Donutman: Орлы старшей школы

Хёнсок

Когда воля спотыкается о реалии жизни, ничего сделать нельзя. Не повернуть время вспять и заставить себя желать что-то другое. Наши семьи достаточно хорошо ладили, поэтому я и Джихун, соответственно, должны были стать лучшими друзьями. Мы шли в один сад, в одну школу, в один класс и также планировали оказаться в одном университете, но так было не всегда. Помню, как в пять лет ударил его подушкой за то, что он показал мне язык, случайно сломав ему правую руку, поэтому каждый день перед полдником чистил ему зубы и расчесывал его непослушные густые волосы. В десять лет нас посадили за одной партой, и он обозвал меня тупым. Слова обиднее в то время я не мог придумать, хотя хорошо умел показывать средний палец и среди друзей невпопад бросать «сука, блядь». Может, дело было в том, что я не понимал сказанного, но так и завилось, что мы с Джихуном до 13-ти лет постоянно дрались друг с другом. Нас никто в глаза и за глаза не смог бы назвать хотя относительно хорошими друзьями, но из-за семьи приходилось иногда и уживаться друг с другом. За столом пинать его ногой так, чтобы не задеть маму или папу. В школе обедать за другим столом, но в построении стоять рядом и тайно от учителя гримасничать или показывать излюбленный средний палец. Бывали также и моменты, когда мы сближались. По обоюдным принципам. Он любил семечки в шоколаде, как и я, а для меня в то время это заслуживало самого большого взаимного уважения. Потом в жизни каждых друзей наступает момент: либо вместе, либо никак. В 14 мы больше дрались друг за друга. В 15 он помог мне пройти в команду по хоккею, хотя по состоянию здоровья, мне говорили, что я не дотяну этих тренировок. В 16 он стал президентом средней школы, а меня хвалили оба тренера, нарекая судьбу капитана. В 17 вся старшая школа Уайджи вдруг оказалась нашей. Я, которого знает каждая вторая девушка, и Джихун, которого уважает каждый второй парень. Мы были рождены, чтобы прикрывать друг другу спину и быть королями. Но в 19 что-то поменялось. Пак Джихун, имя которого заставляло мою душу вздрагивать, оказался предателем. Предают близкие. Это фраза такая избитая, но да, предают близки. — Итак, какие тебе ещё доказательства нужны? — спросил Доён, присев на край кожаного дивана. В кино шла какая-то любовная белиберда, но мы с ним тут были по делу. Свидание Джихуна с Юджин. На несколько минут к ним заскочил ЮнДжэ, поболтал и тоже ушёл куда-то. Хоть я и был потрясён тем фактом, что ЮнДжэ оказался втянут в эту нечестную игру, старался не выдавать своего разочарование. К счастью, Ким притворился, что ничего не видел и не стал меня подбивать тут же согласиться на его уловку. Этот парень действовал так искусно, что за всё время игры у меня не возникало чувство, будто мною играют. Будто тут я меч и не более. — Почему она? — невольно задался я вслух, стараясь вспомнить хоть одну свою ошибку в наших отношениях. «Мой отец меня убьёт» сказал Хун, и больше мы не затрагивали эту тему. Я так никогда и не был представлен его родителям как возлюбленный их сына. «Бёнгон с Сынхуном немного не понимают» ответил он, оправдывая чрезмерный холод моих же друзей, будто это я соблазнил Джихуна и заставил вступить его в отношения со мной. «В школе мы не такие близкие друзья, так что не приходи часто в класс» попросил Пак, когда я в пятый раз за неделю принёс ему йогурт для перекуса. Столько раз он придумывал разные оправдания своим поступкам и делал меня виноватым, что я искренне задался, почему она? Юджин нас старше на год, да и слишком умная. Таких Пак перестал любить давно, предпочитая строить с ними исключительно деловые отношения. Подчеркиваю: деловые, а не любовные, когда кладёшь свою ладонь в ладонь другого и идёшь смотреть с ней типичную мелодраму. — О, Доён, — перед нами возник весь светящийся от радости Канамэто, даже не заметив забитого в углу меня, так что я решил не играть с удачей и, быстро спустив кепку ко лбу, покинул кинотеатр. Мне не стоило соглашаться ещё тогда, когда он написал мне, но какая-то злая личинка в моей душе металась между пеленой лжи и горькой правды. Мне хотелось причинить себе тысячную боль и понять, сон ли это или Джихун всегда был таким. Ким вышел на парковку через долгих десять минут. — Можешь сам добраться? — спросил я, когда Доён собирался открыть заднюю дверь и сесть в машину. Проведу ещё хотя бы пять минут в присутствии этого дьявола (а может и простого человека) — меня потянет не в ту сторону и буду сожалеть о предательстве Джихуну. В любом случае я не он, и мы отличаемся тем, что я не втыкаю нож в спину. — Так значит ты всё ещё думаешь, — уточнил он, но всё равно открыл дверь, будто моя просьба для него была всего лишь отзвуком какого-то далёкого шума. — Нет, я не собираюсь это делать. Я преградил ему путь в машину и устало взглянул в его глаза, доказывая, что это сомнению или обработке не подлежит. — Правда? — Ты не знаешь Джихуна, как его знаю я. Я уверен, что у него были мотивы так поступить, — неуверенно отстаивал я своё мнение, которое, наверняка, было даже не моим. Единственное, что я мог знать в тот момент, — этот не предавать Джихуна. «Если бы рядом оказался Джихун, мне стало бы легче думать» неприметно пролетело в голове, но глубоко осело. Вся моя жизнь завязана на отношениях и дружбе с Паком, все мои мысли — потуги наших с ним разговоров, все мои мечты — зеркальное отражение его желаний. Во «всём» этом я играю последнюю роль, что теперь — много лет спустя — я начинаю понимать: я ни черта не знаю о себе. Мне никогда не приходилось раздумывать о своей судьбе или личности, подвергать сомнению отношения с Джихуном, терять его, но Доён одним своим взглядом и лёгкой пафостной усмешкой подсказывал, кто я и что я. А правда была такая: я никто. Капитан футбольной команды, который встречается с чирлидершей. Третий лишний, которого она никогда не полюбит. Идеальный бойфренд из френдзоны, с которым ты не захочешь встречаться. Одним словом: ничто. Как аксиома, не требующая доказательств, этот факт давно плавал на поверхности, но было поздно. Без Джихуна я чувствую себя никем, а его предательство, обман Джэхёка, нелюбовь Бёнгона и Сынхуна — всё это довели меня до той поры, что теперь я стоял и оправдывался в честности своих намерений перед кем-то вроде Доёна. Тем, кто был записан в моём блокноте красной ручкой. Опасность. — Ладно, я вызову такси и поеду тогда, — вдруг согласился Ким, хотя по виду явно услышал нерешимость в моём голосе. Думаю, если бы он начал буравить меня своим грозным взглядом, привёл тысячу доводов против Джихуна и начал меня переубеждать, ломая мою идеологию о Паке, я никогда бы не согласился «сотрудничать» с ним. Но его молчание, при котором вся моя шаткая любовь подвергалась скептицизму, мне оставалось только, нервно чесать подбородок и возвращаться туда, где я всё ещё кто-то без Джихуна. *** В школе мы не обмолвились и словом. Он писал мне четыре раза, как и Джэхёк, но, в отличие от последнего, Пак держал планку и проходил коридоре мимо меня с равнодушием на лице. Сегодня на перемене мы снова столкнулись у столовой. Он поднял руку и помахал мне. Улыбнулся, и я знал, что он машет мне, потому что вокруг не было ни одной души, но моя злость не давала мне и шанса обернуться, прошмыгнув в другую улочку. Я сам не верил, что осмелился показать ему всю ярость и негодование его обманом, которые бурей одолевали любовь, но Джихун и не постарался словить мою руку. Не спросил «Что случилось?», не подошёл ко мне, а просто по-дурацки улыбнулся и помахал, словно я должен был забить на свою обиду и вновь оказаться в его объятиях. «Что случилось, Хёнсок? Почему ты больше не пишешь мне? Почему мы с тобой больше не занимаемся вместе? Где я ошибся, чтобы ты просто взял и стёр нашу многолетнюю дружбу?» — вот, что я ожидал от тебя. Признания, честности, прощения, но всемогущий Пак Джихун разве может опуститься на такое дно человеческих страстей, не так ли? Любовь для него всегда была страстью и не более чем. Сексом в моей комнате, поцелуями украдкой в туалете и вечной руганью из-за того, что я тупой. Всё такой же тупой, каким был девять лет назад. Больше всего в этом уродливом театре, где я не мог даже клюшку в руку взять не то, что выйти на лёд и показать, кто тут лидер, меня бесила правда. Я оказался слаб и немощен без Джихуна, словно без него большая половина моих друзей и заслуг попросту исчезли. Даже тренер обратился ко мне между тренировками и строго предупредил: «Ты в этом году плохо начинаешь, мне искать замену?». Нет, я ещё не готов был терять всё нажитое. Был эгоистичен и не хотел опускаться до уровня среднестатистического подростка, упустившего стипендию в Гарварде и не сумевшего сохранить за собой место лидера. Всё, что я придумал, — это обернуться назад, встретиться глазами с Ким Доёном и глухо прошептать: — После занятий жду тебя у спортзала. Меня сломала реальность. Джихун не собирался бегать за мной, не собирался извиняться, а заставлял чувствовать себя гнусным предателем. Это ведь я в конце концов без объяснений решил оборвать нашу с ним связь. Джэхёк, сидевший подле меня, нерешительно дёрнул за рукав пиджака и тихо уточнил: — Что у тебя за отношения с ним? Он единственный, кто хоть как-то старался узнать, что вообще происходит, почему Чхве Хёнсок, которого он знал всю жизнь, за последние три недели переменился так, что его теперь не вернуть. Я читал этот немой вопрос у него на лице, но не решался ответить. Больнее всего не узнать об измене, а понять, что изменивший уйдёт из твоей жизни. Теперь его не удержит жалость к тебе, и он имеет право быть тем, кем был с самого начала без всей этой фальши. Лучше отказаться мне, чем откажутся от меня, думал я, глядя в красивые черные глаза своего бывшего друга, поэтому оставил его вопрос без внимания. — Учитель, Юн Джэхёк мешает мне учиться, — только и сказал я, полным корпусом повернувшись к доске с формулами.

Доён

Когда-то у меня спросили о моей мечте. Мол, какая у тебя мечта Ким Доён? Если бы я не встретил Чонхвана 4 года назад, то скорее всего я бы пожал плечами и ответил что-то вроде «стать всесильным и уебать тебя, Пак Джихун», но теперь всё, о чем я могу мечтать, — это Чонхван. Да, всё, о чем я могу мечтать, — это Со Чонхван (звучит жалко — признаю). Иногда мне приходит в голову осознание мерзости этих чувств, но я не тот, кто занимал очередь в Рай, а поклоняюсь богу Хвана лишь потому, что надеюсь на его щедрость.

У тебя ведь больше миллиарда людей, так отдай мне всего одного. Обещаю его любить до гроба и в сохранности доставить к тебе, когда придёт время. Но ты ведь не отдаёшь. Ты слишком жаден и травишь ум моего Чонхвана, заставляешь его разбивать мне сердце. Тебе всё равно на него. Тебе было плевать, когда вручил букет болезней его сестрёнке. Тебе было плевать, когда он плакал и просил оставить Хе Ён. Тебе было плевать, когда он винил себя в случившемся. Тебе было плевать, так почему не даёшь мне позаботиться о нём? Разве я хуже тебя? У меня вот есть деньги. Есть власть. Есть ум. Я люблю его. Да и вообще я ведь…

— Сумасшедший, — заявил Джихун с порога, в руках держа еженедельный выпуск «Уизаут Мондэй», где мы (в частности я) в пух и прах разнесли пятничную игру Тигров Уайджи и Акул из Йонхи. Я лично не чувствовал за собой никакого угрызения совести за то, что написал правду и не стал восхвалять Хёнсока и его команду. Они вышли в ничью даже с такой слабой школой, как Йонхи. Очевидно, Джихуну не понравилось, что я наступал на хвост его друзей, опуская их перед всеми школьниками и не только. Я ни о чем не жалел и считал, что поступил правильно, ведь ни Хёнсок, ни тренера не удосужились вывести в поле хотя бы одного из подготовишки, откуда самолично избрали троих парней. Чонхван тоже там был и всю игру сидел на скамейке запасных, на четверть часа опоздав на поминки сестры. Если не собирались, то и не надо было вообще их брать, злился я все выходные, но Со так хорошо подавал виду, будто всё «окей», что и мне пришлось. И всё же пускать пыль в глаза остальных я не собирался. Лучше уж так, чем никак думал я. — Редактор Ким занят, прошу зайти позже, — с писклявым голосом обратился я к Джихуну, ни разу не моргнув для пущего нагнетания атмосферы. — Пусть редактор Ким освободиться и объясниться перед школьным президентом за вот это дерьмо, которое он написал, — угрожающе зарычал Пак. — Редактор Ким утверждает, что писалось это всей командой газеты, поэтому просит читать статью более объективно, опустив субъективизм, — парировал в ответ я. — Ты сумасшедший. Ты всё это ещё и написал на всех наших соцсетях. Ты хоть знаешь, что после этого Йонхи могут подать на нас в суд за оскорбление и клевету? Хочешь, чтобы директор распустил Тигров? Или нет, что ты хочешь от Тигров? От Хёнсока, блядь, че те надо? — С твоим другом в капитанах Тигры всё равно далеко не пойдут, — процедил я сквозь зубы, одолеваемый яростью за произошедшее на игре. Чонхван, сидевший два с половиной часа на скамейке запасных. — Ты реально конченный, знаешь? — Джихун посмотрел на меня с презрением, с каким он обычно смотрел на всех, кто был ниже возложенного им уровня. Или как дьявол мог посмотреть на никчемного человечка, возомнившего себя всемогущим. — И что? — Это твоя школа. Тигры выступают за честь твоей школы. Твоя школа — это школа, где учишься. Твоя альма матер (просто считайте, что школа — это академия), черт возьми? Ты вообще не вдупляешь? — То есть, если бы ты был редактором популярного на всю страну новостного канала, предпочел бы говорить, что да, наш президент святой, как и наша страна, пуская пыль в глаза граждан? — При чем тут это? — в недоумении взорвался Пак, когда я снова перевёл все стрелки на него. А чего он ожидал? — Как ты не понимаешь, что в реалиях нашей школы ты тот злой диктатор, который не даёт честному СМИ свободу слова. Это нарушение моих прав, как гражданского лица. И прав ещё четверых школьников. Должны ли мы пожаловаться администрации школы за ущемления нашей конституционной независимости? Или снова обратиться к народу? Выбирай, — с невозмутимым лицом выдал я, также зло глядя на него в ответ, только у меня ничего не получалось и выглядело, будто я снова издеваюсь над ним. — Чтобы я больше не видел поста на нашей странице, понял? — Простите, но тоталитаризму не бывать в моей школе, — слово «моей» я выделил с особым самолюбованием, потому что знал, что победа на моей стороне. Разнести все приказы школьного любимчика в пух и прах — разве не это самая сладкая вещь в этой жизни? — Честность и СМИ в моём словаре стоят в одном ряду и являются синонимами. — А в моём: Доён и разум — это антонимы. И он оказался прав, ведь в итоге я проиграл. Директор, который годами лизал задницу моему отцу, вдруг отказался это делать. Или может папа согласился вышвырнуть меня из команды менеджеров школы в социальных сетях. Я так и не выяснил этого, но теперь уже как год моё место главного редактора принадлежало Ким Ханбину. Перфекционисту, не допускающей самой распространённой опечатки в тексте, что невозможно даже ссылаться на его безграмотность или безответственность. Пак Джихун обыграл меня. Поставил меня перед фактом, перед каким ставил его я, злясь на его дружка. Знал бы он сейчас, что этот самый дружок теперь на моей стороне. Протягивает мне руку и говорит: — Я согласен. Давай сделаем это. Я с минуты поглядел на Хёнсока, не веря, что у меня получилось. Вот оказывается, как дьявол путает честного человека и уводит его от праведного пути. Говорят, церковь главный друг Сатаны. Думаю, этот человек был многократно прав, ведь ничего не путает сильнее, чем сама реальность истины. — Хорошо, обсудим дальнейшие дела с нашей кампанией, — с воодушевлением пролепетал я. — Кампания? — растерянно уточнил Чхве, но примерно последовал за мной из спортзала. — Да, конечно. Это всё же президентская гонка. Чхве с недоумением сдвинул брови, усмехнувшись моей дотошности, и на минуту мне показалось, что его крохотное по-детскому наивное лицо более или менее заслуживает правды, но это чувство тут же отступила желанию победить, и мы с ним зашагали прямо в логово нашего дебатного клуба. — Прежде нужно обсудить все детали нашего соглашения, потом тебе будет нужно подписать некоторые бумаги, и ты будешь свободен, Хёнсок. Его имя я произнёс с большей лаской, чем когда-либо до этого, но в то же время стараясь не показаться лизоблюдом. В этот раз я правда работал в команде и взял именно тех, кому осточертели грубая сила и надменность периода правления Пак Джихуна. Все мы теперь стояли по ту сторону баррикады и подбирали людей, которые должны были хорошо подойти под нашу стратегию. Хёнсок стоял последним в этом списке, да и я пока не сообщал им о нём, ведь, честно говоря, только он подходил под роль предателя. Единственный, кто хоть как-то причинить боль Джихуну и расшевелит его нервы, а это уже маленькая победа в грядущей большой войне. — Всё так… детально, — кивнул Хёнсо. В голосе его сквозила подкрадывающаяся тень сомнения, которую, если не искоренить сейчас, могло заметно подпортить мои планы. — Мы лишь хотим быть уверены в том, что после выборов Джихун не отберёт у нас то, что есть сейчас, — успокоил его я, немного приукрашивая правду. Уверен, что Хёнсок отлично знает Джихуна, но вся эта развернувшаяся трагедия давала мне вольность распоряжаться умом Чхве так, как хотелось мне. Вызывать сочувствие, а не жалость, стать другом, а не просто компаньоном. — А он разве так делал? — Школа — это маленькая страна со своими правилами и диктаторами. Пока ты был на его стороне, тебя это не касалось, но теперь ты с нами, поэтому, как и все мы, впредь твоё имя и вообще всё твоё положение в школьной иерархии будет в опасности. Хёнсок немного переменился в лице. Неглубокие морщины на лбу разгладились и крохотные глаза тронула искренняя вера в то, что он сможет победить сложившуюся систему. Моя патетическая речь, под которой лишь груда громких слов, вырванных из разных фильмов, подействовало на него правильно. Если бы так сказал Маши или Сахи, то вероятнее всего Хёнсок развернулся бы и ушёл, но весь этот образ отшельника и «новатора» прилепилось ко мне ещё со средней школы, поэтому подобными речами я никого уже не удивлял, а скорее подтверждал, что да, я Ким Доён, который странный. — Странно быть с тобой на одной стороне, — наконец, признался он, нарушив тишину, в которой мы стояли у входа в класс. Я открыл дверь, переступил хлипкий деревянный порог под собой и пропустил внутрь своего главного — пока ещё свободного индивидуума — под солнечные лучи, льющиеся из больших витражных окон, но поймал на себе любопытный взор Со Чонхвана, никогда прежде не бывавший в этой комнате, не сидевший на моём стуле и вообще находившийся в безопасном мире наверху. Когда воля спотыкается о реальность, человек перестаёт думать. Он перестаёт быть человеком. Становится машиной, но ради Чонхвана я готов побороться с реальностью. Вот, о чем я подумал, завидев его в знакомом, но по незнакомому освещенном кабинете, словно сами ангелы спустились до моего уровня и возжелали пожалеть меня. Да, воля — это показатель человека, но Чонхван не человек. Он ангел.