Donutman: Орлы старшей школы

Джэхёк

Я подумывал о голоде. Самые великие мастера и музыканты умирали в нищете, еле сводя концы с концами, так что мысль о воздержании от еды показалась мне заманчивой. Но она тут же пропала, когда наша кухарка приготовила по моей вчерашней просьбе зарумяненную курочку в духовке. Пришлось отодвигать свой план об искусстве на один день и спускаться вниз. Выходить из берлоги, если цитировать маму. Заняв место в онлайн-лекции профессора Ана по гносеологию Канта, я пошёл разведывать обстановку на кухне и гостиной. Родители собирались сегодня поужинать вместе, утроить эдакое свидание, поэтому я надеялся не увидеть маму. После того, как я заявил, что пока не хочу никуда поступать и возьму GAP-year на следующий год, она чуть с ума не сошла. С тех пор каждый раз при виде меня она либо включает всё своё очарование и рассказывает о ком-то, кто хоть куда-то поступил, либо выключает на лице все чувства, кроме обиды, боли и разочарования. Сегодня, к моему удивлению, она была в хорошем расположении духа и почти даже любовно потрепала мне волосы. Значит отец всё же смог её успокоить, радовался я, пройдя на кухню под дружелюбную улыбку матери. Отец принял мой — цитирую маму — «год бездельника» без особой радости, но и без какого-то негодования. Так как у меня уже был старший брат, собравшийся унаследовать фирму, то у меня, соответственно, в пределах разумности есть шанс стать кем угодно, но загвоздка этой вседозволенности в том, что я не нахожу себя ни в чем. Я, словно белоснежный лист бумаги, исписанный цинизмом и снобизмом своего мира, посему потерявшего что-то значимое в себе. Мне не хочется оставаться рабом капитализма, потому что истинная красота снисходит к нам лишь в минуту бедного отчаяния. В этом есть смысл, если вспомнить Шуберта, жившего впроголодь. Но у меня, в отличии от великих творцов искусства, всё ещё нет определённого призвания. В этом я схож со старыми критиками прошлого века, то и дело хулящего достойные книги в силу скудности своего таланта. Отец дал мне год после окончания, чтобы выбрать интересующий меня путь и пойти по нему, иначе мне придётся пойти по стопам брата и находить себя в чем-то практичном. Если дело дойдёт до этого момента, то скорее всего я выберу права и буду изучать его вдали от дома, чтобы уж точно не возвращаться сюда. Как писал Доён в своём инстаграме: «нынче Париж не в моде, потому что искусства больше нет», ведь всё вдали от Парижа отличается от искусства тем, что она скупа и никудышна. Я открыл холодильник в поисках газировки к курочке и встретился взглядом с ещё оставшимся куском медового торта. Отличный десерт, если лекция по-обещанному будет продолжаться все два часа. — Итак, ребята, все подключились? — уточнял профессор Ан, когда я вошёл в комнату с подносом всякой еды и питья. Камеру я никогда не включал, стыдясь даже толики внимания к себе, поэтому оставался тайным слушателем среди этих 23-х студентов. На самом деле нас собиралось больше, но, сделав лекцию в день святого Валентина, профессор Ан всё же лишился доброй половины своих студентов. К моему удивлению, Доён был среди тех, кто пропускал лекцию, хотя всегда выступал с преподавателем в споры и не стеснялся быть узнанным. Быть популярным и узнаваемым, несмотря на то, что это порой играло против него, он никогда не стыдился. Но сегодня, как и всегда, предметом моего внимания был не одноклассник, а Совсем другой человек. Очень особенный и добрейший души человек, созданный, чтобы его любили. К сожалению, и его сегодня не было. Смысла изучать новую ступень философии без него, казалось, не осталось, но я уговорил себя присутствовать на лекции для закрепления прочтённого материала, а потом уже вволю напиться классикой. Вечером, к счастью, я предоставился сам себе, да и больше не переживад о Чжинхване благодаря бокалу красного полусладкого. На улице было заметно холодно и шёл мокрый снег, так что я мог вдоволь насладиться ещё такой зимней атмосферой в доме в компании Шекспира. Потом к 10-ти ночи я не удержался и перелистнул книгу на последние страницы, чтобы узнать, чем же всё закончилось, и уже со спокойной душой лёг спать. Так у меня хотя бы появлялась мотивация узнать, что произойдёт в середине начала и конца. Мне стоило заснуть тогда, не размышляя подолгу о персонажах и о никчёмности жизни. Знаете, не так, как думают подростки вроде меня, у которых впереди якобы целый мир, а как старик, который понял, что в жизни лишь одна беспросветная мгла. Я не прожил и половину того, что видали, например, мои родители, но моя душа лишилась всего, что имели души моих родителей даже сейчас. Я был так несчастен, что смерть Макбета, ещё большего несчастного и ничтожного, чем я, была отрадой для меня. Что может утешить больше, чем жалость к ещё более жалкому? Возможно, Чжинхван. Всё же мой пьяный рассудок сейчас говорил за меня, поэтому я не мог угнаться и за половиной моих дум. Мне всё что-то чудилось, будто я всемогущ и всесилен, пока без алкоголя, блуждавшего в моих венах, я всегда чувствовал себя никем, как и все на этой жалкой и не приученной к человеческой эволюции планете. Мне даже казалось, будто кто-то влез в мою комнату, хотя это было невозможно. К сожалению, наша улица хорошо тщательно охранялась, поэтому ни один непрошеный гость не мог пройти сюда, не вызвав при этом шума. Как жаль, не так ли? Я бы просто умер и больше не чувствовал всю эту ноющую боль в левой стороне груди. Жаль вообще, что я человек и обтянут кожей поверх моих костей. Жаль, что моя грудь вздымается, когда вдыхаю, и опускается, когда выдыхаю. Очень жаль, ведь так я сделал бы самому себе самое большое одолжение, на которое был только способен. Внезапно на всю улицу прогремела полицейская сирена и, потянувшись за включателем ночника, я наткнулся на бездонные глаза незнакомца. Того самого, кто вскоре перевернёт мои сложившиеся устои и вдохнёт аромат подснежников в лёгкие, как вестники весны в морозный зимний день. — Вставай, — у незнакомца холодный, чуждый мне тон, но всё равно в нём проскальзывали нотки страха. Наверное, и он чувствовал всю нелепость этой ситуации, одновременно ощущая, насколько он влип. Он выйдет отсюда и его сразу же пристрелят, но, к собственному удивлению, меня больше пугало возможность самому умереть из-за дула пистолета у сердца. Моё бедное и несчастное сердце, полюбившее не того и не в тот момент. — Я не причиню тебе зла, — промолвил он, наконец, когда я последовал его приказу и стоял у стены, спиной к нему. Холодный металл дышал мне в лопатки, и я уже считал секунду до своей смерти. Ни о матери, ни об отце я тогда не думал и хотел услышать в последний раз голос Чжинхвана, прежде чем я сделаюсь прахом. Бесшумно дотянувшись за смарт-часами на запястье, я сумел набрать Кима, но громкие гудки телефона оглушили нас обоих сильнее воя сирен, и грабитель с проклятьями подобрал гаджет из тумбочки, но дуло с меня не убрал. А раньше ведь вместо гудков шла аудиозапись. — Блядь, я же сказал, что не причиню тебе боли, — громче, чем следовало, ругнулся он, тут же отклонив вызов. — Кому ты звонил, ублюдок? Грабитель припечатал меня к стене и у меня тут же заныло в затылке, а в глазах поплыло от сильного удара. Он был еле выше меня, но оказался намного сильнее и теперь его локоть сдавливало мою шею, не давая дышать. Я и не подозревал, что ты обманул меня ещё тогда, Пак Чону. Ты причинял мне боль с самого начала.

Чону

Мерзость. Всё, о чем мы могли думать, увидев в пабе двух пидорасов, лобзающих друг друга. Не то, чтобы я какой-то гомофоб, но всё равно к гомосекам не привык. Они излишне женственные и не подходят под естественное природное явление. Хоть я и не могу перестать ненавидеть отца, он не всегда ведь был мудаком и в каких-то случаях говорил правду. Мужчина должен оставаться мужчиной, иначе пусть отрежет хуй и сделается сучкой. — Может, мне пойти, разобраться? — не сдержался один из корешей, но я взглядом дал понять, что этого делать не стоит. «Деньги на бочку» напомнил я себе, сжав кулаки, и отвернулся от развернувшейся перед нами сценой, но мне больше не требовалось сдерживать свой гнев на этих недопарней, потому что в бар впопыхах вбежал Ыну и, перекинувшись парой слов с владельцем паба, взглядом нашёл нас. Вид у него, конечно был потрёпанный, хотя он ведь был красавчиком и выглядел всё равно достойно. Короче говоря, девушки клюнули бы на него даже таким. — Хён, — он обратился ко мне, и я почувствовал, что что-то сейчас пойдёт не так. Вот-вот та идеальная дамба, которую строил ради шоу, обещала прорваться и полностью развалиться, согнув меня под себя. — Там… Юна… Её походу изнасиловали. Да, всё к черту, если сестра страдает! Я, будто оглох, но, к сожалению, нет; будто ослеп, но, к сожалению, нет. Нет никого важнее моей матери и сестры для меня, ведь я сам знаю, какого им было все эти годы, но сейчас было что-то иное. Ярость, смешанное с обидой, болью. Какого же моей маленькой Юне? — Стой, стой, — это кажется говорил Хон, сидевший рядом со мной, пытаясь меня успокоить и не дать разрушить ни в чем неповинный бар. — А ты говори. Что к чему? — Красный рэнджик высадил Юну неподалёку от школу, и я её увидел оттуда. Она выглядела ужасно, так что мы подошли к ней, но потом… у неё кровь на ногах и синяки везде. Всё время повторяет «Чону» и сидит сейчас в школе. Мы позвонили тёте Со Хи и… Я не дослушал до конца заикающегося Ыну и помчался на своём черном матовом байке до дома Чон Чану с красным рэндж ровером, который последние недели часто ошивался вокруг моей сестры. Я не мог заставить себя поехать в школу Ыну, боясь увидеть свою невинную сестру поломанной и разбитой на всю оставшуюся жизнь. Да, меня легко назвать слабаком, но разве вы смогли бы взглянуть судьбе в глаза? Изуродованное тело самого близкого человека причинит больше боли, чем если бы ударили и избили вас, поэтому для меня оказалось легче гонять навстречу к своей будущей тюремной жизни, отомстив за поруганную честь Юны. Всё, что меня сейчас волновало, это Чон Чану, незаслуженно рождённый с золотой ложкой во рту. С первого дня его появления в нашем доме с отговоркой «я за лекциями» было понятно, что простыми записями это дело не ограничиться, но всё равно не углядел и прозябал единственную сестру, любить которую имел право. Не могу досконально вспомнить, как я очутился в доме этого чувака с пистолетом, потому что всё происходило как в тумане. Чон Чану нашёлся в своём зимнем бассейне под кайфом и с друзьями упивался бутылкой Джим Бима, а охранники погнались за мной в ту же секунду, когда я проскочил через открывшийся бордюр. Я не успел и половины сделать задуманного, хотя нет, ничего я не планировал. Просто грохнуть гнилую суку, но внезапно в руке у долбаёба оказалась пушка, а в следующую секунду я с этим опасным металлом бежал куда глаза глядят, лишь бы не попасться полиции. Идиот. Всё равно ведь байк остался у дома Чона. Вот таким образом я теперь в панике стоял с чужим телефоном, в чужом доме, держа в руках чужое оружие. — Кому ты звонил, ублюдок? — зарычал я, испуганный до усрачки. Сестра, которой больно, жизнь, которая развалилась, и мама, которая на протяжении 20-ти лет делала только то, что прислуживала таким, как Чон Чану. Я даже не смог завалить этого сукина сына. Я просто не смог, слышите? Не «не успел», а «не смог», потому что его слабовольное и еле дышащее тело подо мной оказалось куда слабее. Он смотрел на меня пустыми глазами и готов был застрелить меня, если бы я позволил ему двинуться, но я всё равно осмелился запустить ещё один сокрушительный удар, чтобы выбить последнее живое из его тело. Внезапно я очутился на месте отца, когда он бил мать или меня, которые даже не понимали, за что их бьют, поэтому не мог убить слабого Чану. Я сделаю это позже, когда мы будем стоять на равных, и он будет понимать, что с ним делают. — Мертвецу, — неожиданно выговорил пацан, которого я болезненно припечатал к стене. Не хотел, но так получилось. Теперь всякий страх на незнакомом мне лице отступил безумной улыбке от уха до уха и слезам. Он даже болезненно расхохотался, выдавая каждый смешок с рычанием, как это делают психопаты в фильмах. Неужели это то? ДНК монстра. — Да, — сквозь смех вставил он, — да, Ким Чжинхван умер.