Donutman: Орлы старшей школы

Наша школа — это Вавилонская башня 21-го века. Мы те, кто захотели порешать с Богом, и он прогневался на нас за это. И мы никогда не жаловались на своё положение, хоть и в глубине души подозревали, что однажды свалимся с той высокой башни, на которую возвели себя. Мы родились злодеями, будучи не в силах творить добро. Каждый вон, попадавший в благотворительные фонды, проходил через мучительно блаженный спектр СМИ. В этом круговороте бесчинства и безнравственности не было того, кто показал бы нам, что есть в мире кое-что ценнее денег и власти. Я думаю, что это занятие даже было бы бесполезно для нас. Нас не учили творить добро, ведь мы изначально считались добром. Но Чжинхван так не считал. Он единственный читал меня насквозь и видел все мои грехи, сколько бы я не таил их, выворачивал мои внутренности наизнанку и любил меня за то, кем я был, не вешая ценник на шею. А потом взял и умер за это. — Да, Ким Чжинхван умер, — мой голос сел и переходил на истерический крик, а в глазах заплыло от слёз. Грабитель — или кем бы он ни был там — поддержал меня одной рукой, пока второй прятал пистолет куда-то за спину. Хоть на том спасибо. — Прости, — вымолвил он испуганно даже, хотя тут я должен был пугаться и в страхе прижиматься к стене. За дверью послышались быстрые шаги Юнхёна и вскоре он довольно громко постучался в мою комнату. Так и знал, что родители тайком оставят его нянчится со мной. Кто знает, на что способен этот психованный ребёнок, не так ли мама? Грабитель тоже услышал голос Юнхёна за дверью, просящий меня открыть её, и инстинктивно отшатнулся от меня с ужасом. Теперь он четче видел, что натворил и в какую передрягу попал. Мне даже стало жалко его. — Помоги мне, — попросил он наконец, и взгляд его теперь бешено метался с двери на меня. Я не знаю, что на меня нашло, но мне показалось, что этот человек в такой же беде, как и я, но заточен он будет в клетку настоящую без права на амнистию. Мне понадобилось огромные усилия, чтобы собрать волю в кулак и вытереть влажные от слёз щеки. Как оказалось, они горели то ли от страха, то ли от ненависти к Чон Чану, который теперь всегда выплывал в сознании вместе со святым именем Чжинхвана. — Что ты тут делаешь? Решил нас ограбить? Грабитель — а может и бандюга какой-то — яро покачал головой, нервно облизнул высохшие губы и набрал воздуха в лёгкие, явно не решаясь открыть мне правду. Что ещё могло его занести ко мне домой, кроме денег? Открытое на ночь окно настолько показалось ему привлекательной, что он решил полюбоваться им из другой стороны? — Быстрее. Он беспокойно провёл пятёрней по густым черным волосам и несколько озадаченно взглянул на дверь. Нескрываемый страх в каждом его взгляде и выдохе забавляло и озадачивало меня, а дуло пистолета, безмолвно прожигавшее моё сердце несколько минут назад, просто исчезло. — Чон Чану. Хотел убить его, — сообщил он, и лицо начало приобретать более уверенное выражение. В тот момент я был уверен, что доложи я на него, он бы бесстрашием Суворова, перешедший Альпы, вышел из этой комнаты. — И почему? Вопрос, конечно, глупый, но почему, собственно, нет? Я ведь должен знать, кем и почему чуть было не был убит. Видимо, грабитель подумал о том же, о чем и я, так что предпочел сохранить молчание. Откуда мне было знать, что его зеница ока была запятнана кем-то вроде Чон Чану? Ублюдка, из-за которого полгода назад умер Ким Чжинхван. — А я тут при чем? — У него пушка оказалась, да и копы внезапно понаехали, так что струсил и вбежал в твою комнату. Сорян. «Сорян» — такое же грязное и блевотное слово, который нормальный образованный человек ни за что не использовал бы, но этот вор тот, кто он есть. — Теперь тебе не удастся его убить, — подытожил я, еле сдерживая лекцию про неправильные жаргонные слова, использование которых — прошлый век. — Да, — он кивнул в ответ, словно я только что напомнил, что в дождь стоит с собой брать зонт. — Джэхёк, — единственное, что я нашёл приемлемым в данном контексте, но вор не ответил. А вообще вор ли он? Скорее всего тогда я предполагал, что никогда этого не узнаю. Хотя бы потому, что этот парень достаточно далёк от моего мира. Это можно заметить в каждом его действии и в каждом его слове. Вы знаете, как показывают в фильмах? Когда вампир влюбляется в человека? Никто и не думает о том, насколько этот человек далёк от чудовищной, обезображенной сущности кровососа. Никто и не предполагает, что тот самый вампир, впивающийся губами в нежную человеческую шею, когда-то упивался оттуда кровью. Они разные настолько, насколько солнце может отличаться от луны. Эти две порождения добра и зла не имеют права на любовь. Они не смогут сосуществовать в этом мире, потому что вскоре одного из них настигнет страх: быть убитой или убить. Думаю, он был тем тёмным вампиром из Ада и обнажил свои клыки ещё тогда, но я не удосужился на него взглянуть под другим углом. Глупый я увидел в будущем убийце своего врага меч, которого могу занести над головой Чон Чану. Я бы отомстил за смерть Чжинхвана. За то, что живу без него и буду жить так годами. В пустом мире, где больше нет Чжинхвана. Лишь память в моём телефоне хранит те счастливые моменты, которых я успел запечатлеть. Даже я со временем забуду все детали. — Меня зовут Джэхёк. Чжинхван, если бы только ты был рядом, я бы никогда не пошёл на это. Помнишь, как ты сказал? Смерть — это «конец». Это не фильм, где ваши души переселяться и будут веками искать любовь и утешение только друг в друге. Смерть — это конец. Вот, почему я повёлся на этого грабителя, который в будущем украдёт у меня всё, включая жизнь. — Думаю, тебе стоит успокоиться и лечь на мою кровать. — Чего? — он был в недоумении, как и я сам, что тут таить. Я обычно никогда никому не позволял избежать наказания, но сегодня делал всё исключительно для Чжинхвана. Он не заслужил смерть. — Ты ведь ещё не убил Чану? Однажды я вошёл в тёмный мир ради острых ощущений и наткнулся на какой-то странный диалог двух парней. Один написал второму: «Я вальнул его. Прикинь и тама мне весь пол испачкали.» Хоть я и не считаю себя ходячей орфографической дееспособностью, всё же в меня медленно подкрадывается это тень безразличности к другим. — Он унюханный был, — пояснил вор, будто его слова могли внести хоть какую-то ясность в его речь. — Ну, тогда садись на мою кровать и притворяйся моим другом, идиот. — Господин Джэхёк, — Юнхён всё же выломал дверь, пропустив нежеланный яркий луч света с коридора, а я от страха потерять приобретённый шанс только и придумал, что прильнуть к губам безликой тьмы.

Чону

Я стушевался, услышав, как за дверью этой просторной тёмной комнаты, больше похожей на пристанище несчастного дьявола, настойчиво бьётся хозяин этого дома. А, может, и не хозяин. Не знаю, да и похуй. Сейчас бы не потерять свободу до того, как отомщу Чану за сделанное, а в том, что это именно он был испоганившим жизнь моей 17-ти летней сестрёнке, я ни на секунду не сомневался. Когда убью его, переломаю все кости и сотру его имя с лица земли, вот тогда я и успокоюсь. Даже в тюряге не буду роптать. Только бы не опустить всё до бюрократии и лживых копов. Только бы не взглянуть в глаза матери и сестры, которых обещал оберегать ценою свою жизни. В этот самый момент этот худощавый бледнолицый парень целует меня. Обвивает мою шею своими ледяными руками, нежно водит языком по моим губам и льнёт к моему телу. Как те два пидра в пабе. Будто он и есть пидр. Когда я отталкиваю его и собираюсь размазать по стене, вдруг замечаю, что вокруг тишина. Больше никто не бьётся, а, может, никто и не бился и только мне всё виделось, потому что на лице парня вся та же горбатая боль без намёка на страх или спокойствие. «Ему больно, но в то же время безразлично». Так описало бы парня напротив Юна и, наверное, обязательно добавило бы что-то вроде «Нет ничего хуже привыкания к боли», только вот она одна и борется с этим дерьмом также одна. Бля, я такой трус. Сбежал от неё, ни разу не подумав, каково ей будет без меня из-за боли, которая приесться, перестав быть чем-то новым или щемящим её крохотную грудную клетку. Но вокруг всё та же тишина. — Ты долбаёб?! Мой голос сорвался и всё же парню прилетело по носу, а он назло не спешил вставать или звать на помощь, лишь подняв на меня свои смеющиеся глаза, полные адских бесов. Как только что, когда он сквозь смех беззвучно плакал. — Успокойся, — молвил он, будто, блядь, это могло мне помочь как-то унять зудящие кулаки. — Смотри, нет Юнхёна больше. Он указал на дверь, которая была вроде выломана хозяином (опять же повторюсь, что не в курсе, хозяин ли он) дома и каким-никаким чудом оказалась закрытой, хотя и пропускало в комнату лёгкий рассеянный свет. — А мой поцелуй тебя спас, — подытожил Джэхёк. Вроде так звали парня. Джэхёк. По идее красивое имя. — Сука, спасибо, но больше так помогать мне не надо. Он рассмеялся ещё громче и в тот же миг в дверях нарисовался тот самый хозяин дома Юнхён, только я в этот раз решил себя обезопасить и отошёл от парня. — Господин Джэхёк? — он вопросительно посмотрел на парня, имя которого в устах не-такого-уж-хозяина-дома прозвучало с глубоким и искренним уважением, будто это имя святейшее из всех святых, но никак не обладатель. — Что, Юнхён? Что? Что? Что? Ты не видишь, что мы с моим парнем заняты? — обозлённо набросился на Юнхёна парень, специально подчеркнув «моим парнем», из-за чего мои кулаки только сильнее зачесались, мечтая вмазать Джэхёку по первое очко. — Ваш друг, — Юнхён с опаской взглянул на меня, к моему счастью, употребив вместо пидорского «парень» «друг», и снова обеспокоенный перевёл взгляд на Джэхёка. — Могу ли я узнать, кто он? — Дьявол, дон Корлеоне, теперь всё? — Господин, он засветился на камерах у дома господина Чона и избил его сына. Ваш друг может оказаться опасным. Юнхён говорил так, будто моё присутствие было зачеркнуто ещё с того момента, когда он вошёл в эту комнату. Настолько ненавистным был его голос, и так явно он старался сдерживать свой гнев на нападки Джэхёка, что на его морщинистом лбу выступали ещё более глубокие складки, визуально старея его на несколько лет, только я мысленно соглашался с его словами. Я опасный и любой нормальный человек постарается защитить близких от вот таких опасных парней. — Так удали видео. Уладь дела с этим наркоманом. Делов-то! Неужели мне надо тебя всему учить, Юнхён? Пусть моего парня, — сукин сын, — оставят в покое. — Господин! — Сучий сын, иди и делай, что я сказал тебе, пока родители не приехали, а потом подготовь машину моему парню. Он сейчас уедет домой. — Не беспокойся, у меня есть байк, — вставил я, не желая больше слышать этот надменный тон парня к человеку, который явно старше нас на один десяток лет, да и вообще оставаться с этим парнем наедине хоть на долю секунды больше. Конечно, я был благодарен за то, что он помог мне без ведомых на то причин, но он же всё равно ведь парень. — Ну, тогда байк… мотоцикл его к дому привези. — Хорошо, идёмте со мной, — Юнхён обратился ко мне, а я без слов последовал за ним. Кажется, его, как и меня, беспокоило моё присутствие рядом с Джэхёком. Пидорасом. — И ещё, Юнхён, — парень позвал своего помощника чуть ласковее и в его взгляде проскользнуло что-то наподобие просьбы вперемешку с приказом. — Не смей жалеть Чану. Я ненароком вспомнил Юну, которую оставил. Идиот. Выйдя во двор, охраняемый несколькими десятками людей, я даже удивился тому, каким чудом мне удалось пролезть в этот дом, но думал об этом недолго. Как только получил свой байк обратно, тут же помчался к сестре. Если кто зашеймит меня за слабохарактерность, то я буду только рад это признать и, наконец, высказать это вслух. Дышать с этим чувством в тишине вокруг, когда никто тебя этим не может попрекнуть, оказалось куда сложнее. — Где ты был? — зашипела мама, как только я вошёл в палату, узнав адрес у одного из друзей, дежуривших мою семью. Я поблагодарил Сынюна и разрешил ехать домой, и шепотом попросил на завтра подготовить нескольких парней. Он только утвердительно закивал и обещал всё уладить, а я, наконец, остался лицом к лицу тому ужасу, от которого, как мышка в колесе, всё бежал и бежал. Сестра спала в койке, но даже за дверью я слышал её тяжелые выдохи, словно она брала воздух через плотно прикрытый фильтр. На её некогда нежное сияющее лицо я не смог взглянуть, только украдкой посмотрел, а потом отвернулся, заострив всё внимание на красных глазах матери. — Что сказали врачи? — я проигнорил её вопрос и сел у дальнего кресла, вид из которого открывался на зимний сад. Мама пересела ближе к сестре и нежно провела по её хрупким пальцам, очерчивая каждую кость. Её дыхание было почти неслышным, и я видел в глазах, как она с трудом вбирает в лёгкие воздуха. — Сначала обещай мне не попадать в тюрьму. — Не могу. — Обещай, Чону. Обещай, что не будешь отцом, — она нарочно подчеркнула последнее слово и с укором взглянула на кровь на костяшках рук. — Ты уже ходил к Чану? — Значит это Чану. Она что-то сказала? Кто нас увидел бы, подумал бы, что мы снимаемся в фильме, где герои слепые и глухие, поэтому каждый диалог становится бесцельным и бессмысленным монологом. — Кричала, а где был ты? Я разве тебе не говорила, чтобы ты оберегал сестру? Ты глава семьи, как ты мог так легко отпустить её с ним? — Там были и другие девушки. Я думал, это просто день рождения. Им же всего по 16-17. — Не оправдывайся, — прочеканила она всё с тем же укором глядя на меня. После 15-ти лет жизни с отцом она научилась быть ледяной и недоверчивой, но Юне я такого же не желал, поэтому хотел, чтобы у неё появились хорошие подруги. Она итак весь пубертат вбухала в поступление в эту чертову школу для богачей, так что, естественно, я поддерживал каждое её решение пойти погулять с ними. Даже с Чон Чану, будь он неладен. Знал, но всё равно отпустил. — Я думал, что от сына будет больше прока, но смотри, какой ты. — Мама, — слабым, сорванным голосом прошептала Юна, неожиданно пробудившаяся ото сна, и с развернувшейся болью в глазах позвала и меня: — Брат. Теперь я мог отчетливо заметить каждый оставленный синяк на белоснежной коже, ссадины, усыпанные по всему телу, неаккуратно вытертую кровь на локтях — всё то, на что я простой выродок, видавший и состояния похлеще, не мог не взглянуть с обреченностью. Я осознал, что это было за чувство, которое заставило меня пойти к Чану и набить морду. Недоумение. Настоящее искреннее недоумение человеком его судьбой. Не просто, когда тебе ставят низкий балл, а твоему однокласснику за всё те же ответы — высокий. Нет, то что я испытывал, оказалось куда глубже меня, хотя и лежало на поверхности каждого живого и наделённого душой существа. Сестра однажды рассказала мне про Вавилон. Только вот он заметно отличался от того, что я вычитал на первых 30-ти страницах книги «Самый богатый чел. в Вавилоне». Безнравственный, падший и изнурённый человеческим потребительским, неуёмным желанием. Город, которую она сравнила со своей школой. Я тогда посмеялся и сказал, чтобы она перестала книжки всякие читать, на что Юна лишь робко улыбнулась, как улыбалась всегда перед отцом, когда он отчитывал её за то, что та проводит слишком много времени за учебниками. — Брат, — снова позвала она, но я так и остался стоять у её ног, не смея приблизиться ближе. Я виноват. Виноват в том, что сам нырнул и вырвал её из того спокойного и идеального мира, где она прибывала. Я не имел права выбирать за неё, но мне так хотелось, чтобы у неё было всё то, чего лишился я, бросив школу после первого класса старшей школы. Только вот недоглядел и собственными руками разрушил её жизнь. — Брат.