Donutman: Орлы старшей школы

Доён

«Если бы вы могли описать свою жизнь лишь одним альбомом, какой бы он был?» — это был случайный вопрос из инстаграма одного блоггера. Не помню, почему я ответил, но из года в год этот ответ не менялся. Никто не хлопал, и всё же от этого в моих глазах речь Хёнсока не стала провальной. Первые несколько секунд зрители скрупулёзно что-то выискивали в знакомом, но уже совсем непривычном лице Чхве. Лишь некоторые осмелились прокричать «молодчина», пока многие держали рты на замке вместе с удивлёнными в край преподавателями. Хёнсок смущенно спустился со сцены и быстрыми шагами направился за кулисы. — Молодец, — встретил я его с подбадривающей улыбкой, но Сок, похоже, не заметил м¬еня, раздосадованно проходя мимо и входя в гримёрку. — Ты знал? — удивились Маши и Руто, и я прочёл в их взгляде осуждение, а Асахи с Чонхваном бойкотировали меня в сторонке. Хорошо хоть Едама не было, к чьему мнению я волей-неволей прислушивался. — Ребята, давайте позже, — попросил я, спеша последовать за Хёнсоком и подбодрить его. В конце концов, я ведь дал ему разрешение. — Это Иисус говорил. Чхве не обернулся, взирая на меня своими тёмно-карими через зеркало. Школьный синий пиджак с эмблемой на грудном кармане лежала на столе, и теперь была видна его мокрая от пота спина. Он вновь опустил взгляд и погрузился в телефон. — Возлюби ближнего твоего, как самого себя. Это говорил Иисус, и она является одной из главных заповедей после «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всей душой твоею, и всем разумением твоим». — Ты верующий? — удивился Хёнсок, вдруг заговорив совсем преданным голосом. Похоже, он считал, что я отъявленный злодей и в прошлой жизни был Гитлером. Это заставило меня улыбнуться. — Верю в чудо Христа, но не думаю, что люблю Бога, — двусмысленно ответил я, присев на свободный стул рядом с ним. — А каким альбомом ты бы описал себя? — Чего? Кто-то попытался открыть дверь, но не преуспев, оставил ручку в покое. Теперь мы с Чхве официально оставались вдвоём. — Альбом, которым ты бы описал себя, — повторился я, расплываясь в смущенной улыбке. Не то, чтобы мне нравилось сидеть с Хёнсоком, а не с Чонхваном, но раскрывать для себя всё неизведанные и новые стороны Чхве становилось всё интереснее. Хотя я, наверное, уже упоминал об этом? — «After hours» Weeknd. Думаю, он подходит мне, — неуверенно признался Сок, ожидая какого-то подкола. — Так и знал, но мне кажется, что тебе больше подошли бы альбомы «The 1975». — Нет. Точно не они, — он покачал головой, теперь повернувшись ко мне всем телом, а не только головой. — Точно да. Говорю же, ты прямо «I like it when you sleep, for you are so beautiful yet so unaware of it» («мне нравится, когда ты спишь, так как не подозреваешь, насколько прекрасна» — альбом). — Не, их альбомы больше, — он призадумался, ища подходящее слово, и я сделал попытку: — Нежные. — Да, будто все они помазаны мёдом. — Сексуальным мёдом, если вчитываться текст. — Точно. Это похоже на ранний подъём в апреле после пьянки. Свежий утренний холод и лепестки сакуры на тротуаре. — Или прогулка по Хондэ ночью. — Да, да, — Хёнсок кивнул, соглашаясь со мной, и за всё это время с его губ ни разу не сходила улыбка. Хоть Хёнсок и не заметил сделанный мною комплимент, мне стало приятно, что я помогаю кому-то остыть, придти в себя после провала. — А ты? — Taylor Swift — «Fearless». — Аа, — Чхве сделал участливый вид, соглашаясь мной, но я заметил, как он сдерживается от усмешки. — Что это значит? — Что? — он невинно похлопал ресницами. — Твоё лицо. Оно не согласно со мной. — Просто… I’ll be the actress starring in your bad dreams. — Reputation. — Да, я бы описал тебя им. — Считаешь меня стервой? — Драмакинг. — Тэйлор не драмаквин. — Но ты считаешь её стервой. — Обиженной, — исправил я и заметил в наших голосах лукавый флирт. Мы, будто перебрасывались словами и влекли друг друга кое-куда похлеще наших с Чонхваном отношений. Тогда-то я понял, что мне стоит остановиться. — Прости, — его взгляд внезапно потух, и на лицо легла видимая жалость. Он выглядел так, словно осознал, насколько я жалок. — Прости, что постоянно тебя доводили. — Не жалей меня. — Я жалею себя. Я не должен был участвовать в играх Джихуна. Ты столько просил его, чтобы переделали меню, но в итоге он украл твою идею. Ты лучше нас, как я мог считать, что ты опасен? Мы забрали твою должность в школьной СМИ, только из-за твоей честности. Так не должны поступать люди, но мы поступили так с тобой и твоим клубам. Мы даже отказали вам в финансировании клуба. Прости за всё это, — с важным видом говорил Хёнсок, но я слышал лишь «мы» вместо «они». Он не говорил «они тебя уничтожили» — говорил «это мы сделали с тобой». Как я могу ненавидеть тебя? Как я мог разрушить твои отношения с этим мудаком? — I’m sorry, the old Doyoung can’t come to the phone right now, — игриво заговорил я, надеясь пустить всё в шутку, но Хёнсок не отвечал мне ожидаемым смешком. — Я надеюсь, что он не до конца умер. Я бы хотел посмотреть на бесстрашного прошлого Доёна. Я хочу извиниться перед тобой. (Надеюсь, вы слышали шедевр «Look what you made me do»: «- Мне жаль, но старая Тэйлор не может подойти к телефону прямо сейчас… Оу, почему? Потому что она мертва!» «Fearless» — одна из первых альбомов Тэйлор, сделавших ей популярность.) — У старого Доёна есть секрет. Сможешь встретиться с ним? Чхве не кивнул и не ответил, с минуту сурово изучая моё лицо, и только потом заговорил: — А это правда, что Ким Доён инопланетянин, и весь клуб дебатов его подручные? Он спрашивал с совершенно серьёзным тоном, поэтому я сконфуженно сидел, не знаю, что правильно сказать. — Нет. — Или ты вампир, который живёт в лесу и питается мертвечиной? — Нет. — И последнее… Ты одержим? В тебе живёт демон? — Нет, что за глупые теории? — Ну, тогда ты намного безобиднее, чем я думаю, — с облегчением выдохнул Сок, но я понял, что таким образом он пытался успокоить меня, поэтому не мог не усмехнуться. — Я рад, что для тебя монстры опаснее людей, — поблагодарил я. Мы под шумок вышли из гримёрки, так как вокруг комнаты собралось уже больше десяти людей, ожидавших нашего выхода. Я не слышал, как они стучали или пытались во второй или третий раз ворваться, но они всё продолжали стоять, осуждающе глядя на нас. Среди них стояли друзья Джихуна, заместитель директора и её секретарша. К счастью, моих друзей не оказалось рядом с ними, чему я был признателен. — Думаешь, они продолжат меня ненавидеть? — спросил Хёнсок, когда мы уже покинули актовый зал и шли по пустым коридорам. Все сидели на послеобеденных уроках, поэтому мы были одни, и никто нас не подслушивал. — Плюнь на них. На твоей стороне сам Ким Доён. Юджин должна сейчас либо быть на уроке со всеми остальными, либо обедать на крыше в одиночестве, поэтому я попросил Сока сначала подняться наверх и проверить там. — Кто она? — поинтересовался Хёнсок, но прямо перед нами по лестнице, ведущей на крышу, в спешке с удовлетворённым лицом спустился Джэхёк, не заметив нас. — Кое-кто. Старый Доён не поступил бы так, но новый разрушил её жизнь. Хёнсок взял меня за руку, а указательным и большим пальцем свободной руки на моём подбородке заставил повернуть голову к нему. — Ещё всё можно поменять. Уверен. Я открыл дверь, первым ступая на холодную неровную поверхность бетона, а Юна тогда уже стояла, готовая прыгнуть вниз. Остальное вы, наверное, знаете. Вы ведь всё знали, да? Что она умрёт? да, в конце концов, она умрёт. Мы только вчера разговаривали, и Юна призналась мне, что была когда-то влюблена в меня. Она сказала, что это тяжело. «Ты мне нравишься, тогда почему именно ты знаешь всю правду обо мне? Я хотела выглядеть перед тобой сильной и независимой, чтобы быть под стать тебе, но…». А теперь она мертва. — Юна. Юна, не надо, — говорил мой голос, но я слышал его слишком плохо, чтобы отличить от чужого. Я даже не был уверен, что открываю рот и подаю руку на случай, если она захочет повернуться и взять меня за руку. — Но меня все ненавидят, — услышал я её надломленный, просящий ей помочь, голос. Любым способом нужно было помочь, но я не мог этого сделать. Не мог найти правильных слов в своём огромном лексиконе, потому что вся моя речь мне стала чужой. — Нет, тебя любит твой брат. Не будет жалко его? Он каждый день терпел домогательства, чтобы защитить тебя. А Чонхван? Ты сказала, что… Но она спрыгнула до того, как услышать имя нашего общего ангела-хранителя, и теперь мои слова адресовались пустоте передо мной. Ни к кому не обращенные и никем не услышанные мольбы вернуться, обрести ангельские крылья и показать, что Бог любит всех одинаково. Ну давай же, вернись! Прошу! — Отойди, Доён. Пожалуйста, — ко мне подошёл Машихо, но я не мог этого сделать, продолжая смотреть на разбитое о землю тело Пак Юны. Её окружали все выпускники, с ужасом восклицали «О, Боже!», снимали на телефоны, но никто не мог сделать мне одолжение, подойти к ней и почувствовать пульс. Она ведь не умерла? Она шутила. Стоило бы уже признаться и рассказать всем, что на самом деле Пак Юна ангел, но она всё не вставала и вставала. Она ведь не проснётся. Как и моя любимая мамочка. Больше никогда. — Джункю, — прошептал я, увидев в стадной толпе своего глупого брата, упавшего перед ней на колени и склонившегося над телом, чтобы прикрыть от вспышек камер. Несмотря на кровь, он продолжал держать её бесформенную руку и кричать о чем-то в трубку, а Юна даже не могла оценить такого подвига моего брата. Она его не знала, и он её не знал, но зато теперь, в последние её минуты, именно Джункю делил с ней один воздух, любовно оберегая её бывший ангельский образ в памяти знакомых и друзей. Мой брат. — Доён-хён. Жилистые руки Чонхвана сомкнулись на моей талии, притягивая к себе, подальше от края. Я не смог не обернуться, чтобы обнять его в ответ, зарывшись носом в ворот его белоснежной рубахи. — Это же мы, да? — Нет, — я покачал головой, сдерживаясь от слёз. — Это не ты.