Donutman: Орлы старшей школы

Доён

Жизнь — лишь повесть в пересказе дурака. Это последнее, что я запомнил прежде чем моя мама повесилась на нашей дорогой, обрамлённой чистым золотом люстре. Я всегда думал, насколько моя мать ненавидела себя и всю эту жизнь, что не повела и бровью, когда умирала перед родным сыном, но я её понимал. Её буквально продали моему отцу, уже давно перевалившему за 50, ей пришлось отказаться от своего возлюбленного, к тому же через год из её чрева выносили меня. Она не ненавидела меня, хотя, возможно, видела именно во мне причину всех своих бед, поэтому решила напакостить отцу перед смертью. В любом случае я её не обвинял и не решался люто ненавидеть, храня в сердце тёплую надежду на возвращение её смиренного духа. Уж слишком любил я её, чтобы ненавидеть и вскоре всё изменилось. Я вдруг осознал, отчего мама так подло бросила меня и отца. Она уже не могла жить в этом мире из власти и денег. Ей не нравилась агрессия, ей становилось дурно от тщеславия наших семейных друзей, ей было противно шагать по головам ни в чем не повинных людей. Она была творческой личностью, но не видела в абстракционизме настоящего артиста. Однажды она даже жестоко раскритиковала Поллока, подлинную картину которого удалось достать папиному другу, прямо перед всем высшим светом, но отец не разозлился. Он любил маму даже несмотря на всю её ненависть к нему. Позже, читая её дневники, я узнал, что отец также прощал ей все измены, потому что мама была женщиной искусства, быстро выгорающей от обязательств и ищущий в любви свет и страсть. Этого, к счастью, я от неё не унаследовал, но всё равно оставался искренне верным искусству. Мне нравились наброски Дюрера и просторечие Вермеера, ноктюрны Шопена и этюды Баха, но в то же время я сходил с ума от политики, постоянно внимал в философию и млел перед экономикой. Именно я вобрал в себя от отца, как и от матери, став тем, кто я есть сейчас, отчего стал любимым младшим сыном. Помню у меня был дядя. Второй сын моего отца, в 23 отрёкшийся от него. Должно быть он ненавидел мою мать, но ко мне со своей женой относился с трепетом, одаривая любовью, которую я стремился брать от своих родителей, посему и я к его глупому, доверчивому сыну отношусь с любовью. Нет, я люблю Джункю, как родного брата, и без заботы его отца, но то стало первой ступенью, открывшей мне путь к его израненному сердцу. Я, Джункю и Юджин — одна ненормальная семья от разных матерей и отцов, но имеющая одну главную черту — все мы Кимы. Вот почему мне стало обидно, когда наружу выплыла вся правда о Пак Джихуне. Должен признать, что поначалу я не поверил Джункю, хотя и отговаривал себя как-то приплетать туда историю с его любовью к Пак Джихуну, но ничего не получилось, и мы разругались. Я тут же выехал в загородный дом семьи Пака, вооружившись знаниями Джункю и Машихо, которые и не подозревали, как я вью с них ответы. Всё оказалось куда проще и, доехав до курортной зоны к утру, я стал свидетелем их любовного завтрака на террасе. Они не заметили меня в лыжной экипировке, посчитав за заблудшего, да и я быстро удалился, несколько раз щелкнув затвором камеры, чтобы иметь под собой доказательства, но одно я знал точно: через три дня Паки летят в Египет с нашей семьей. Мне казалось, будто из меня только что выбили весь романтизм и любовь. Я был расстроен, но больше раздражен тем, как ловко Пак Джихун со своей семьёй обманули мою, и одновременно отказывался верить, что Чхве причастен ко всему этому. Не скрою, что он мне был симпатичен. Мало, кто из школьников УайДжи уделял мне столько внимания, сколько уделял он, пытаясь доказать своё превосходство надо мной. Я даже узнал, что он получил письмо от Гарварда с согласием на принятие, и мне пришлось чисто из злорадства выложить пост с фотографиями писем Гарварда, Стэнфорда и Колумбийского. На самом деле, был ещё Йель, но туда я не собирался поступать, да и предлагали они всего 70 процентов от общей суммы, так что письмо из Йеля тут же вылетело в спам-ящик. Должно быть, он был очень расстроен, раз не удалил свою запись, но и не выложил фотографию с «качалки» в сторис, как он это обычно делал. Он выставлял фотографию своих мускулов каждый день, если что. В общем, мне было его жалко. Я не считал его достойным соперником, поэтому надеялся, что он к обману Джихуна не имеет никакого отношения, но зато у меня был план, как уничтожить Пака с помощью его любимого друга. И он заключался в скорых школьных выборах на пост президента. Все два года старшей школы этим человеком являлся Джихун. Он был вроде как предводителем толпы, состоящей из наших родителей и спонсоров, но никак не гласом обычных школьников. Я понимал, что выбирают чисто из уважения к нему, а некоторые из-за его красоты, но я собирался в любом случае воспользоваться этим и пойти против него. Он явно не ожидает сильной конкуренции и на этот раз, а оппонент в виде Чхве Хёнсока, капитана команды хоккеистов, отличная возможность ударить Пак ниже пояса и заставить его преклонить колени. Мало, что заставил меня бегать за ним все два года из-за введения нового меню в школу, но и обманул мою драгоценную сестру. Я собирался преподать ему отличный урок и в этом мне нужна была любая сила. Всё началось с Джункю. Сославшись на сбор справок для университета, я остался в стране, а Джункю уехал, чтобы раздобыть для меня фотографии, и я уже с этими данными собирался огорошить Хёнсока, заставить, наконец, признать, что войну ведёт только он, а я выше него. Я лучше него. Но прежде мне надо было встретиться с Чонхваном, ведь только он мог помочь мне остыть и заполнить мотивацией на победу. Если говорить о Чонхване, то он ангел в моём сердце. Мы встретились после смерти моей мамы, когда отец заставил меня ходить к школьному психологу доктору Ку. Это был красивый, статный мужчина с тёмными бровями и такими же восточными глазами. Он больше походил на японца, чем на корейца, так что довериться мне оказалось куда проще. Чонхван тоже ходил к нему. Тогда его мама не так сильно кинулась в дебри христианства и хотела помочь Чонхвана. Вскоре Чонхван перестал ходить, как к доктору, так и в нашу школу. Из-за его глютеновой диеты они собирались перевести его в католическую школу для мальчиков, где некоторые мальчики сохраняли глютеновую диету. Я понял, что пропал, так что заставил родителей Чона поверить, будто бы и в нашей школе есть подобное меню, принося ему еду из дома, но в прошлом году я окончил среднюю школу и мне стало куда сложнее выбираться из занятий, чтобы донести еду для друга. Его родители узнали обо всём и для старшей подыскали эту ересь для набожных, правильных мальчиков. Я мог понять их, ведь, окончив экстерном два класса старшей школы, я собирался покинуть стены этого учебного заведения, снова оставив Чонхвана одного на ещё целых два года, но всё дело в том, что тут у меня есть сила. Я могу позаботиться о нём только в этой школе, а если он пойдёт в другую, то скорее всего больше не смогу его защищать. Он встретит какого-то красивого, совсем не набожного плохого парня, который развратит его, даже не дав понять, что происходит. Или ещё хуже: встретит девушку из католической школы для девочек и влюбится в неё. Быть может, они помолвятся и через десять лет я буду нянчится с их детьми. Меня пробили мурашки от одной лишь мысли потерять Чонхвана, и я, пробираясь сквозь пелену охватившей меня ревности, громко плюхнулся на кресло в зале ожидания. Хван появился через несколько минут в пурпурной толстовке и тёмных, плотно прилегающих к отменным бёдрам, джинсах. Его ещё совсем детское, ангельское лицо скрывало явное недовольство, а под красивыми раскосыми глазами цвета обсидиана покоились мешки нескольких бессонных ночей. Бледно-розовые, искусанные губы в форме сердца растянулись при виде меня, но я уже знал, что это улыбка была вымученной. — С днём рождения, — выдал я неожиданно, чтобы отвлечь его от тяжелых раздумий. Он удивлённо вскинул вверх челку, и я снова встретился с разноцветными глазами друга, но уже ближе. Он криво улыбнулся (черта, украденная у меня, хотя, наверное, он никогда об этом не догадается) и перелистал несколько страниц журнала между нами. Фильм начинался в 15:30 и у нас было достаточно времени поговорить и поесть, но Чонхван отказывался и мне приходилось молча сидеть рядом, пытаясь угадать, чем вызвано его раздражение. — Я сбежал из дома, — заявил он уже после фильма, когда мы обедали в «Ла Бэль». Со ненавидел ходить в этот ресторан из-за завышенных цен, стыдясь, что не может оплатить тут и корзинку хлеба, но так как в свой день рождения он уезжал в Иксан, это стало моим эдаким ранним подарком ему. В глубине души он обожал здешние равиоли, как и любил безалкогольный глинтвейн, яблочный пирог и всё остальное в меню. Я так и не смог вставить ни слова ближайшие несколько минут, выронив вилку на стол. Его родители были достаточно строгими, но они любили своего единственного сына и делали всё для его светлого будущего. Просто они ещё были помешаны на религии и видели смысл жизни в прислуживании Богу, поэтому часто прививали такой уклад жизни и Чонхвану. Они хотели сделать из него врача, ведь сами в своё время не преуспели в обучении. Со-младший же не разделял их взглядов. К моему несчастью, его интересовала политика, и он часто обращался ко мне за советом в выборе дополнительной литературы, к тому же собирался в этом году вступить в клуб дебатов, а значит перенять все те уродливые черты, принадлежавшие нам. Не скрою, что мне льстила его восхищение мной и моим отцом, но Чонхван от этого жестокого алчного мира отличался сильно, каким-то образом переняв также альтруизм от своих родителей. Возможно, всё дело было в его покойной сестре, в смерти которой он себя винил. В любом случае я не мог позволить этому свершиться и самостоятельно отдать Со в руки тщеславных уродов. Те люди, которые стоят за мной, легко растопчут Чонхвана, уничтожат всё светлое в нём и поломают его душу. Но отправив его в другую школу, я буду переживать и сломаю себя, потому что буду скучать и дико ревновать. В этой дилемме был лишь один выход — не отпускать Чонхвана в другой неизвестный мне мир, но и не подпускать к нему гиен из своего мира. — С ума сошел? — наконец вздохнул я, заметив, как только что затаил дыхание от ужаса произнесённых слов. Чонхван не поменялся в лице, хоть и покраснел в кончиках ушей. — Я нашёл ночную работу и собираюсь как-то справляться с учебой и хоккеем. — Зачем тебе работа? — мой голос прозвучал куда яростнее и мне самому стало неловко от своей строгости. В конце концов, мы всего лишь друзья, но я часто переходил границы, стараясь защитить его и был похож больше на строгого отца, чем просто друга. — Тренер Чжинхван сказал, что у меня хорошие показатели и в юношеской лиге в команду хочет взять меня. — И что? — Эти достижения я смогу внести в своё портфолио. — Нет, — оборвал я его на полуслове, вставив между нами правую ладонь. Мне и слышать не хотелось продолжения этих слов, ведь знал, чем всё обернётся для Чонхвана. — Я не спрашивал у тебя, хён. Я просто говорю, что в моей жизни происходит. Меня задел тон, которым он решил оборвать нашу сегодняшнюю встречу, вновь напомнив, что я всего лишь друг, названный брат, но никак не член семьи. Для меня же Чонхван был не только братом или сыном, а был любовью моих последних семи лет. Наверное, я такой же больной, как Джункю, влюбившийся в Джихуна ещё 11 лет назад, и мне не стоит даже считать себя умнее племянника. — И я поступлю в Гарвард, — на этих словах Хван обратно положил серебряные приборы на стол и вышел из-за стола. Я был уверен, что, наверняка, он завтра же вернётся домой или даже вечером. Со любил свою мать и не мог заставить её страдать, а вот со мной он не счел важным попрощаться, на пути к выходу столкнувшись с официантом, державший в руках маленький медовый торт с шоколадно-ванильным кремом. Он быстро догадался, что торт был приготовлен мною, и подарил неискреннюю, такую же вымученную улыбку, которой одаривал всех своих знакомых. Мне только и оставалось, что тяжко вздохнуть, уронив голову на сцепленные ладони. Подумать только. Я превратил ангела в амбициозного монстра. Маленького монстрика, если быть точнее.

Хёнсок

Вся моя жизнь — это светофор. Красный — опасность и важность. Желтый — сосредоточненность, внемление. Зелёный — защита и спокойствие. Джэхёк с Джихуном всегда смеялись над этим, ведь по виду не скажешь, что я настолько помешан в организации своей жизни. Хотя нет. Это не правда. Просто я люблю предопределять свою жизнь заранее, чтобы не получать удар под дых, как это произошло на 14-е февраля. И, к сожалению, получил я этот удар не от своего кровного врага Ким Доёна, а от лучше друга Пак Джихуна. Наверное, всё это началось в тот день. Если бы тогда я мог предвидеть весь страшный конец этой игры, то скорее всего не осмелился бы начинать её, держа всю обиду на предавших в себе, но, лёжа на смертном одре, вряд ли уже мог что-то изменить. И всё же, да, это началось в тот субботний вечер 14-го февраля. Мои родители уехали праздновать день влюблённых, а я остался дома. Кстати, до этого, как моё имя прочтут на надгробном камне, хотелось бы самому представиться. Чхве Хёнсок, 19 лет, выпускной класс старшей школы и почти студент инженерного факультета. До того, как умер, я ещё собирался пойти по стопам отца и стать гордостью нашей семьи. Я как-никак был единственным сыном после трёх дочерей, так что можете себе представить — я тот, кто останется с этой фамилией и продолжит великий род Чхве, так что ни умереть, ни стать плохишом мне ни в коем случае не разрешалось. На мне со дня моего зачатия легла большая ответственность всего нашего семейного реестра. «Как только закончишь университет, станешь зам.директором архитектурного отдела и покажешь, кто такой Хёнсок из рода Чхве!» твердил отец мне с первого класса начальной школы. Мне, кажется, было семь или восемь, но даже в тот момент я понимал, что без меня моих родителей не станет. Жаль за случившееся именно перед ними, ведь они вложили в меня всю свою жизнь. И опять-таки, возвращаясь к обстоятельствам своей смерти, я должен признаться кое в чем. В ночь на 15-е кое-кто заявился ко мне домой, все уши прожужжав персоналу в холле, пытаясь пройти в наши апартаменты. Отец с мамой поехали в «Ла Бэль», который находился в другой части города, а сестра провожала своего парня в армию. Мне подумалось, что, возможно, Джихун решил устроить внезапный сюрприз, прибыв из Египта куда раньше, но в Зенли его геолокация всё ещё значилось где-то на севере Африки. Пришлось подниматься из спортивного комплекса в фойе, чтобы проверить, кто пришел. Передо мной предстал Ким Доён собственной персоной. Я ведь вроде предупреждал, что он мой главный враг? Так вот, ещё раз повторяюсь: я этого типа не выношу! — Мы не можем поговорить тут? — осторожно спросил я, всё равно шагая к стеклянному лифту. Доён ответил чуть позже, когда лифт пробрался до нужно этажа, одарив меня взглядом «а-ля, не смеши» и со всем своим изяществом музыканта вошёл в наш пентхаус. Ким не стал долго разглядывать имения моих родителей, лишь на две минуты задержавшись взглядом на подлинной картине Поллока, привезённый моим отцом в подарок маме. Не помню её названия, как и понятия не имею значения этих набросков, но моя мама, как и все другие женщины из высшего света, чувствовала свою обязательство перед искусством. Ким кривовато ухмыльнулся и прошёл со мной в гостиную. — Итак, ты скажешь уже, что хотел и уйдёшь? — недовольно проворчал я из-за надоедливого шума тишины. Откинувшись на спинку итальянского дивана в одних спортивных штанах и мокрой от пота майке, я проследил за его взглядом и вскоре встретился с ними. Отчего-то меня не покидало чувство, будто антилопа и лев сейчас стоят напротив друг друга вместо того, чтобы бежать или набрасываться. Только вот неужели это я антилопа? — Думаю, твоя мама будет в восторге, если на её день рождения подарю ей чайный сервиз с картинами Кандинского. Вы, наверное, не подозреваете, но Ким Доён, несмотря на свой приятный внешний вид, более чем самый неприятный человек в моей жизни. Он был на год младше меня, но учился со мной в одном классе и, к моему несчастью, оставался самым лучшим учеником школы. Член клуба дебатов, тьютор по английскому и всемирной литературе, а ещё участник организационного комитета вместе с Джихуном. Его нельзя назвать популярным, скорее ужасно назойливым снобом. Помню в средней школе раз участвовали с ним на олимпиаде по истории, после чего мне стало даже страшно не дьявол ли он во плоти. Человек, умеющий ловко переходить на личности, оставаясь под добродетелью «благородства». Вот таким был Доён. Он также состоял в совете по озеленению нашей школы, как и я, поэтому мне сразу стало дурно, какие посты он опубликовал бы тут же, если бы я его не впустил домой. » — Думаю, твоя мама будет в восторге, если на её день рождения подарю ей чайный сервиз с картинами Кандинского, ведь теперь мы с тобой лучшие друзья.» Лев набросился на антилопу. Это фраза ещё тогда впилась в мой разум. Дурацкая улыбка не сходила с его лица, и он с этой же гримасой вынул из своей сумочки размером в мамину косметичку несколько фотографий. Очень много фотографий целующейся парочки на фоне море и песка. Парнем был Джихун, и этим всё сказано. Стараясь не выдавать своих истинных чувств, я положил обратно фотографии на журнальный стол и внимательнее всмотрелся на одноклассника. — Зачем притащил это? — мой голос меня выдал, ибо во мне бушевали гнев и ярость в паре. — Разве не злишься, что Джихун уезжает на каникулы вместе с семьёй своей невесты? — спросил он, ни на секунду не сводя с меня своих ониксовых глаз. — Что? — теперь пришёл мой черёд натягивать усмешку и притворяться спокойным, не трезвоня телефон Джихуна гневными сообщениями. — Не дурачься, я знаю, что вы с ним встречаетесь. Я видел вас недавно. Вы были на вилле его семьи, — беспристрастно констатировал он факты с таким высокомерием и отвращением, будто готов был меня зажарить на пару вместе с Джихуном. — Ты следил за нами? — я ужаснулся от одной лишь мысли, что этот придурок мог следовать за нами повсюду и вот так снимал. Больной и ничего более. — Нет, просто наблюдал. — А за ними? Как ты вообще получил их фотографии? Мы теперь обоюдно точили зубы друг на друга, только вот мотивы его ненависти я никак не мог понять. — Это сейчас важно? — Да! Блять, да! Ты следил за нами! Следил за моим другом даже в Египте! Это ненормально! — вскричал я со злости, готовый весь стол опрокинуть, лишь бы убрать с глаз изменяющего мне Джихуна, но Доён и не собирался пугаться, держась также беспристрастно, как и прежде. Видимо для него это всё было настолько будничным, что моё состояние ему показалось нормальным. — Брат с женой там отдыхают, — наконец ответил он, ещё больше растягивая эту глупую улыбку на своём лице. — Ты втянул в это брата?! — не знаю осталось ли у меня сил удивляться. Наверняка, нет, потому что осознание того, что передо мной сидел какой-то фрик, а парень, с которым я встречался два года, изменял мне сводило с ума. — Нет, племянника. — Боже, да ты сумасшедший! — Послушай, я не за этим пришёл, — теперь черты его симметричного лица несколько смягчились, а во взгляде появились отголоски чего-то схожего на дружелюбие. — Предлагаю тебе стать президентом школы. Выйти из-под тени Пак Джихуна и заодно отомстить ему. — Предлагаешь засадить нож в спину Джихуна? — Но он же засадил. Ты уже столько лет живёшь под тенью Пака, разве не хочется засиять собственным светом и доказать, что ты лучше? К тому же он воспользовался тобой, солгал тебе. Я слышал эти фразы в фильмах столько раз, что каждый раз удивлялся, как герои совсем легко велись на сладкие речи сатаны, только вот, когда дело дошло до меня самого, я сам того не ведая, начал раздумывать предложение Доёна. — Если ты пришёл только за этим, уходи. Мне не нужны проблемы, — прочеканил я, не способный, как Доён, так легко менять одну маску другую. Меня всё ещё переполняла обида, и я должен был поговорить с Джихуном, выяснить и удостовериться, что это не его вина, а этот придурок всего лишь вьет из меня верёвки. — Рождённый после трёх дочерей и выросший в традиционной корейской семье, с самого рождения на меня возложили много надежд. Многие говорят, что быть единственным ребёнком в семье очень тяжело, но быть единственным мальчиком в корейской семье ещё тяжелее, ведь по мановению палочки ты оказываешься единственным продолжателем рода и всех амбиций и желаний своих родителей. Может, по этой причине дом для меня не столько жильё, а сколько сердце всей семьи, где уставшие родители и полные энтузиазма дети встречаются один на один, делясь своей любовью друг с другом. На скулах заиграли желваки, и по взгляду, видимо, даже Доён почувствовал, как напряглись мышцы на моих руках. Должен признать, немного обеспокоенным он выглядит куда лучше самодовольного агрессивного монстра. — Это я редактировал твоё академическое эссе в Гарвард и даю тебе должное. Ты весьма хорошо всё подчеркнул, но оно у тебя было в каких-то местах чересчур стандартным. Ты выпендривался своими достижениями, часто затрагивал хоккей, как бы говоря «без меня ваша хоккейная команда — ничто», но на деле так и не дал прочувствовать, кто ты. Мамина гордость? Папино достижение? Незаменимый и лучший капитан хоккейной команды? Или просто тупица, забывший, что надо выбирать правильный сезон подачи документов? — Блядь, — зарычал я, схватившись за воротник атласной рубашки на теле Кима. Из всех щелей у меня сочился гнев на этого подонка, так гадко ухмылявшегося подо мной. Так вот, почему он получил стипендию? Правильный выбор времени подачи? Я даже не думал об этом. Ким вытянулся вверх, нарочно задевая своим носом мою. У меня спёрло дыхание от такой близости и его горячего дыхания у меня на губах, что мне тут же пришлось его отпустить. «Мне не нужны проблемы. Мне не нужны проблемы. Мне не нужны проблемы.» повторял я про себя, собирая всю волю и терпение в кулак, чтобы не ударить Кима. В конце концов, мне это удалось, и я устало выдавил из себя: — Пожалуйста, убирайся из моего дома.