Donutman: Орлы старшей школы

Раствориться в ком-то — вот главная цель 18-ти летнего невысокого пулиша Ким Доёна, и чтобы это обязательно был Со Чонхван. Не потому, что Со самый преданный из всех ему встречавшихся людей, хотя именно этим Чонхван отличается от остальных. Просто Доён, импульсивный по своей натуре, рядом с Со перестаёт думать чувствами, гиперболизируя свою ценность. В мире, придуманным Чонхваном, где важнее заповедей давно умершего сектанта нет ничего, Ким отходит на второй план. Он обретает способность к рациональному мышлению без патетических возвышенных речей и появляется тупая жажда в заботе и любви Со Чонхвана. Это Доён бегает за СоЧаном. Это Доён преданно служит СоЧану. Это Доён потакает всем прихотям СоЧана. Это Доён считает своей религией СоЧана. Вот почему все глубоко ошибаются, считая первоклассника-переростка продолжением маленького, худощавого и болезненно бледного выпускника. И в этом есть своя эстетика, как считает Ким, ведь в век, когда человеческая ценность отпала на второй план, их дружба с Со — подтверждение той незыблемой первородной привязанности, граничащая с пошлостью. Слишком хорошим был Чонхван, чтобы возненавидеть, и уж слишком ангельским был, чтобы не полюбить. Доён пусть не понял этого сразу, но в нужный момент разглядел чудовищный свет в грустных глазах Со. Незадолго до рождества, когда Доёна поймали на краже. Не то, чтобы он правда хотел тот бейсбольный мяч Чану, но Чон умел вести себя, как распоследняя скотина, ужасно бесящий остальных своими выходками, а КимДо такого отношения к себе не терпел. Оставалось только украсть эту несчастную игрушку, перепрятав его за шкафом в лабораторном кабинете, и каждый день с довольной миной провожать разочарованного Чану домой. К сожалению, там оказалась камера, которая выдала Кима в тот же день, так что на следующий день он уже сидел с другими проблемными детьми в исправительном кабинете психолога Ку. — Меня зовут Ким Доён, и я шизофреник, — представился КимДо, лениво потянувшись на своём стуле, так как предвкушал этот страх во взгляде каждого ученика, чем разочаровал доктора Ку. Он недовольно цокнул и взглянул на своего маленького пациента, пытаясь воззвать его к здравому смыслу. — Доён, — сдался Чжунэ, с отчаянием обращаясь к мальчику, но тот его совсем не слушал в полном экстазе от себя и лишь очередной заплыв лени заставил Доёна изменить показания: — Ладно, моя мама шизофреничка, но если вы не знаете, это болезнь передаётся по наследству, так что скорее всего я тоже болен или заболею в будущем. Разницы нет, так что поговорите со своими родителями об этом и… — Хватит, — оборвал его бредовую речь Чонхван, который только что пережил испанский стыд. — Я думал, что свобода слова — моё конституционное право, — парировал в ответ Доён, на что получил презрительную усмешку парня младше себя на целый год. Унизительнее этого, наверняка, в тот момент Доён себе и представить не мог. — Представь себе, мы не клуб анонимных алкоголиков. Веди себя нормально. Тогда Чонхван выглядел чуть иначе. Длинные пушистые волосы, не видавшие лака, прикрывали его круглую голову и спадали на лоб, на щеках оставался лёгкий румянец, по скулам катились крохотные бисеринки пота и под челкой выглядывали длинные ресницы с большими миндалевидными глазами. На нём идеально сидела школьная форма средней школы, а на ногах красовались черные начисто лакированные туфли с белыми носками. Доёна еле сдержался, чтобы не засмеяться, и с превосходством откинулся на спинку стула, как бы показывая, что он всё равно выше. Выше этого сельского мальчишки, рост которого еле дойдёт ему до плеч. — Ладно, мальчики, не ссоримся. Пусть остальные представятся, а потом предоставим Доёну второй шанс рассказать себя. Ким высоко закатил глаза, но смолчал, чтобы узнать поближе мальчика с челочкой и белыми носками. Не хотелось его пока обижать, но, черт, белые носки? — Меня зовут Со Чонхван и мне 12. Я люблю читать и смотреть аниме. — А ещё не мыть голову, ходить в носках от адидас и вставать в три утра, чтобы приехать из своей деревеньки, — с ехидством вставил КимДо, чем получил раздосадованный взгляд доктора Ку. — Прошу, Доён, — обратился мужчина к ребёнку, на что второй пренебрежительно пожал плечами. Он не понимал, что через всего неделю научит Чонхвана одеваться «круче» с его гардеробом и за это же получает возможность посмотреть аниме с ним. Когда идут дожди, Доён оставляет свой зонт в вахте и настрого приказывает охраннику дать его Чонхвану. Обязательно парню с густой шевелюрой и в белых кроссах, который подойдёт и покажет свой школьный пропуск. Когда настаёт время обеда, Доён бежит в дальний корпус, где обычно проходят уроки Со, и великодушно вручает ему свой безглютеновый обед, ведь Чонхван не должен оставаться голодным. Когда наступает время межсезонных матчей по хоккею среди средних школ, Доён на первом ряду сидит и записывает на свою навороченную камеру все события игры, потому что Чонхван лучший в мире защитник. Не потому, что он главный редактор школьной газеты. Все те люди, которые думают, что Доён манипулятор, что Чонхван протеже Доёна, что Доён пользуется наивностью мальчика, — все они ошибаются. Это Доёном искусно управляют, это Доён является продолжением Со, это Доён наивен и слеп рядом с Хваном. А знаете почему? — Я тоже ненавижу хонду. Со Чонхван ненавидит хонду, потому что БМВ — это тема. Доён ненавидит хонду, ведь БМВ — это мощь. Но они оба разъезжают на хонде, так как у одного водитель, а у другого отец пастор. Когда ты ненавидишь хонду, всегда приятно помечтать о БМВ. — Хотя вы ведь не смыслите в машинах. Глупо что-то говорить вам, — заключил Доён, равнодушно разглядывая уже до дыр заученный интерьер кабинета. Доктор Ку понимающе кивнул, ведь он правда был не особо хорошим собеседником в этой теме, но зато слушал и этим зарабатывал себе на жизнь. Доёна он принимал больше трёх лет, за которые мог распознавать даже маленькую складку на лбу подростка, поэтому сегодня они говорили не о машинах. Они в очередной обсуждали Со Чонхвана. «Скоро ему исполняется 17.» «- Он сбежал из дома и сейчас живёт у Маши. — Тебя это беспокоит? — Ненавижу, когда он доверяет кому-то больше, чем мне.» «Его любимая еда — пончики. Как жаль, что ему приходится кушать только безглютеновые.» «- Вам принесли бургер с кетчупом, и ты разозлился, Доён. Ты думаешь, что такое в порядке вещей? — Чонхвану нельзя с кетчупом. У него непереносимость глютена. Конечно, я разозлюсь.» «Мне нельзя его любить. Верующих католиков нельзя любить.» «- Я же схожу с ума? Да? — Ты слишком многое берёшь на себя, но нет, ты не сходишь с ума. Ты просто Ким Доён. — Который влюблён в сына пастора. Хотя бы за это я должен сгореть в аду.» «Я не верю в идею Богу, но верю в идею Чонхвана. Раз он в этом нуждается, я тоже в этом буду нуждаться.» Чжунэ не могли надоесть эти истории, ведь он был для Доёна своеобразным священником в исповедальней, но должен был настать день, когда правда вылезет наружу. Когда машины отступят на второй план, чтобы дать разглядеть под всей этой мишурой: — Зависимость. Это не любовь, Доён. — И почему? Потому что я гей? — раздраженно уточнил Ким. Ку тяжко вздохнул, предчувствуя, как разговор вновь загоняется в тупик, и натянул на лицо усталую улыбку. — Потому что ты отказываешься от Гарварда ради Чонхвана. Он однажды закончит школу, поступит, возможно, в Гарвард, женится, в конце концов. Доён-а, каждый человек должен жить своей жизнью. Не ради кого-то, не притворяясь кем-то, не подстраиваясь ни под кого. У тебя своя жизнь, а у него своя. — А вот я такой бракованный. Ничего с этим не поделать. Да, Чжунэ знал это наверняка. Болезнь Доёна не в гомосексуализме или шизофрении, а в «концентрации внимания на одном человеке». Это то, чем оправдывал себя КимДо. Потакать кому-то и жить кем-то — совершенно разные вещи, но Ким этого не понимал, постоянно лавируя между влюблённостью и одержимостью. Все границы его логики оканчивались у берегов Со, ведь только таким он видел любовь. И за это готов был бороться до конца, пусть и не всегда мог остаться понятым Чонхваном, как сегодня, например. — Ты всегда врёшь. Хоть раз скажи правду, — разозлился Со, как только узнал от Машихо, что в этом году их группа решила продвигать в президенты Чхве Хёнсока. Мелкорослого капитана хоккейной команды, раньше бывшего лучшим другом Пак Джихуна, а также предметом воздыхания женской половины школы. Конечно, Чонхвану ничего конкретного не обещали, но он шёл к этому дольше, чем этот маленький гном-выпускник и имел полное право злиться и обращаться с хёном так, как он того заслуживал. Машихо встрял между ними, переводя свой негодующий взгляд с недовольного Со к усталому Киму и обратно. Донсэн, как это иногда бывало, покраснел от злости и готовился высказать Доёну всё, что он о нём думает, а Ким со своим великодушным пониманием выслушивал молчаливую тираду младшего. — Ребята, не надо, — отчаянно попросил японец, хотя двум парням, грызущих друг другу глотки в полной тишине он уже не мог помочь. — Не всегда бывает, как ты хочешь, — наконец заключил Ким и отвернулся от Чонхвана, не выдерживая напряжения между ними. — Не всегда должно быть, как я хочу, но разве не правильнее выбрать того, кто хоть думает о школе? Мы хотели создать тут безопасное место для учебы, чтобы ученики не страдали от буллинга, а еда всегда была вкусной, чтобы Джихун и его компашка больше не правила настроением школы, и учителя стали нам вторыми родителями. Разве нет? А чего хочет Чхве Хёнсок? Он когда-нибудь приходил сдавать кровь без надобности для дела в универ? Или, может быть, он защищал обездоленных, не издевался ни над кем и не был типичным спортсменом? Он же клише, почему я должен бороться за него, когда есть Машихо-хён, Руто-хён, Сахи-хён? Едам, в конце концов? Почему он, а не ты или я? Только потому, что Чхве Хёнсок любимчик каждой второй девушки, и таким образом твои шансы на победу возрастают? Доёна бросило в дрожь от сказанного и вернее было бы сейчас уйти, чтобы не рассориться в конец, но Ким стоял, застряв между реальностью и миражом, придуманный для Чонхвана. — Неделю назад над моей подругой надругались. Это сделал Чон Чану, но знаешь, что будет с ним? Ни-че-го. Она первая познакомилась с Чану, и один этот факт сделает невыносимым её дальнейшее пребывания в школе, не говоря уже о родителях Чану. Разве мы не хотели устранить такие случаи? Наказать виновных? С Хёнсоком этого не будет. Всё, чего хочет этот парень, это отомстить за свою любовь. Ни больше, ни меньше. Вот такой победе грош цена, потому что твоя победа будет заключаться только в смазливом личике гея. — Чонхван, ты переходишь границы, — напомнил Машихо, встав на защиту друга. Машихо лучше всех знал, сколько всего делает Доён для чертовой школы, скорее напоминающий клубок змей. Такие, как Чонхван, всегда идут напролом, требуя своего, потому что они ещё сохранили те первоначальные жизненные принципы, которых строили, но в обществе, в котором варятся Маши с Доёном, такое невозможно провернуть. Итак все ненавидят Кима за его прямолинейность и импульсивность, ещё большей неприязни к себе он явно не выдержал бы. Японец сильно переживал из-за этого, так что ему стало больно, когда Чонхван без ножа зарезал их обоих. — Если ты правда выберешь Хёнсока только из-за популярности, не будет больше напарника у Доктора (имеется ввиду Доктор Кто — путешественник по Вселенной в телефонной будке, который спасает мир и делает много чего ещё). Да и Доктор докажет, что не может бороться с монстрами. Не его это роль. (Слова 12-го Доктора, не помню из какой серии: «Вы монстры. Это роль, предопределенная вам, так что я буду играть свою роль. Мужчины, который борется с монстрами.») — Чонхван, я сказал, что ты переходишь границы! — Таката резче дёрнул донсэна за рукав, и тот наконец обратил внимание на другого своего хёна. — Оставь Доёна. Со не оставалось выбора, кроме как согласиться и провести вечер в другой комнате, пока Доён не уйдёт, но тот не собирался домой. Наоборот, он первый подходил к Чонхвану и приглашал приготовить пиццу, поужинать, посмотреть фильм вместе или хотя бы обменяться идеями насчёт плана продвижения Хёнсока, но первоклассник, на удивление Доёна, оставался непреклонным, а что ещё хуже — не собирался домой. Этого Ким стерпеть не мог. Мало, что в беде обратился не к нему, а к Машихо, так ещё и устроил забастовку против него. — Прекрати доставать его. Он итак старается не высовываться из комнаты, — разозлился Таката, наблюдавший за маленьким цирком Ким Доёна уже больше часа. Ему определённо надоедало притворяться слепым идиотом и занимать себя учебой, когда два его близких друга не могли поделить между собой правду, за которой гнались. — А с каких это пор в беде он обращается к тебе, а не ко мне? — но Доён, посчитав это признаком предательства, разозлился ещё больше. — А, Маши? — Ты бредишь, Доён. — Нет. Точнее да. Да, я сумасшедший. Псих. Маши сел на одну из лестниц, куда свалился его истерично плачущий взахлёб друг, и искренне по-дружески обнял его. — Он ненавидит геев. Ты же слышал, как он сказал. — Тише, он услышит. — А ещё он ненавидит меня. Белоснежная футболка Таката быстро намокла от слёз, ведь только так японец мог заткнуть крики и слёзы КимДо, чтобы все они прозвучали в его груди, а до Чонхвана ничего из этого не дошло бы. — Он ненавидит меня. Как мне объяснить, что я пытаюсь защитить его? Что его маме не о чем беспокоиться? Пункт, в котором Доён сам себе боялся признаться, но давно известный Машихо, Джункю или любому другому. Мать Чонхвана пригрозила этим самым, будто Ким Доён смог бы обратить истинно верующего Со. Сказала, что если Ким и дальше будет крутиться вокруг её сына, то первым делом переведёт Чонхвана в эту секту католиков, где по выходным поют псалмы, развивают любовь к ближнему своему и возлагают на Господа свои заботы, ведь он поддержит их. — Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь. — Господь да будет в сердце твоём, чтобы искренно исповедовать свои грехи от последней исповеди. Возложи на Господа свои заботы, и он поддержит тебя. — Да, да. Но я тут сегодня не за своим грехом. То есть я безгрешный. — Все мы дети Господа. Все мы грешны и даже те… Но Джэхёк ужасно ненавидел эти прелюбодеяния и грубо перебил священника на полуслове, так как торопился нарушить все предписания Бога. — Я хочу, чтобы вы мне отпустили грехи за то, что я скоро сделаю. — Сын мой, если твоя душа не обременена грехами мирскими… — Она будет. Скоро я стану грешником, так что отпустите мне грехи сейчас. Священник озадаченно открыл ширму и со всей своей божьей благодать взглянул на непоколебимого Юна через узорчатую сетку между исповедальнями, будто правда мог вознести прощение этому совсем незнакомому, но очень, по его мнению, потерянному юноше. — Пробовал ли ты не грешить, чтобы непогрешимым оставаться? — О, нет. Вы знаете, нет. Я хочу согрешить и сейчас это сделаю, ублюдок. И всё же до этого момента ещё несколько недель и много встреч с Ким Доёном, ведь у второго всегда есть предложения близким друзьям Пак Джихуна. То ли так получается случайно, то ли: — Успокойся. Он тебя не ненавидит. Доён сомневался в последнем и недоверчиво покачал головой, только сильнее зарываясь головой в грудь Машихо, пока руками обвивал напряженный живот друга. Боялся вновь оказаться в кромешной тьме своей комнате. На дорогой и крепкой немецкой люстре, прикрученный к потолку лучшими ремонтниками Сеула, висит его мама. Там, на полу, её испражнения. Глаза у неё всё ещё открыты, не готовые к грядущему ничего, но руки давно опущены вниз, ведь ей уже не хватило сил побороться за пробившийся свет, но хотите открою тайну? Доён совсем не спит. Он, забитый в угол, продолжает наблюдать, как его мама всеми силами отбивается за последние вздохи в этом никчемном мире, но под конец этих мучений на губах всё же вырисовывается злорадствующая ухмылка. Она знает, что таки сумела испортить жизнь своему мужу через маленького 11-ти летнего сына, не видевшего ничего хуже убитого и зажаренного цыплёнка на Рождество. Она смотрит на сына сквозь бездну и наслаждается совершенным. Доён не спал той ночью. Доён никогда не спит ночью. Когда говорят, что мальчики в 11 начинают мастурбировать, они не врут, но от этого они не взрослеют. К сожалению, они всё равно остаются детьми, как и Доён. Ребёнок, лишившийся матери. Ребёнок, не спасший её. Ребёнок, разрушающий доверенные ему жизни. Всё ещё ребёнок, как и все предыдущие годы. — Я ведь всё начал из-за него. — Я знаю, — Машихо кивнул, а потом нежно приложился лбом к затылку Доёна, пока тихим чарующим голосом утешал его: — Я всё знаю. Всё в порядке. Он на тебя не злится. — Я не смогу без него. А что если он разочарован во мне? Я этого не выдержу. — Успокойся, — Таката пришлось поцеловать в открытую шею и крепче прижать к себе испуганного до чертиков Доёна. — Он обижен, но не разочарован. Ты ведь его хён. Нет, Доён не его хён. Ким всё ещё отчетливо помнил вечер дня святого Валентина, когда Чонхван четко обозначил грань их дружбы. «Я не спрашивал у тебя, хён. Я просто говорю, что в моей жизни происходит.» Прямо, как его мать задолго до того дня. «Я всё вижу. Ты смотришь на него. На друзей так не смотрят.» — Может, тогда подумаешь над предложением Чонхвана? — аккуратно спросил Таката, одновременно перебирая жидкие соломенные волосы друга, чтобы не лишить его чувства защищенности, но быстро понял, что осёкся. — То есть, — а в ответ Доён оборвал его на полуслове: — Какая линия нападения у Чонхвана? — Что? Ким уже стоял на ногах, враждебно требуя от друга оправданий и объяснений за сказанное. — Или это ты? — Не понимаю тебя. Машихо оборонялся, но ничего путного из этого, судя по выражению лица Доёна, не выходило. — Господи, Маши, хотя бы ты не ври. Говори. Ты вбил в его голову эту идею? Ответа не последовало, а Доён от гнетущего молчания срывался только сильнее. — Ты или не ты? — Чонхван собирался навестить подругу, а мы работаем вместе, так что я… — Так вы ещё и вместе работаете?! Прекрасно, Машихо. Лучшие друзья ведь всегда что-то скрывают друг от друга, да? Таката измучился и без слов Кима, но они истощали, подливая масло в огонь. — Послушай для начала, — японец устало прикрыл ладонью нахмуренный лоб и, только получив утвердительный кивок Доёна рассказать правду, решился поравняться с ним. — Мы пошли в больницу. Я подождал Чонхвана в приёмной, потом он вышел. Молча. Сели в автобус, собирались на работу. Чонхван молчал. Конечно, я спросил. Что произошло? С ней всё будет в порядке? Чонхван не ответил. Я решил дать ему время, и в ту же ночь он мне говорит: «Хён, как наказать виновного?». «Я не знаю», я сказал. Но знаешь ты. «Ким Доён знает!», сказал. Доён помотал головой, убрав руку сразу же, как только Маши попытался переманить его на свою сторону. — Я не буду выходить против Чонов. Хочешь погибнуть — погибай, но я не дам ни тебе, ни им испортить будущее Чонхвана. За спиной прозвенела разбитая посуда, а из кухни выглянул к ним Со, запутав сильнее все карты. — Я не ребёнок, Доён, так что уходи. Нам не нужна твоя помощь. — Чонхван, я не то имел ввиду, — Ким вбежал по лестнице за Чонхваном, чтобы оправдаться, на что услышал резкое: — Уходи, Доён. Ты же слышал его, — от Таката. Доён прекрасно видел, чем закончится их ссора. Предчувствовал это на протяжении всей своей жизни, а сегодня, как подтверждение ежедневному параноидальному страху, безошибочно почувствовал, как теряет всё. Сходит с ума от малейших слов, позволяет Чонхвану жить в доме Машихо, не знает о его жизни ничего, так как теряет. Если отпустить сейчас, в дальнейшем можно будет не просить донсэна доверять ему, ведь скорее всего Со будет не вернуть. Ни его, ни его восхищение, ни его любовь — ничего. — Ладно. Выдвигайте свою линию нападения, и я придумаю, как всё разрулить, — согласился Ким. — Хотим, чтобы Чану наказали, — признался Машихо вместо Чонхвана, так как оба были одного мнения: разворошить осиное гнездо и вернуть справедливость для других. — Какие у вас доказательства? — Юна рассказала, — ответил Со. Доён понимающе кивнул, а Машихо, не упуская момент, торопливо отворил дверь от отцовского кабинета, где они обычно проводили мозговые штурмы перед дебатами. Он оставался нетронутым всегда: разноцветные стирающиеся маркеры у доски, кипа бумаг с информацией по теме на дубовом, тёмном столе и, конечно, беспроводной скоростной интернет, служивший единственным источником связи в зашторенной холодной комнате. Два года назад Маши убрал все книжные шкафы и кресла, так что думать тут становилось легче. Тем, кто заходил, приходилось либо стоять на ногах, либо стоять на ком-то, так как ковра в кабинете также не имелось. Всё, что могло указывать на сон, отдых или рефлексию, быстро убирались, оставляя времени и сил только на раздумья. Даже уроки в такие моменты отходили на второй план. Например, у Доёна скоро должен был начаться курс по подготовке к выпускным экзаменам, но тот и не вспоминал о них, когда на кону стоял Чонхван. — Слова бедной девушки ничто против слов Чану. Есть что-то ещё? — Я верю ей, — предупреждающе вставил Со. — Юна не врёт. Ким вопросительно взглянул Машихо, ожидая, что тот расставит всё по полочкам или хотя бы выступит в защиту друга, но он предательски пожал плечами, приступив к уборке стола. — Хорошо, она не врёт, но нам нужны доказательства. Видео? — Нет, — Со отрицательно помотал головой, — но несколько учеников убирались в школе и видели, как Юну выкинули из машины Чану. — Опять же. Слова бедных школьников ничто против слов Чану. Это мог сделать водитель Чонов, их секретарь, охранник, да хоть их собака. Все, кто имеют ключи от машины, — пытался рассуждать Доён, но Чонхван от выдвинутых гипотез заводился сильнее, если не находился на грани того, чтобы разбить морду хёну за всё сказанное ранее и сейчас. — Но это сделал Чану. Не секретарь, не водитель и не их собака. Это сделал Чану. — Машихо, объясни ему хотя бы ты, — обратился Доён в отчаянии к другу, пока тот беззастенчиво копался в телефоне, и чуть не добавил «ведь это вы теперь лучшие друзья». — Или можем спросить у Джэхёка, — вместо ответа предложил японец, повернув обоим экран своего телефона, где явно незаконным образом сфотографировали Юн Джэхёка. — Кто он? — Чонхван его не знал, так что был озадачен тем, что вообще кто-то, кроме его знакомых, приходит навещать Юну. Ещё и с Чону, обычно нелюдимым и никому не доверяющим парнем. — Если он там, значит что-то знает, — спохватился Ким. — Возможно, он был в ту ночь с Чану, — а Маши тут же развил эту идею, но Чонхван оборвал её на корню: — Нет, иначе Чону не подпустил бы его к сестре. — Рядом стоящий парень — брат этой некой Юны? Со закатил глаза, но сдержался от язвительных высказываний в адрес злого, разочарованного и обиженного на весь мир Доёна. Если Машихо ещё знал друга и причину его несправедливой, неоправданной неприязни к девушке, то Чонхван не знал ни о чем, поэтому не понимал, как мог годами так глубоко заблуждаться в своём хёне? — Да, её брат, и он никогда не позволил бы постороннему входить к ней, — пояснил Чонхван трескучим голосом, словно возьмёт сейчас маркер в руках хёна и им же заберёт жизнь у него, поэтому Киму пришлось приложить все усилия, чтобы не заплакать на глазах у него. — Маши, когда сделано фото? — обратился он к японцу, а за спиной судорожно царапал палец. — Медсестра только что отправила. Я просил, чтобы она докладывала мне обо всех посетителях Пак Юны, и вот. Джэхёк. Прямое доказательство того, что Чану причастен к этому дерьму. — Ладно, представим, что Чану домогался до Юны. Но что потом? Ему повесят условку в лучшем случае, если мы вообще докажем, конечно, что он её трогал. Скажут в состоянии аффекта, из-за слабоумия, из-за каких-то психических отклонений. Маши, ты знаешь, как обставляют такие дела наши родители, — нарочно упомянул о своих тёмных делах Ким, пытаясь понять, уйдёт ли сейчас Со. Если уйдёт или хотя бы наорёт на Доёна, то ещё война не потеряна и, возможно, есть шанс просто жить глядя на Чонхвана. — Стоп, что? Вы проходили через такое? — конечно, Со быстро удивился такому откровению, но пока не спешил уходить, а Ким, воспользовавшись случаем, подлил масло в огонь: — А ты думаешь, как мы тут без прав водим машины? Естественно, нас прикрывают родители. Наступило время долгого и неожиданного молчания, за которым не последовало ожидаемое разочарование, ведь оказывается Чонхван временами мог преданно проходить через все испытания совести. Доён получил желаемый ответ, и дело было далеко не в справедливости, которой якобы добивались Машихо с Чонхваном, хотя, наверняка, брали её за основу. — Тогда нам нужны доказательства того, что Чану сделал это специально. Только так мы с вами останемся в безопасности. — Но ведь понятно, что он сделал это под кайфом или пьяным был, — уточнил Таката. Доён отрицательно помотал головой и, наконец, открыл крышку маркера, чтобы исписать им всю прозрачную доску. В центре уже стояло имя подсудимого, от которого в стороны отходили несколько стрелок. Джэхёк. Юна. Чжинхван. — Или нет. Если докажем, нас никто не тронет. — Почему Бэлла? Джэхёк подпрыгнул от неожиданности и в спешке спрятал бумаги под подушкой за спиной. — Почему Джункю Бэлла? — повторился Доён, и до Юна только дошёл смысл вопроса. — Перефразируюсь, — замок на двери щелкнул раз, подтверждая, что закрыт для свидетелей и тем более гостей. — Какого черта, — Доён растянул губы в очаровательной, но самой неискренней улыбке, маленькими шагами двигаясь к креслу, куда всем телом вжался Джэхёк, — ты угрожаешь моему брату под псевдонимом «Эдвард»? Думал я не узнаю? — Почему именно я должен ему угрожать? Он покупал траву и попался, — задал встречный вопрос Юн, пряча страх под маской равнодушия, но у него это почти не удавалось. — Ты правда думал, что его одного накажут? Я покажу тебе, как это ставить Ким Джункю в неудобное положение. Джэхёк нарочно громко фыркнул, поравнявшись с одноклассником. — Что ты мне сделаешь? Твой брат курит, пьёт, ещё и гей. Ты должен его наказывать. — А ты? Ты разве не Лолита Ким Чжинхвана? — парировал в ответ Доён, предугадав, что наступил на больное место Юна, так как получил нужную себе реакцию, подтверждающая, что он прав. Впрочем, как и всегда. — Не смей. Не втягивай его в это. — Ты втянул наших родителей. Заварил эту кашу, так что будет справедливо, если теперь все узнают, какие на самом деле отношения между тобой и Чжинхванчиком. Особенно Чон Чану. Наверняка, он даже любит тебя, да? — Нет! Только не ему! Он любит меня. Доён, не убирая с лица злорадствующую ухмылку, апатично пожал плечами, без слов оборвав последнюю нить надежды одноклассника. Ким предусмотрел каждый исход событий, даже те, где Джэхёк мог убить его, поэтому заранее рассказал Чану об отношениях Джэхёка и их прошлого секретаря. Не пьяному и не под кайфом. Обычному Чон Чану, с которым вы сталкивались в коридорах школы, играли в бейсбол или случайно оказывались за одной партой во время уроков химии. Не тому, который сбил беременного пешехода, а потом со всей скоростью врезался в придорожное дерево. Или, быть может, он в очередной раз пускал все свои планы и цели в унитаз, чтобы в конце иметь шанс раствориться в Чонхване.