Donutman: Орлы старшей школы

Джэхёк

Это правда? Это правда только что произошло? — Отойди, Доён, — не знаю, как тут оказался Машихо, но в следующую секунду после падения Юны, Хёнсок прибежал ко мне, чтобы успокоить, японец крепко вцепился Киму в плечо. Скоро я заметил и Чану у дверей. Видимо, я неистово кричал от страха и вины в купе, так как даже он не смог подойти ко мне, стоя у входа и со страхом глядя на опустевший край крыши, на Доёна и на меня. Ким казался менее ошеломлённым, чем я, но с места не сдвинулся, всё повторяя: — Она ведь не проснётся. — ЮнДжэ… нам надо идти… полиция будет допрашивать и тебя, — обрывками доносился взволнованный голос Хёнсока до меня, пытающегося привести меня в чувства, но от настойчивых требований я только сильнее забивался в угол, отказываясь двигаться. — ЮнДжэ, вставай. Ну, пожалуйста. Сок ласково провёл по моим волосам и оставил ладонь на щеках. Пришлось поднять на него глаза, чтобы убедиться, что именно Чхве меня успокаивает, а не его доброжелательный клон. — Идём. Доён и Машихо сами тут всё решат, — уже спокойным тембром объяснил он, на что я согласно кивнул. Верно. Если нас тут будет слишком много, могут намешать всякого и обвинить в том, что это мы довели Пак Юну до самоубийства. Обвинить других в совершенном мною преступлении. Торопливыми движениями Хёнсок стряхнул с меня пыль, повесил мой рюкзак к себе на плечи, а в левой руке держал целлофан с двумя банками сидра. Теми самыми, которыми я угощал Юну. Я запоздало осознал уже в пустом кабинете биологии, куда благородно привёл ЧХве, что полиция могла счесть их триггером, а начав выяснения, кто и как пронёс в школу пиво, попался бы и я. Теперь я официально был вне поля зрения каких-либо свидетелей. Хёнсок посадил меня в переднюю парту, закрыл за собой дверь на щелочку и набрал в стакан воды из-под фильтра. — В порядке или ещё хочешь? — спрашивал он, заботливо протирая бумажными салфетками пот с моего лба. Я промычал в ответ что-то наподобие благодарности, так как путного сказать не мог. Язык то и дело заплетался, и постоянно в голове возникала спина Юны, исчезающая в воздухе. «Она не исчезла, она упала.» — исправил мой мозг и был прав. Пак Юна упала. Её довели. Я её довёл. — Юнхён. Позвони Юнхёну, Хёнсок. Чхве без расспросов согласился выполнить поручения, вынув телефон из брюк и набрав в контактах имя Сона. К счастью или к несчастью, он не заставлял меня просить ещё раз, объяснить всё то дерьмо, происходящее со мной сейчас, и, самое главное, не смотрел с укором или пренебрежением. — Я ему написал. Он уже в пути. Я кивнул. Главное успеть до приезда её семьи и защитить Чану, который, наверняка, не в курсе, что только что произошло. И что он вообще делал на крыше? Именно в тот момент, когда Юна прыгнула. — Теперь расскажешь, откуда знаешь её? Мы с Доёном видели тебя, когда спускался из крыши. Ты как-то связан с произошедшим, Джэ? Мне нечем было ответить, так как пока сам не знал, в чем виноват на сто процентов, а в чем на половину, поэтому сидел с опущенной головой, опираясь лбом на парту и глядя себе под ноги. Вот бы все мои ошибки были пеной и исчезли в море, чтобы я осмелился посмотреть на себя. Вот бы я исчез. — ЮнДжэ, взгляни на меня, — Чхве осторожно коснулся моего плеча, но я не смог поднять голову. Кто я такой, чтобы смотреть в глаза других? Убил человека, но никогда за это не буду наказан. Буду жить дальше, дышать и смотреть кино, а она не может. Её матери, её брату, её друзьям — все будут страдать, они будут плакать, биться об стену от ноющей боли, но а я буду просто жить. Я не понесу заслуженного наказания, так как даже заточение в самой грязной тюрьме или смерть не могут стать достаточной расплатой сказанному мной. Ни в этой, ни в любой другой. И зачем я только полез в это? Разрушил всех, чтобы защитить Чану, а теперь ненавижу себя за то, что уже не верю в его невиновность. — Джэхёк, чтобы ты не сделал, всё можно исправить. — Нет, — я покачал головой. Нет. Я одним своим существованием делал всем хуже. Разве смерть Чжинхвана не моя вина? Это же я рассказал родителям о своих чувствах, считая, что имею права быть с тем, кого люблю, а значит из-за меня он перевёлся работать к семье Чон. Позже я обманул Чану, предал его, глядя прямо в глаза, а теперь сын Чжинхвана растёт там без него. Его любимая теперь считается матерью одиночкой. Она никогда не сможет сказать сыну об отце, ведь также, как и все, будет считать его убийцей. После всего этого, разве я не сделал всё, чтобы заслужить смерть? Почему смерть не хочет меня? Она избирательно выбирает тех, кто мог бы счастливо прожить ещё десяток лет, а меня оставляет сторонним наблюдателем, будто так и надо. Так нельзя. Не так надо, смерть. — Ты прав. Это был я. Я заставил её спрыгнуть. Своими словами я отнял у неё последний шанс, — но эти слова так и застряли у меня в горле. Я не хотел, чтобы ещё один человек становился соучастником самоубийства Пак Юны, поэтому хранил молчание до прихода Юнхёна. — Господин Хёнсок, вам лучше пойти к вашим одноклассникам. Я сам тут разберусь, — заявил с ходу Сон, как только шагнул в кабинет, а за спиной его зазвучала смертельная тишина, коей наша школа никогда не славилась. Не уверен: сейчас перемена или проходит урок, но в коридорах раньше никогда не было так тихо. Где же старосты, выпускники, убегающие с уроков, первоклассники, вбегающие в класс опозданием, потому что затерялись в бесчисленных корпусах. И снова я. Я отнял у них шанс на обычный день, заменив его трагедией для всей школы. Запятнал своей глупостью шесть YG. — Я сам знаю, — оборвал Юнхёна Хёнсок, продолжая самоуверенно и требовательно стоять около меня, четко обозначив, что никуда не сдвинется, пока того не захочу я. — Не за мной, — наконец, заговорил я, набравшись духу. — Забери Чану, и пусть он не показывается в городе несколько дней. Лучше неделю. Сон согласился, даже не удосуживаясь о причине, будто это лишь приказ от младшего господина, не требующий объяснений, и только глазам я прочитал, что он всё равно защитил бы Чану, будь он даже в розыске по всему миру. — А вы? Вам тоже надо домой. Ваш классный руководитель предупредил, что на сегодня все уроки отменены. Я понимал, что говорил он это чисто из-за рабочих отношений, и мне бы на самом деле сейчас домой, в тёмный и спокойный мир под одеялом, но были дела: тяготила вина. — У меня есть дела, так что я тебе позже позвоню. Юнхён кивнул и снова оставил нас вдвоем с Хёнсоком. К этому времени я уже пришёл в себя, поэтому чувствовал неожиданный прилив ясного разума. На некоторое время этого хватило бы, и я бы смог добраться до Чону. Хотя бы перед ним я должен искупить свою вину. — Ты тоже иди, Хёнсок. — С ума сошёл? Я тебя в таком положении не оставлю. — Оставлял же раньше, — беззлобно напомнил я, в душе оберегая его от этой истории с Юной. — Тогда был Джихун, а сейчас ты. Ты в ужасном состоянии, чтобы я взял и ушёл. — Это из-за Юджин? Он опешил, но не стал отрицать. — Если ты из-за этого кинул Джихуна на президентский пост, то не стоило. У него с Ким ничего нет. У них всё фиктивно, а не хотел тебе рассказывать, потому что знал твою реакцию, — выдал я, ни разу задумавшись, в какой ситуации может оказаться Хёнсок после такого. Если он узнает всю правду, не думаю, что его любовь к Джихуну вернётся, скорее сильнее возненавидит, но зато он не взорвётся со мной, когда придёт время. — Мне плевать, чтобы не делал эта гнида. Я всё ещё твой друг и не оставлю тебя. Чхве, к моему удивлению, хоть и выглядел растерянным, разговаривал спокойно, взял меня за руку и даже уточнил: — Так куда ты собрался? В эту секунду я так хотел его уберечь от себя, поругать, что так нельзя, но меня окончательно разгромили слова поддержки Хёнсока, и вместо того, чтобы оттолкнуть, выгнуть, я лишь попросил: — Только не называй больше Джихуна гнидой. Он тоже мой друг. *** В больницу мы приехали быстро. Благо, у Хёнсока, хоть и не было прав, родители иногда позволяли ему приезжать в школу на машине, как и сегодня, так что мы без проблем и с минимальными пробками доехали до нужной больницу, куда привезли Юну. Доён сидел на заднем сиденье и указывал нам дорогу. Не знаю, откуда взялся он, но подозреваю, что всё же именно Ким выложил видео с какой-то вечеринки, где были Юна и Чану, раз ничего, намекающего на Пак, я не нашёл в телефоне Чона. — И что мы будем делать? — забеспокоился Хёнсок, оглядываясь по сторонам в приёмном покое. Доён не дождался моих указаний и подошёл к стойке регистрации первым, чтобы получить нужный ответ. Я не слышал, что они говорили, но выражение лица его никак не поменялось. — Идёмте, — он малодушно показал, куда нам идти. Держался Ким, в отличии от меня, отлично, и любой прохожий никогда не догадался бы, что всю дорогу он грыз ногти, как сумасшедший, так что мне стало его жалко. Я хотя бы могу плакать. — Сказали что её тело в морге, — всё с тем же монотонным хрипловатым тембром сообщил нам по выходу из лифта Доён. Я кивнул, ослышавшись, но а осознав смысл сказанного, не помню, что именно я делал. — Она умерла? — мой же голос, наоборот, прозвучал с гневом. Слишком громко для полупустого коридора, в конце которого показался силуэт Пак Чону. Тёмный, разбитый, с зажатыми кулаками, готовый в любой момент наброситься на меня. Он легко меня заметил. Даже не повёл бровью, когда я сделал шаг к нему навстречу. «Прости», звучало у меня в голове, но в горле всё засохло. Звук остального мира полностью затерялся в ушах, а он всё приближался, вместе с ещё одним мальчиком поддерживая за локоть свою мать. Та плакала без остановки. Я не слышал, но видел, как сопли, слюни и слёзы размазываются по щекам, а лицо искривляется до невозможной боли. Кто сказал, что можно плакать красиво, когда твоя душа порвана на части? Я молча последовал за ними, отставая на два шага, чтобы не беспокоить их, а у дверей лифта не удержался и задержал их. До того это тягостная вина за смерть Юны поглощала меня изнутри, что легче казалось защемить руку, чем произнести хоть слово. Его мать, видимо, не видела меня через пелену обезумевшей горечи, но брат Чону смотрел на меня с недопониманием, пока сам Чону — с презрением, будто крича «я не ненавижу тебя, но ты дерьмо». В конце концов, я же сам влез в это, считая, что всё вокруг только игра. Я такой тупой и никчемный. Если бы в ту ночь я не бежал из дома или не подписался на его страницу, стараясь нагадить Чану, была бы жива Юна? Я же всё равно встал на сторону Чона, так зачем же нужна была эта показуха с ненавистью. Я всю жизнь только и делал, что паразитировал на чувствах других. Никогда не ставил никого выше своего эгоизма, а теперь вот: нет Чжинхвана, нет Юны. Всё моя вина. В какой-то момент двери всё равно съехали, а я беззвучно упал на колени, опустив голову на пол. — Прости, — говорил я, но без слов. Я не был достоин каких-либо слов, звуков, слёз и даже этого проклятого воздуха в лёгких.