не понимая почему так и не включил свет. Ехать к Волчку — глупость! Страшная глупость! Твердил себе, сбегая по ступеням. Надо забрать деньги, документы и уезжать. Просто уезжать. Затеряться. Скрыться. Исчезнуть! Машина завелась с пол-оборота. Он проверил бензин — полный бак: можно исчезнуть. Это будет самым разумным, самым правильным. Единственное здравое решение. На проспекте выругался, с бессильной злобой ударил по рулю: — Дурак! Дурак! — и круто вывернув, развернулся, помчался по пустым улицам. У дома Волчка притормозил, посидел минуту в машине, всматриваясь в пустой двор, потом вышел, осторожно прикрыл за собой дверцу. Ни во дворе, ни в подъезде никого не было, но это ни о чем не говорило. Его могли ждать в квартире. Он достал оружие, взвел спусковой крючок, начал подниматься по ступеням. Пусто. Тихо. Дверь в квартиру не заперта, когда толкнул, тут же распахнулась. Сашу на мгновение охватило острейшее ощущение дежа вю. Второй раз за сегодня он входит в чужую квартиру. Первый раз его ждал милый призрак из прошлого. Что теперь? Здесь его не ждало ничего милого — это Саша понял сразу. Пустая прихожая освещалась только лучом света, падающим из столовой… Вешалка перевернута. Зеркало на стене покрыто паутиной трещин. На светлом паркете темные пятна подсохшей уже крови. Что это кровь, Саша понял сразу, смазанные пятна, будто кого-то тяжело раненого тащили… Он прошел, стараясь держаться ближе к стене, чтобы не наступить на кровавый след. — Саша? Ты?.. — голос Волчка доносился из гостиной, Саша прошел туда. Он знал, что Волчок попросил вернуть ему старую квартиру, но похоже ничего не пытался в ней изменить, как-то обуютить, обустроить. Тот же старый диван, стол у окна, книжные шкафы. Просто, строго, пусто. Данила полулежал на диване, страшно бледный, остро пахло спиртом, рядом валялись вата, бинты. На форме те же темные кровавые пятна. — Ранен? — Саша опустил пистолет, но убирать не спешил. На него накатило облегчение. Всего-то ранение… Не арест… не арест… — Почему медиков не вызвал? — Да, — Волчок усмехнулся через силу, — Я просто ранен. Просто… — он снова уронил голову на спинку, поморщился. По виску у него стекал пот. — Почему медиков не вызвал? — Саша подошел, пытаясь определить, насколько тяжело ранен. — Не знал, как объяснить им труп на кухне, — Волчок снова усмехнулся, не открывая глаз. Ресницы у него подрагивали от боли. Саша прошел в столовую, которая была почти полностью разгромлена. Остановился в дверях: — Твою мать… — пробормотал он. Пол в столовой покрывала лужа подсохшей крови, и в этой луже скорчилось тело. Щуплый человек казался смутно знакомым, Саша присмотрелся внимательнее в искаженные смертью черты. — Это… Не может быть… Чижик? — он присел перед телом. Грязные пальцы с обломанными ногтями в судорожной предсмертной хватке стискивали рукоять ножа. Лезвие было покрыто кровью. Голова у Чижика была расколота. Волосы покрыты кровью и остатками мозга… Он вернулся в гостиную: — У тебя на кухне мертвый Чижик? Я был уверен, что он давно… мертв. Думал, только мы с тобой остались. Это он тебя? Снимай рубашку. Надо обработать. Волчок мотнул головой и тут же поморщился от боли. — Ничего там страшного нет. Я уже… сам… Главное — убрать тело. Саша моргнул, потом открыл рот, потом снова закрыл его. — Убрать тело? — переспросил. — В кладовке чемодан, в шкафу простыни. Посмотри, чтоб без меток. Тело завернуть в простыни. Голову особенно. Собрать кровь с пола. Со стен. Саша молчал, собираясь с мыслями, Волчок тоже. Только старые ходики на стене бодро и громко отсчитывали стремительно убегающие секунды. — Где, говоришь, кладовка? Сначала пришлось подавлять тошноту, потом брезгливость и тошнота ушли, остались только усталость и желание побыстрее закончить. — Хорошо, что он так и остался тщедушным, — Саша захлопнул крышку большого чемодана, защелкнул тщательно замки. — Плохая эпитафия. — Волчок стоял, привалившись к стене, он уже не был бледным, наоборот, скулы полыхали нездоровым румянцем. — Лучшей он не заслужил, — Саша пнул крышку, захлопывая замочки. — Он был идиотом. — Он был идиотом. — Согласился Волчок. — Заявился ко мне. Предложил тебя сдать. Решил нажиться на выявлении чужеродного элемента в доблестных рядах ОГПУ. Сказал, что свидетелем будет. Какой дурак… — Тебе надо лечь. И я посмотрю, что там с твоей раной. Чем он тебя? Ножом? — Ножом… — Волчок кивнул, голова безвольно мотнулась. — Знаешь, я не выдержал, рассмеялся, тогда он понял… понял, какой дурак. И кинулся. Я не успел… Он меня полоснул… А мне все смешно… Ну как так? Чижик? Он тебя ненавидел, ты знаешь? Сказал, что ты его раненого бросил, он звал, а ты бросил. Саша, ты же сказал мне, что все мертвы были, что всех сразу, на месте? Саша? Саша аккуратно поддерживал его, вел в гостиную, а тот тяжело и прерывисто дышал и был ненормально горячим, полыхал просто от жара. Отвечать он не стал. — Снимай рубашку, — но Волчок вдруг отпихнул от себя Сашины руки. — Не надо. Ты уже много сделал. Я сам. — Что сам? Не глупи, — Саша оттащил тяжеленный чемодан в машину — Я еще подумаю в каком болоте тебя притопить, сволочь, — сказал Чижику, достал аптечку и побежал назад. Осторожно снял рубашку, сначала все его внимание было сосредоточено на окровавленных бинтах. Он наложил повязку и только потом увидел это… Следы на светлой коже. Много. Уродливые. Неровно и криво сросшиеся. — Это что… — он не понял, что спросил вслух, Волчок ответил, не глядя на него. — Память. О лагере. Саша попытался представить, что надо было делать с человеческим телом, чтобы оставить такие чудовищные следы. Рвать щипцами? Вырывая куски плоти? Потом догадался. Собаки. Волчка травили собаками, как животное. Провел пальцем, прослеживая извилистый бледно-розовый след. Волчок отбросил его руку: — Спятил, Лис? Не трогай меня! Саша проглотил ком в горле, помог Волчку лечь, поправил подушку, аккуратно, чтобы не потревожить только наложенные повязки накрыл пледом, и наконец сел рядом в кресло. Что еще сделать не знал, сидел, смотрел на меловое бледное лицо. — Иди домой, тебе отдохнуть надо, — сказал Волчок, так и не открывая глаза. — Ты в последнее время выглядишь замотанным совсем. — Плохо сплю, — Саша отмахнулся дежурной отговоркой, но у Волчка болезненно дернулся мускул на щеке. — Что? Болит? — он нагнулся, а Волчок открыл глаза, сейчас какие-то прозрачно-серые, — Я обезболивающее… сейчас… — Нет! — тот удержал его, неожиданно крепко сжав запястье. — Я давно сказать хотел, все не мог никак… Ты прости… — Волчок поднял голову, смотрел Саше в глаза теперь, взгляд не отводил. — Прости. За то, что я с тобой… творил… Знал же, до чего можно вот так человека довести, но не остановился. Не мог никак… Это как наркотик, не бросишь. В кровь въелось. Он снова замолчал, только дышал глубоко и неровно, Саша пожал плечами, решил сгладить немного: — Я понимаю… Я же помню, как ты ко мне относился все эти годы… Волчок удивленно глянул на Сашу, а потом рассмеялся на удивление приятным смехом, а может он просто давно не слышал искреннего смеха. — Ох, Саша! Ну какой же ты все-таки! К моей любви то, что я делал, не имеет никакого отношения, уж поверь… Саша почувствовал, как щеки неудержимо заливает румянцем, и удивился. Ну не смешно ли! Взрослый мужик, краснеет, словно институтка Смольного. А может потому и краснеет, что давно не слышал, как о любви говорят. Волчок, конечно, заметил: — Что удивляешься? После всего, что я в жизни делал, мои чувства меньшее, чего нужно стыдиться… — потом добавил, — А может это и лучшее, и, если бы я не забыл о них, не натворил бы дел. Но я очень злился, Саша, за ненависть свою как за спасательный круг цеплялся… Дурак. Надо было за другое цепляться. — Как ты можешь… как ты можешь говорить такое мне… Это же я… я… — слова не шли, но Волчок слушал и ждал, не помогал Саше, просто ждал. — Это я тебя предал… Я написал тот донос… Легче не стало, высказанное признание словно глыбой легло на сердце. — Это я тебя предал… Как ты можешь говорить о любви теперь…- по щекам стекали слезы, но Саша их не скрывал, вот уж верно сказано: из всего им сотворенного — слезы это меньшее, чего нужно стыдиться. — Как ты можешь говорить о том, что любил такого, как я… — Не любил. — Поправил его Волчок спокойно. — Люблю. Как в народе говорят: видели глазки, что выбирали, теперь ешьте, хоть повылазьте. Я же с самого начала видел… Всегда знал, что ты такое. Избалованный эгоистичный испуганный мальчишка был тогда, в семнадцатом. Я не виню, тебе было чего бояться. Проблема в том, что ты вырос в избалованного эгоистичного мужчину, любящего роскошь и тщательно лелеющего собственные пристрастия. В какой-то момент нашей сволочной жизни ты решил, что ты важнее всего… важнее всех. И теперь готов на все, готов по головам пойти ради своих целей. Весьма немудреных кстати… Посмотри вокруг, Саша! У тебя был шанс участвовать в строительстве нового мира! А ты приобрел себе дачку! Ты умная изворотливая эгоистичная сволочь, Саша… Беда в том, что ты моя любимая сволочь, другой не надо… Но это уже мои проблемы. Не твои. А теперь, уйди, пожалуйста, мне надо отдохнуть. На улице Саша постоял, запрокинув голову, жадно вдыхая свежий воздух, потом одернул себя, напоминая, что с трупом в багажнике расслабляться не следует. Где упокоится жадный и глупый Чижик он уже подумал: неподалеку от его загородного дома было прекрасное озерцо с илистым дном и очень удобными подземными течениями. Ехал в странном состоянии неестественного покоя, почти безразличия: не гнал, не лихачил, да и мысли были другим заняты: признанием Волчка, таким непонятным, таким странным… Всё, что до этого Волчок с ним творил, Саша мог понять, объяснить и в каком-то смысле оправдать. Случись ему поквитаться с кем-то из недругов — не так бы отыгрался. Но это… Убить человека, подставиться под удар и снова так слепо, так безрассудно довериться? Зачем? Почему? Он сказал, что любит… Любит. Саша чуть не застонал от досады и странного бессилия перед тем, что он не понимал. Это нечто было слишком велико, слишком большой силой обладало, оно заставляло людей терять голову, забывать о себе. Оно пугало и в то же время манило, как манит гибельная пропасть, приглашая сделать шаг с обрыва, прыгнуть. За тяжелыми мыслями не заметил, как доехал до нужного озера, выключил фары, света от луны было достаточно. Вытащил чемодан, осмотрел еще раз, проверяя, не пропустил ли метку или бирку. Потом натужно размахнулся и тяжелый чемодан с громким плеском упал в воду, тут же потонув, пустив только несколько кругов по воде и крупные пузыри. — Покойся с миром, жадная сволочь, — Саша развернулся и пошел к машине.