Donutman: Орлы старшей школы

Всё началось с Джункю. Хотя это довольно странно, потому что главными героями значились Доён и Хёнсок. Всё же каким-то чудом начало их истории лежит в том дне, когда Ким Джункю признался перед своими одноклассниками, что его отец Санта Клаус, что уже было абсурдно. Санта Клаус старик, не имеющий детей. Отец Джункю простой человек, у которого есть завод по производству игрушек, стоящий чуть поодаль от Сеула, и работали на него не мелкие эльфы-долгожители. Они выше, да и выглядят как самые обычные клерки. А может и не клерки, потому что клерки ведь не работают на заводах. Но они работают в главном штабе, где располагается тот самый добродушный и совсем не старый Ким Джун. Ким Джун по правилам подобных семей ненавидел своего отца и назвал собственного ребёнка Джункю, чтобы тот вырос похожим на отца, а не на других членов семьи. К сожалению, Джун умер раньше и не успел поучаствовать в жизни сына. Лучше стоит заглянуть в голову восьмилетнего Ким Джункю, чтобы понять, о чем идёт речь. Хотя нет, вы запутаетесь в лабиринте разума этого ребёнка. Он не такой простой, каким может показаться. — Он глупый, — вот, как назвал его Джихун. Тот самый, который на самом деле влюблён в своего лучшего друга Хёнсока, но мы опять не об этом. Об этом позже. Итак, Ким Джункю глупенький, и этого никак не поменять. Особенно, когда глупенькому Ким Джункю всего восемь лет, и ему сильно хочется поверить в чудеса, так что да, его отец — Санта Клаус. Самый настоящий (настолько, насколько это может быть реальным в случае с человеком из Северного полюса, ведь все мы знаем, что там невозможно выжить), и в этом его ошибка, потому что восьмилетнему ребёнку не объяснить, что иногда взрослые тоже врут. Это не олени скачут у нас над крышей, а мама поставила пластинку, чтобы не лишать сына по-детски наивных чудес. У неё-то с Ким Джуном не было ничего такого. Они жили в сером мире с родителями, поглощенные своими достижениями, в которые не входили живые, реальные дети. В большинстве, не всегда все родители понимают, что тот комочек, вышедший из живота одного из супругов, настоящий человек со своими потребностями и жизненными устоями. Так уж получилось, что и по мере взросления своих детей, они предпочитают смотреть на них, как на сверхчувствительных обезьянок в клетке, пытаясь предугадать их дальнейшие действия и приучая их к себе, потому что так уж получилось. Не все родители ангелы, как например, это можно заметить у Джихуна, но вот у Ким Джункю не было проблем с родителями. Они идеальны настолько, насколько могут быть идеальными родители, прочитавшие от корки до корки каждую книгу о детях, беспокоящиеся об их идеальном островке пролегающий вдали от жестокой реальности, но не забывающие, что их личное счастье косвенно касается и ребёнка. Ким Джун со своей женой правда были очень хорошими родителями. Иногда они даже не прятали дорогие конфеты для гостей и почти не злились, когда сын лез своими назойливыми ручонками к праздничному столу. Поэтому перед рождественскими каникулами и зимними праздниками Ким Джункю в своём коротком эссе по грамоте признался, что на самом деле его отец Санта Клаус. Все дети удивились, так как не понимали шутит так их одноклассник или говорит всерьёз. В любом случае, когда тебе восемь, учитывая корейскую вычислительную систему возраста, то вроде как бы ты всё ещё лилипут в метр с чем-то, живущий в грезах и надеющийся вот-вот поймать Санту Клауса, засыпая рядом с нарядной ёлочкой, но мало кто хотел поверить, что именно Ким Джункю повезло родиться с этим чудом на все времена года. Вот почему его ровесник Пак Джихун, в жизни которого никогда не было сказок, историй про Санту Клауса и совместного похода за супом из морской капусты в день рождения, так легко рассмеялся и хлопнул в ладоши, как бы показывая своё доверие. Он не верил, но ему захотелось, чтобы дурачок Ким Джункю, сидящий от него слева, верил в эту ересь всегда. Джункю об этом не знал, но он и не должен был. Всё, о чем он догадывался в свои восемь лет было то, что все люди влюбляются в тех, кого они смешат. А потом эти люди же могут стать теми, кто заставляют тебя плакать. Мать ему забыла об этом рассказать. Она просто тогда умерла. Вот так Ким Джункю так и не узнал правду, что каждый должен бежать от того, кто причиняет ему боль. Он свыкся с этой болью, научился с ней уживаться и продолжать смешить Джихуна своим туалетным юмором. Говорят, когда падаешь очень долго, забываешь различие между падением и взлётом. С ним случилось что-то похожее. Он смотрел, как его одноклассник сближается с капитаном из хоккейной команды и между ними исчезает грань дружбы, превращая их в тайных любовников. Наверное, оставайся Джункю во всех смыслах глупым, он бы и не заметил эту разницу, но малейшие изменения в невысоком Джихуне с раскосыми глазами его касались в самом прямом смысле. Так он однажды заметил, что Пак начал крошить хлеб, прежде чем погрузить его в рот, и постоянно оставлял за собой ровно четверть стакана с зелёным чаем. Он так не делал: так делал Хёнсок. Он не допивал свой чай и кушал хлеб, кроша его. Давно, когда их семьи дружили (не Джихуна, а Хёнсока, потому что Ким Джун и Пак Хун, ведь по иронии судьбы именно так звали отца Джихуна, враждовали друг с другом ещё со старшей школы), они обедали в загородном спортклубе. Тогда мама Хёнсока отругала его за то, что он уронил весь раскрошенный хлеб на пол. Джункю было 11 и это произошло незадолго до смерти родителей, и он случайно запомнил это, только вот не помнил, чтобы раньше Пак и Чхве делили одну клетку мозга на двоих. Он думал, что разбил своё сердце. Позже дурачок Ким Джункю разбил не только сердце, ведь делить любовь к Джихуну со знакомым куда легче, чем делить её с кузиной, с которой ты даже по большому ходил вместе; успокаивал, когда снились кошмары; вместе лазал по деревьям, потому что кто-то сказал вам, что так можно встретить Мэри Попинс или Питера Пэна, а потом падали, ломая руки. В 9 они даже уехали на автобусе после школы, предполагая, что если земля круглая, то автобус всё равно приведёт их домой. Они не знали, что у каждой линии есть конечная станция. Джункю теперь боялся, что их конечная пролегает на территории сердца: -…чертового Пак Джихуна! — докончил Ким Доён, в голос ругнувшись из своей комнаты. Он был на год младше Джункю, но в семейном реестре указывался как дядя и являлся любимым сыном дедушки. Они делили одну комнату на двоих, заранее поделенную на две разные: одна находилась сверху, другая — снизу. Из-за этих обстоятельств Джункю приходилось привыкать к громкой ругани и его нескончаемому прослушиванию аудиокниг, а Доён в ответ терпел игры до полуночи и перепады музыкальных вкусов племянника. Вот уже несколько недель вместо хардкорного рэпа Джункю слушал классику. Можно было бы назвать его меломаном, но Доён, с детства приученный к настоящему искусству, оскорблялся от мысли приравнивать Джункю к самому малому искусству. Порой бывало они страшно ругались и дрались. Три года назад Джункю со злости сломал фортепиано Доёна, а тот в ответ только через полгода отомстил ему, выключив компьютер в самом финале игры. Результаты не сохранились, и теперь никто уже не знал, что Ким Джункю мог побить чей-то непобедимый рекорд. Они были настоящей семьёй: в детстве яро ненавидели друг друга, но теперь делились не ненавистью, а переживаниями. Так Доён узнал, что его племяннику нравится Пак Джихун, а Джункю стало известно, что у его дяди есть тот, кого он хочет защитить. Тот, из-за кого всё и случилось. Монстра. Кю увеличил громкость мелодии в наушниках и поддался всеобщему хаосу апокалипсиса на экране плазмы, но это продлилось недолго. Доён вскоре кинул фарфоровый чашку в стену, и та с треском развалилась. Если у Джункю были перепады увлечений, то Ёну тут же диагностировали бы перепады настроения. Не зря дедушка всё время повторяет, что все его сыновья получились умными и красивыми, но только в Доёне присутствует это страшная тяга к власти и подчинению. Джункю не был уверен, можно ли одно связать с другим, но ему было и неважно. Ким Доён и вправду был сильным, требующий от каждого в радиусе пяти миль подчинения к себе. К несчастью, школьный обед был тем самым звеном из большой цепочки, которую нельзя прорвать настойчивостью Ёна. Она даже не прогибалась, и Джихун благоразумно размахивал руками, мол, не его это вина, что школа не хочет выделять денег на изменения меню. Иногда Джункю искренне жалел своего дядю, который весь предыдущий год требовал перестановку приоритетов, так как «в нашей школе учатся дети разных национальностей, культур и жизненных устоев», под которым он всегда имел ввиду Со Чонхвана с его непереносимостью глютена. Конечно, когда ты не особо богатый и твои родители проповедники христианства, то тебя необязательно любить и жаловать, ведь нет ничего хуже быть рождённым в семье пастора. Ты просто фрик. — Может успокоишься? — осторожно предложил Джункю, поднявшись в комнату Доёна. Он всё ещё «снимал стресс», кидая в стену чашки. Все они были куплены на каких-то аукционах в подарок его матери, но она умерла шесть лет назад, поэтому не было больше в них смысла. Как тогда сказал и сам Ён: «Какая разница от того, что отец оберегал её от всех своих врагов, если от себя не смог уберечь?». Его мама покончила собой. Доён демонстративно закатил глаза и отложил телефон в сторону, кинув на прикроватную тумбочку. — Он сейчас в загородной вилле, — ненавистно выплюнул Ён, но Кю успел потерять нить смысла в его словах. — Пак Джихун. С Хёнсоком, кажется. Небось отдыхают там перед зимним сезоном. Тупицы! — сообщил Доён, как бы прочитав мысли племянника. Снова в его голосе сквозило ядом и неподдельным отвращением, которое Джункю было неприятно слышать, но он всё ещё находился в недоумении из-за хаотичных слов дяди. — Да в приватку выложил он руль и свою руку, потом сауну и чудовищную ногу Хёнсока с его лицом, отметил какой-то загородный горячий источник. Может, вилла не знаю, но знаешь, что он мне сказал? Видите ли сейчас у него трудное время и его голова забита заполнением нужных документов в универ, а сам со своим тупоголовым дружком загородом отдыхают. Это его «документы»? — Доён специально выделил в воздухе кавычки и яростно кинул последнюю шестую чашку. Теперь пришла очередь маленьких тарелок под чашки, но он их не брал, наблюдая за выражением лица племянника. Он молчал, и это далеко отличалось от того молчания, которое означало раньше в устах влюблённого Кима. Нет, теперь он казался весь переполнен обидой и… злостью? Неужели он умел злиться на Джихуна, удивился Доён. — Ты уверен, что он с Хёнсоком? — осторожно начал Джункю, надеясь услышать неуверенное мычание, но ему прилетело подушкой и Ён яростно зыркнул на него. — Думаешь, я не узнаю лицо приспешника своего врага? — Доён говорил именно так. Иногда он чувствовал себя главным антагонистом в исторических романах. — А сколько людей в его приватке? — Джун не слышал своего голоса, его оглушили предательством и его переполняло каким-то непонятным гневом. Он тайно продолжал любить Джихуна, несмотря на его отношения с Хёнсоком, он приглушил свои чувства, когда объявили о помолвке с Юджин, но как этот Пак Джихун посмел втыкать нож в спину его сестры? Как мог дышать и улыбаться, когда знал, что обрекает Ким Юджин на несчастья? — Семь, — уже неувереннее выдал Доён, поменявшись местами со своим племянником. Таким ошеломлённо разбитым Джункю почти никогда нельзя было увидеть. — А как тогда ты там оказался? — Кю надеялся, что это всё окажется шуткой, и он вот-вот проснётся от этого ужаса. Пак Джихун, который смеялся над его шутками, не мог быть таким. — Маши. У меня его аккаунт, а у него мой. Этого оказалось достаточно, чтобы Джункю оборонил то, что прятал даже от самого себя. Он же всё видел. Не могли люди, встречавшие Рождество вместе, расстаться после Нового года, потому что Джихуна посватали с Юджин в новом году. Всего месяц назад. Неужели Кю правда считал, что можно отказаться от лучшего друга-первой любви так быстро? Неужели он был так ослеплён улыбкой Джихуна, что предпочитал убиваться в своей комнате, совершенно не заботясь о чести своей сестры? Ему внезапно сделалось так тошно от себя и от своей любви, благодаря которой он предпочитал закрывать глаза на очевидные факты, так что прямо сейчас ему нужен был кое-кто, кому он сможет всё это рассказать и высвободиться от своей вины. — Похоже, Пак Джихун изменяет нашей сестре, — почти шепотом признался КимДжун-младший, готовый вот-вот впасть в истерию. Его сладкая кузина Юджин, которая вновь открыла сердце Джуна после смерти родителей. Его сладкая Юджин, которая задувала свечи на торте вместе с ним. Его Юджин, которая плакала вместе с братиком, чтобы забрать его боль. Хоть по началу Джункю страшно страдал из-за всей этой темы помолвки, он был уверен, что его сестра в надёжных руках, но что теперь? Все иллюзорные картины, построенные в голове, вмиг исчезли, превратившись во что-то странное, липкое и мутное. Как оказалось, Пак Джихун в самом деле скользкий тип. На таком легко подскользнуться и упасть. На дно. Таким образом Чхве Хёнсок сам того не ведая стал тем, кто скоро предаст свою первую любовь Пак Джихуна. Джункю отлично знал Хёнсока, хотя лучшими друзьями их назвать было трудно. Ким находился в желтой зоне. Если вы присмотритесь, вся жизнь Чхве Хёнсока — это светофор. Все, кто находятся за гранью зелёной зоны, являются гипотетическими предателями и приравнивались к незнакомцам. Кю стоял где-то между красным и жёлтым, не давая явного повода ненавидеть, но и не пробираясь через толщу притворного нарциссизма в глубокий мир Хёнсока. Скажем так: благородно уступил то священное место своему дяде Доёну, бывший самым что ни на есть игроком красной зоны. Причин было много. Например, его агрессивность, дотошность, притворность и всё с ним вытекающее. В нём было столько страшного, что порой Хёнсок задавался вопросом, не дитя ли он дьявола, но самое худшая его сторона — его ум. По правде говоря, Чхве с радостью заключил бы договор с сатаной, если бы смог стать хотя бы наполовину таким же умным, как Ким Доён. Это ведь Ким Доёну предложили стипендию в Гарварде, Стэнфорде и Колумбийском, покрывающий все расходы на учебы. Все, а это означало 100 процентная стипендиальная программа. Какими же навыками надо обладать, чтобы иметь такой шанс? Хёнсок представить себе не мог, сколько терпения и трудолюбия умещалось в Ким Доёне, поэтому он ещё в начальной школе в своём дневнике пометил Кима красным выделителем. Джэхёк иногда издевался, мол, не влюблён ли ты в него, раз так упорно его избегаешь, на что Хёнсок без сожалений давал под дых. Чхве Хёнсок как-никак был хоккеистом. Немного «не таким» хоккеистом. Обычно гомосексуалистами представляются фигуристы, балеруны или любые другие парни, но никак не потные, вонючие габаритные хоккеисты. Ещё один повод возненавидеть Ким Доёна, ведь несмотря на своё яркое спортивное прошлое и будущее, в Гарварде Хёнсоку отказали в стипендии. В общем, не любил Хёнсок Доёна и всё тут, что тут поделаешь? Наверное, по этой причине их пути так нечаянно пересеклись. На 14-е февраля Ким заявился в апартаменты семьи Чхве, пока родители второго ужинали при свечах в «Ла Бэль», а старшая сестра провожала своего парня в армию. Стоило упомянуть, что родители Хёнсока не были сильно помешанными на связях и деньгах, отчего не видели смысла в запретах на отношения с «не богатыми» людьми, поэтому Хёнсок вырос «немного другим». Доён именно так описал бы всего Чхве Хёнсока, не задевая его гордость. — Итак, ты скажешь уже, что хотел и уйдёшь? — недовольно проворчал Сок, откинувшись на спинку итальянского дивана в одних спортивных штанах и мокрой от пота майке. Конечно, его мать не будет в восторге, если унюхает запах пота на драгоценном диване, но приглашать дотошного Кима в свою обитель было бы крайним неуважением к их многолетней холодной войне. Доён с неподдельным интересом оглядел гостиную, подметив хороший вкус миссис Чхве, и спокойным тембром выдал: — Думаю, твоя мама будет в восторге, если на её день рождения подарю ей чайный сервиз с картинами Кандинского. Случилось что-то ужасное, потому что Хёнсок не смог ответить. Он просто пропал, когда Ким Доён улыбнулся. Обычно парень выглядел именно таким. Его аристократичное лицо обрамляли черные гладкие волосы, высокий лоб прятался под челкой и глаза были удивительно симметричны. На небольших тонких ушах висели серебряные серьги с цветком. Глаза его были маленькие не то медно-черного, не то совсем ониксового цвета. Худые плечи скрывались тонким слоем бирюзового плаща, а худые длинные ноги обтягивали тёмные рваные джинсы. Он наклонился и атласная голубая рубашка с заметным вырезом спереди обнажила его гладкую светлую кожу груди. На глаза бросился обсидиан, повешенный на кожаной цепочке, который отдавался и черным, и красным, и синим. Хёнсок тогда и не догадывался, что это глаза монстра смотрели на него из сердца Доёна. — Ведь теперь мы с тобой лучшие друзья. Опасность. Вот, о чем подумал Чхве в ту минуту, когда хрустальный Ким Доён сказал «ведь теперь мы с тобой лучшие друзья». Причин его ненавидеть и обводить красным в своём ежедневнике и списке контактов на телефоне было много, но вот прямо сейчас он увидел настоящую причину бояться Кима. Он чертовски опасен. И всё же Юн Джэхёк с этим не согласиться. Юн знал настоящую опасность в лицо, но сам он никогда не подходил под этот термин, ведь был «сыном маминой подруги». Не важно, что в шесть лет это был всего лишь невысокий Юн-Джэхёк-с-мокрыми-штанишками, потому что сейчас он длинноногий Юн-Джэхёк-из-за-которого-мокрые-трусишки. Умный в меру, очень привлекательный, с тёмными бровями и глаза цвета ночного неба, а чудные неглубокие ямочки покоились на его левой щеке, да и парень попался с очень чутким сердцем. Каждая девушка, услышавшая его низкий чутка картавый голос, моментально становилась членом его фан-клуба. Такой юноша не должен был встречать Пак Чону, не знавший об этом всём, заявившись поздно ночью в дом Джэхёка со всем своим тёмным и опасным миром. Чону ночью 14-го февраля преследовал лишь одну цель — спастись. От полицейских на хвосте; от смерти, шагающей по пятам; и от имени, припечатанная на груди. Вот, кто был настоящей опасностью и сеял ужас в сердца ночных жителей богатых районов Сеула. — Если пикнешь, я застрелю тебя, — процедил Чону сквозь зубы, держа пушку прямо у бешено колотящегося сердца Джэхёка. У второго тут же закружилась голова, и ноги подкосились от страха. Не стоило ему оставаться одному в этом большом особняке, но не хотелось портить вечер родителям, и он послушно ровно в десять лёг спать. Лучше бы заснул, ругал он себя теперь, непроизвольно все два часа размышлявший над судьбой Макбета. Впрочем не зря он всё это читал. В голове синим пламенем вспыхнули строки Макбета, обращенные в никуда.

Жизнь — это только тень, комедиант, Паясничавший полчаса на сцене И тут же позабытый; это повесть, Которую пересказал дурак: В ней много слов и страсти, нет лишь смысла.