Donutman: Орлы старшей школы

Когда холодной февральской ночью после долгих родов Чеён наконец взяла на руки свою новорождённую дочь, она заплакала. Не смогла сдержать слёз и постоянно плакала. Усталая и выдохшаяся после родов она продолжала плакать всю жизнь. Ни одна женщина в здравом уме не призналась бы в этом, но Ким Чеён была другой. Не всех женщин в прошлом поджидают страшные воспоминания из детства; не все женщины спешат домой, чтобы не оказаться избитой мужем; не все женщины Ким Чеён. — Чтобы там ни было, защищай себя. Никто, кроме тебя самой, не сделает это лучше. — вот какими были её первые слова Пак Юри, в будущем Пак Юне. Ким Чеён в ту ночь и не подозревала, как они будут нужны Юри в будущем. Маленькой Пак Юри с крошечными ножками и чудным голосом. — Вот, наш цыплёночек, — звали её Чону и Чеён, когда Юри впервые выступила в детском саду ко дню детей. Они безумно гордились своим цыплёночком, даже несмотря на то, что в душный майский день прятали под длинными рукавами кофт ссадины и синяки, оставленные защитником и главой семьи. Они улыбались окружающим, молча плача в душе, так как когда-то этот свет погаснет. Пак Юри, которую они знали исчезнет, потому что они живут с самым худшим чудовищем из всех возможных. — Оппа, под кроватью кто-то есть, — шепчет Юри в страхе, зарываясь в одеяло поглубже с заплаканными от страха глазами. Чону закатывает глаза, но любовно поднимается с постели и принимается её успокаивать: — Нет там никого. Клянусь, вот взгляни, — для наглядного примера даже засовывает руку под кровать, чтобы уверить, но Юри кричит ещё громче, и Пак-старший тут же в доказательство собственных слов вытаскивает ладонь, вертя её под носом сестрёнки. Та всё равно не верит, так как, честно говоря, она подсмотрела «Шёпот стен» у одноклассника в школе. — Видишь, никого нет. Если и есть, ты же знаешь, у меня с ними короткий разговор. — Врёшь. Они тебя раньше заберут, оппа, — то ли хнычет, то ли в самом деле плачет Пак-младшая, на что старший брат отвечает многозначительным взглядом и показывает заученный со школьных стен: хук справа, хук слева. — Твой оппа сильный. Он тебя защитит. — Тогда давай поспим вместе. Мне страшно. — Но тебе уже восемь. Ты ходишь в школу, Пак Юри. — Пожалуйста, оппа, — жалобно просится Юри и Чону ничего не остаётся, кроме как лечь рядом, укрывшись коротким розовым одеялом сестрёнки. Через пять лет она переведётся в другую школу. Через шесть она захочет стать частью иного мира, схожего с какой-то волшебной сказкой для фей. Через семь она заведёт дружбу с Чонхваном, чтобы стать ближе к таким, как Ким Доён. Через восемь она окажется в руках Чану, хоть и будет считать чуть иначе. Через девять она умрёт и окажется, что любимый оппа так и не спас её от страшного чудище под кроватью. — Потаскуха. Так вот откуда у тебя это сумка, — не спрашивает, а нагло утверждает Ким Юбин из её класса, который неделю назад любезно предлагал подвести до дома, ведь так удобнее. Всё потому, что она общалась со старшаками, и те оказывали ей знаки внимания, а тут её секрет с баскетбольной командой вдруг раскрылся, и, о мой Бог, оказывается она раздевалась перед ними. Девушкам пить же нельзя, как же она так опустилась?! — Пошёл ты, — злобно шипит в ответ Юна, ни разу не желая оставаться наедине с таким придурком, как Юбин. — Шлю-ха, — не остаётся в долгу тот. Не потому, что считает поведение Юны омерзительным, а скорее потому, что считает саму Юну омерзительной. Кто из нормальных на такую теперь посмотрит? Пережеванную всеми и выброшенную на свалку. — Зато даже шлюха не дала тебе. Подумай над этим, — не урывает, а закапывает Юбина, но получает ещё большую ненависть от одноклассников. В прошлом году была вписка по случаю дня рождения Ким Чживона из старших классов. Юбин, как его младший брат, был также приглашён туда и много всего успел наделать за 8 часов с начала вечеринки. В пьяном бреду даже имитировал бурный секс с деревом, но никто тогда не сказал ему, что он шлюха. Никто не оборачивался к нему в школе, не сказал, какой он бесстыдный, не плевал в его сторону. Нет. Все им позже восхищались. Как же так. Он в 16 попал на вечеринку Ким Чживона, выпил с крутыми ребятами из бейсбольной и баскетбольной команды, с тех пор перепробовал разные позы с разными девушками, но никто из всех пятисот учеников средней школы не проклял его, не возненавидел, не дрался и не отнимал места. Ким Юбин оставался Ким Юбином, а маленькая оплошность Пак Юны, которая могла закончится печально ещё во время этой самой летней вечеринки в доме Чану, всех взбесило. Их больше не волновало то, что она сломала ногу, их не волновало то, чем обернулась её связь со старшаками, но их определённо волновало количество членов, вошедших в её вагину. — Тут занято, — обратилась Чан Вонён к Юне, когда та попыталась сесть возле них. Не потому, что считала их друзьями (последняя неделя доказала, что в этой школе таковых вообще нет) — просто других свободных мест не нашлось, но Вонён наотрез отказывалась понимать свою бывшую подругу. Она продолжала бесцеремонно играть с чувствами Юны, кладя ступни на противоположный свободный стул, чтобы уж точно Пак некуда было сесть. — Я поняла. Можешь не пятнать зря стул из-за меня, — разозлилась Пак, а в душе была ещё больше глубоко поражена предательством Вонён. Они дружили с её перевода в среднюю школу. Пусть во многом их жизни отличались, Чан никогда резко не высказывалась против состояния Юны. Она не указывала, что та бедна: это за неё делали другие дети с более меньшим достатком, чем Вонён. Наоборот, Вонён первая приходила на помощь в таких ситуациях, покупала всё то, что не могла позволить себе Юна, и всегда делилась своими конспектами из учебных академий, которых семья Юны себе позволить не могла, поэтому сейчас Пак не верила своим ушам. Неужели границы понимания Чан Вонён сократились лишь из-за этого вирусного видео? К тому же Вонён, как никто другая, знала тяжелые последствия той летней ночи. Пак тогда совсем не планировала напиваться, но в кругу крутых подростков, один из которых тебе нравится, как положением, так и всем остальным, невольно начинаешь примерять на себя роль развязной девушки, говорить всякую чушь и казаться прогрессивной, хотя в душе не ебёшь, что эти самые парни в школе клеймят фанатов к-попа и самих айдолок только из-за слишком открытых нарядов. Она знала, как Юна всю ночь в обнимку лежала с унитазом и еле поднимала глаза на Чану днём. Им обоим в то утро было стыдно, но теперь Чан Вонён не стояла рядом и не поддерживала, как прежде, ведь, о Боже, Пак Юна сама разделась перед группой пацанов, а то, что они же поддерживали развязное поведение Юны, не стеснялись снимать с разных ракурсов и ни один из них не сделал малейшую попытку остановить пьяную в стельку Юну, её не колышало. Никто не обвинял тех, кто напоил её и привёл в такое состояние, но почти все обильно поливали грязью Пак. «Если сучка не захочет — кабель не вскочит» — вот, что подразумевали их разговоры, взгляды, шушуканье. Вот, что говорил Юн Джэхёк под «всё понятно с тобой». Юн один из тех, кто знает правду сломанной ноги, но всё ещё единственный, кто не поверит ни единому слову Пак, потому что Пак Юна — шлюха. Она сама себя так назвала. Что ещё сказать? Пак Юна — шлюха. — Ты не шлюха. — Замолчи, — приказала Юна, затыкая уши рукой, пока по щекам без остановки бегали слёзы. В ушах эхом звучало: «всё понятно с тобой», которых невозможно было ничем прикрыть. — Замолчи! Пожалуйста. Но Доён молчал. Он всё это время молчал и сказал одно единственное подходящее сюда предложение: «ты не шлюха». Чтобы поддержать ту, что сломал собственноручно. — Юна, не надо, — просил Ким, приблизившись к ней, чтобы поймать, если Пак вдруг решится соскочить с края. — Разве ты одна подвергалась насилию? В мире много людей, которых ежедневно кто-то избивает, домогается. — Но меня все ненавидят. — Нет. Тебя любит твой брат. Не будет жалко его? Он каждый день терпел домогательства, чтобы защитить тебя, — оборвал девушку Ким снова, а в стороне, чуть поодаль, сбитый с толку Юн Джэхёк продолжал наблюдать, как по его вине умирает другой человек. Юна знает правду о брате. О том, как в тринадцать чертова рука Сон Мино коснулась его паха, расстегнула ширинку и позволила себе блуждать по испуганному и доверчивому мальчику. В то время, когда Чону выстрелил в отца из его же дежурного пистолета, когда Мино стал единственным спасением от дружков-полицейских Пак Мунгиля, когда других мужчин в их семье не водилось, а пастор порекомендовал их местному дон Корлеоне, тогда этот Сон Мино полез к Чону. И лез годами. Юна узнала об этом значительно позже, в прошлом году, во время Рождества. Среди всех этих столов, мужчин и женщин, до отвала откормленных детей, только Сон Мино с Пак Чону сидели неподвижно во главе празднества, а вместе с тем и ладонь Мино на колени Чону. В тот самый год, когда Юна боялась монстров под кроватью, Чону проживал свои дни с ними. Она не смогла сдержаться. Никто не заслуживал такой жизни. Люди, рождаются, чтобы жить, но что-то поменялось в этой реальности. Она повернула голову и взглянула на не по-детски испуганное лицо Доёна, переживавшего в данный момент почти все стадии сумасшествия. Она увидела держащегося в стороне Джэхёка, подхваченный любезным Хёнсоком. Она увидела всю тяжесть сказанных им слов в его глазах. Сожаление, что тот испытывал; и желание всё пересказать. Потом она увидела ещё одного чудища из подвала. Пак Юна отказывалась жить. — А Чонхван? — вопрос уже прозвучал в пустоту. Она прыгнула прежде, чем услышать имя одного из своих ангелов-хранителей, и впервые за долгое пребывание на этой просторной, но мёрзлой земле грешников Пак Юна чувствовала облегчение. Наверное, Шекспир прав, подумала она.

Жизнь — это только тень, комедиант, Паясничавший полчаса на сцене И тут же позабытый; это повесть, Которую пересказал дурак: В ней много слов и страсти, нет лишь смысла.