Donutman: Орлы старшей школы

Джэхёк

Когда Эдвард встретил Бэллу, что он почувствовал? Кроме запаха её искушающей крови, естественно. Настигло ли его то же блаженное и всепоглощающее влечение, которое читалось в глазах Свон? Я ненавижу книги на любовную тематику, особенно бесталанных авторов, пишущих из рук вон плохо, как и их переводчиков, превращающих роман в ещё худшую версию мыльной дорамы по выходным, но Джункю обожал современную литературу. Вообще это был парень инфантильный и любвеобильный, так что увидев его у дверей в морг, куда пускали только родственников погибших, я подумал, был ли он влюблён в Юну, знали ли он её? В глубине души мне хотелось получить утвердительный ответ. Ким, пошатываясь, отошёл от двери, когда я вновь оказался на своих ногах. Он что-то хотел сказать Доёну, в глазах искрили боль и смятение, но вместо этого парень продолжил держаться у двери, подальше от нас. Я понимал его чувства, его желание поплакаться в груди любимого братика, обратился к Хёнсоку за помощью. Может, тогда отмылась бы кровь с моих рук. — Можешь домой отвезти? — хрипло пробасил я другу, ласково державший меня за плечи, чтобы не дать упасть. Он, не задумываясь долго над ответом, кивнул и большим пальцем левой руки незаметно для меня вытер скатывающуюся по щекам слезу. В этот момент мне снова стало плохо от осознания, что в сущности Хёнсок обманут личностью Джихуна, обманут хитростью Доёна, и даже я ему нагло вру, защищая обоих этих парней. — Может, ко мне? Тебя ведь мама не оставит в покое, а у меня дома только сестра, — ответил Чхве, предлагая варианты избежать расспросов родителей, наверняка, жаждущих подробностей из-за репортажа новостей. По крайней мере, я надеялся, что общественность узнает о трагедии Пак Юны и моей вине, особенно я жаждал наказания за сказанное, ведь казалось, что только так я обрету какой-никакой покой. — Хорошо, — я согласился, и мы, коротко попрощавшись с Доёном у лифта (он предупредил нас, что ему ещё кое-что надо закончить), поехали домой к Хёнсоку. Как это обычно бывало у лучших друзей, в трудных ситуациях мы старались искренне поддержать друг друга без подколов из-за ерунды, так что Хёнсок приготовил для меня ужин, нарочно поспорил с сестрой, разряжая обстановку, а в конце дня снял со шкафа новую пижаму, предлагая мне, как в старые-добрые времена, поспать на его огромной, двухместной кровати. Но ночью мне никак не спалось. Юна умерла. Сам факт того, что человек умерев, не возвращается к тебе, не перерождается и уж точно не навещает в призрачной материи, пугает. После смерти Чжинхвана мне долго, почти три месяца, казалось, что он спрятался среди людей, и вот-вот объявится, как в самых лучших фильмах жанра фантастика, но его всё не было и не было. В такие-то моменты сложнее всего не поддаваться какой-либо религии, избегая мысли, будто бы человек исчез, и его более не существует ни в Чистилище, ни в Аду и никак не в Раю. Я пусть и не понимал всей боли Чону, но знал, какого это потерять любимого, поэтому только закрыв глаза, мне то виделось лицо Юны, то слышался плач её матери, то представала сцена убийства Чану. Воспользовавшись тем, что Хёнсок спал, я скинул его руку с талии и на цыпочках прошлёпал на балкон навстречу морозному воздуху и холодной кафели на полу. — Абонент находится вне зоны действия сети, — ответил мне с того провода автоответчик Чану. Другого кого-то, кто чувствовал бы себя также херово, я не мог вспомнить. Джихуну категорически не хотелось звонить, прося пожалеть меня и дать совета, поэтому я, опершись о стеклянную дверь, просидел глядя на луну ещё минут 30. До Доёна вот гудки шли, но взял он поздновато, сонным, хриплым голосом матеря меня за поздний звонок: — Как ты можешь спать? — злился я, догадавшись ещё с ночи в доме Чану о том, что именно Ким слил видео с Пак. — Вот так, — сухо пробасил парень. — Это же ты, да? Слил видео с вечеринки Чживона, а сейчас спишь, — горько плюнул я на горшок с цветком, не сдержавшись из-за явного безразличия Доёна к нашему разговору и смерти Юны, произошедшей прямо у нас на глазах. — Ну я и что с того? — продолжал Ким, монотонно и лениво отвечая мне. — Девушка умерла. Вот что. Откуда у кого-то могло быть столько бесстыдства и безжалостности к не незнакомому человеку, чтобы оставаться спокойным, даже будучи причиной его смерти. — А что ты ей сказал? Обвинял? Или обматерил? Она же после тебя оказалась на краю крыши, поэтому ты не можешь заснуть? — с усмешкой, которую я не мог видеть, но успел услышать через наглый насмешливый тон, спросил Доён. — Но ты должен, Джэхёк, — неожиданно ласково заговорил он, заставив меня испугаться внезапной перемены своего тона. — Ты должен. Завтра утром мир останется прежним, не догадываясь о смерти Пак Юны, поэтому поспи хорошенько и наберись сил. Завтра будешь стоять рядом с Чону и успокаивать его. Этот парень, похоже, пережил больше драмы, чем мы с тобой создаём вокруг себя. — Это из-за того, что ты сказал Юне? Его изнасиловали? — вспомнил я неясный голос Доёна, обращенной к Пак в обед. — Да, — не заставил себя долго ждать Ким. — Значит его тоже… трогали? — Всё ещё… трогают, — повторив мою интонацию, ответил Доён. — Кто? — Завтра увидишь. Я заеду за тобой, ты ведь дома? — У Хёнсока. — Хорошо. Я ещё что-то хотел спросить и заставить в конце концов выдать всё, о чем он знает, но понял, что не выдержу одной наглой трагедии, касающаяся семьи Пак. — И ещё, Джэхёк, — Доён не положил трубку, продолжая тяжело дышать в трубку. — Ты не виноват, поэтому должен спать. — А как же Чану? Я не уберёг эту девушку от Чану. Доверился ему, а не той, кто со слезами на глазах готова была забыть всё, лишь бы мы отстали от неё, — позволил я себе признаться, борясь с невидимым собой, умоляющий просто «сдохнуть». — Я это сделал, а теперь… как заснуть? — Нет, — я не видел, но был уверен, что Доён сейчас ласково покачал головой. — Ты верил Чану, и это нормально, потому что Юну ты не знал, а Чану знал и любил. — Значит я всё же не был прав? Я защищал монстра? Наступило долгое протяжное молчание, после которого я будто вновь оказался перед Доёном. — Я не знаю, и это не имеет значения, пока ты рядом с Чону. На утро я улизнул из дома Хёнсока тихо, и меня проводила только его сестра, заодно накормив плотным ужином со вчерашнего дня. Хотела ещё и за маме моей позвонить, чтобы я не упал по дороге где-то, но я еле её уговорил оставаться в квартире, а сам сел в серый Хайландер папы Доёна, который повёл нас в ад. — И зачем мы здесь? — уточнил я, когда машина припарковалась у массивных ворот в церковь. — А зачем люди ходят в церковь? — вопросом на вопрос ответил Ким, даже не глядя в мою сторону. Всё его внимание влекли высокие часовни, красные кирпичные стены и снующие по всей аллее сёстры в длинной однотонной одежде. — Мы-то оба не верим в их бога. — Бывает. Мы не за Богом, а за тем, кто сеет в души людей любовь к этому Богу, — престранно объяснил Доён, из которого я понял лишь поверхностную часть. — Собственно, вот и он. Из коричневых лаковых дверей, покрытые изогнутыми узорами, вышли сначала священник в длинной сутане, а за ним высокий, худощавый мужчина со знакомыми мне чертами лица. — Пастор помогает тому мужчине выбирать хороших солдатов среди детей, а тот уже вербует их. Я громко фыркнул, усмехаясь нелепым, никем неподтверждённым теориям, ожидая от КимДо более правдивой истории, но он продолжил именно в этом уклоне: — В костюме изнасиловал Чону, а священник закрыл на это глаза. Теперь я, наконец, вспомнил, где прежде мог видеть худое маленькое, вселяющее ужас лицо. — Сон Мино, — без колебаний позвал я про себя, но всё моё лицо успело выдать, что я знаю о личности второго мужчины. — Это ужасно, — оборонил я вслух. — Ужасно то, что церковь отказалась проводить поминальную службу для Юны. Её семья, как и многие семьи тут, истинные верующие, поэтому сделанное Юной — это большой грех. Они хотят закопать её подальше от всех и на этом закончить дело. «Всё понятно с тобой». Я видел Юну в тот самый последний миг перед поглощением её во тьму, но даже я не мог назвать сделанное ею настоящим самоубийством. Бывают, что люди глупеют от любви, от нехватки денег, от собственной дурости, от скуки, но то, что испытывала Юна было не глупостью, а издержками раненой души. И сейчас мы снова от неё отворачиваемся. Она же была ребёнком с натуральной, неподдельной красотой, алыми щеками и всем вытекающим, непохожая своей бедностью ни на одну из тех, кого знавал я. Пак была слишком юна, чтобы умереть. Хоть ни её, ни брата её я не знал хорошо, становилось плохо от осознания, что именно я душил вот этих двоих своим поведением. — И что мы можем с этим сделать? — Ты можешь, — Доён снова показал пальцем на обоих мужчин, намекая только на одного. — Я понял. Я всё понял. Мы разделились: Доён вернулся в машину, а я прошёл по зелёной аллее к тихо беседующим друг с другом пастору и Сон Мино. Сами того не зная, те двое также последовали нашему примеру, разойдясь в разные стороны. Затылком я почувствовал на себе взгляд пастора, шедший за мной в исповедальню. — Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь, — поприветствовал я спокойным тембром его, прячась за ширмой, а у самого скулы сводило от того, что сдерживался, чтобы не наорать. Поднять руку я бы не смог, но в голове всё ещё не укладывалось сказанное, а вот увиденное в ту ночь, у палаты Юны, после которой Чону попросту отказался со мной видеться, идеально складывалось с услышанным в одну целую картину, как правильные кусочки пазла. — Господь да будет в сердце твоём, чтобы искренно исповедовать свои грехи от последней исповеди. Возложи на Господа свои заботы, и он поддержит тебя, — в ответ одарил меня божьим благословением пастор, в которого веры у меня не было, от того становилось вдвойне сложнее слушать, так что я поспешил его перебить: — Да, да. Но я тут сегодня не за своим грехом. То есть я безгрешный. — Все мы дети Господа. Все мы грешны и даже те… — Я хочу, чтобы вы мне отпустили грехи за то, что я скоро сделаю, — вновь оборвал его я, теряя терпение. — Сын мой, если твоя душа не обременена грехами мирскими… — Она будет. Скоро я стану грешником, так что отпустите мне грехи сейчас. Священник озадаченно открыл ширму и со всей своей божьей благодатью взглянул на меня через узорчатую сетку между исповедальнями, будто правда мог вознести прощение этому совсем незнакомому, но очень, по его мнению, потерянному юноше. — Пробовал ли ты не грешить, чтобы непогрешимым оставаться? — спросил он с придыханием и видом, будто правда беспокоился о будущем моей души. Беспокоился бы о жизни юноши, подумал я. — О, нет. Вы знаете, нет. Я хочу согрешить и сейчас это сделаю, ублюдок. Я просунул руку через щель и сжал в кулак сутану отца. Я не мог видеть его лицо, но зато отлично слышал страх в его выдохе. — За сколько вы продали Чону? Почему вы вообще продали его другому мужчине? — Я не понимаю, о чем ты, сын мой, — нервно лепетал священник, стараясь спасти лишь свою шкуру, но я взял его за грудь обеими руками, требуя ответа: — Говори, почему вы его продали? — мой голос надрывался и совсем скоро наши крики могли услышать все. — Я правда… — Как вы могли его продать? Как могли отвернуться от ребёнка? У вас детей нет? Сына нет? Как вы вообще посмели его отдать взрослому мужчине? Который старше, умнее, опытнее. Сколько было лет Чону, что вы от него так легко отреклтсь? Он разве не сын Господний? На него Божественные правила не распространяются? Пастор всё же заставил меня его выпустить, вцепившись и крутя мою кисть, но я не мешкался и напал на него уже в церковном зале, оседлав спереди. — Как посмели?! — Я не понимаю, — снова начал он свои нелепые заученные оправдания, но из высоких дверей к нам спешили две монашки, так что я без единого страха за свою свободу ужасающим меня самого режущим уши шепотом сообщил: — Встретимся в суде. У меня есть доказательства, ублюдок. Если и сядем, то только вместе, и я прослежу, чтобы вы и ваш дружок прогнили там. — Я… Я отпустил его и медленно, с изяществом встал на ноги, откуда меня окружили те самые две монашки, прежде не забыв помочь своему драгоценному дружку. Аккуратно, с любовью они поднимали его, встряхивая всякие пылинки. Меня чуть не стошнило, когда представил, что именно в этой сутане пастор отдал Чону в руки Мино. Сколько ещё было детей, у которых сломана психика, а вместе с ней и вся жизнь. Почему же это так нечестно? — Мы вызываем полицию, юноша. Будьте добры объяснить им своё поведение, — с вызовом обратилась ко мне одна из сестёр, на что я театрально закатил глаза, а священник сердобольно застонал от наступившей боли в груди, как я и ожидал, миловидно отказался от помощи и с фальшивой снисходительной улыбкой обратился ко мне, указывая присесть, но я лишь гневно взирал на него, стоя над ним и требуя объяснений. Две девицы, наконец, перестали кукарекать вокруг пастора и послушно покинули нас. — Такова была их участь. Нам нужно было кормить ещё сотни детей из приюта, о которых правительство и народ давно забыли. — А Чону разве не был ребёнком? На самом деле я не знал точного возраста Пака, когда произошло с ним такое ужасное происшествие, но догадывался, что то произошло в очень незрелом и юном возрасте. — Если ты не знал, одна смерть стоит сто жизней, — без тени сомнений выдал мне пастор, от чего по спине пошли мурашки. Так не должен говорить божий человек. — Если Бог и есть, не сомневайтесь, что окажетесь в аду. Вы будете в числе первых и никакая исповедь вам не поможет. — Что ты хочешь за молчание? — прервал он меня, не дослушав ещё одну выливающуюся истеричную тираду. — Похороните Юну по всем заповедям христианства. Она была католичкой, и уйдёт она католичкой. — Пак Юна совершила непростительный грех. Церковь не может… — Ваш грех ужаснее. Если не хотите оказаться в аду рядом с ней, сделайте, как я говорю, или я донесу все ваши деяния до Папы и СМИ. Как думаете, много станет прихожан тогда? Я даже не уверен, выслушает ли вашу исповедь хоть кто-то. — Я услышал тебя. — Плевать, слышите ли вы меня. Сделайте это сейчас же или моя рука случайно пройдёт по телефону и отправит наш разговор в интернет. Хотите этого? Он побледнел и медленно нехотя покачал головой, удостоверившись в том, что я не лгу, хотя я врал. Никакой записи, как и номеров СМИ, у меня не имелось, но блефовать я умел хорошо, на что, собственно, этот гнида и повёлся. — Хорошо. Я всё понял. Я устрою похороны Юны, следуя всем правилам церкви и не буду упоминать о её самоубийстве, — поклялся пастор. Я усмехнулся и покинул…

Чону

Дом Всевышнего. Никогда не думал, что моя мама будет зависима именно от их одобрения, когда большая половина жизни Юны прошла без одобрения этой самой церкви, такой далёкой и недоступной ни моему пониманию, ни пониманию моей Юны, но против выйти не мог. Через час после того, как пастор Со неожиданно согласился провести поминальную службу для сестры, я помчался домой и успел по пути перезаказать для неё гроб. Наконец вина за похороны Юны упали бы с плеч мамы, и я бы смог без стыда взглянуть на неё, когда увидел бы её фотографию дома. Мне всё ещё не верилось, что Юны больше нет рядом с нами. Каждый раз заглядывая в телефон, я искал там её звонок или сообщения, но вспомнив, что два дня назад она нас покинула, меня вновь охватывало едкое странное одиночество. Казалось, наше с ней родство продлится ещё очень долго. Почти столько, сколько годов будет приписано Земле, но внезапно жизнь ударила меня по голове и привела в чувства. Я старался не плакать, держался так, чтобы разум оставался трезвым, чтобы маме помочь в самый тяжелый для неё момент, только вот легче не становилось. Мыслями я вновь и вновь возвращался к сестре и спрашивал у себя, где же я споткнулся? Как я могу смириться с тем, что Чану жив и дать ему уничтожить мою Юну? Где же я был, когда он это делал? Ответы на вопросы были рассеяны повсюду, но далеки от моего понимания. — Хён, к нам какой-то парень пришёл. Говорит, что друг твой, — встретил меня с порога Уджин, шёпотом предупредив о людях Мино, но по обуви, стоявшая в прихожей, я бы не подумал на Сона. — Привет, — мои догадки подтвердились и из гостиной вырисовался Юн Джэхёк, так непохожий на того принца, которым был передо мной в этом же доме несколько недель назад. Он снова исхудал и теперь длинные, не отстриженные волосы с щетиной обрамляли впалые щёки. — Привет, — кивнул я в ответ, не задерживаясь у порога. Уджин, поняв, что гость и правда мой знакомый, отошёл в сторону и даже не стал докапываться, как это обычно происходило с людьми Мино. Те его даже вербовать пытались, и если бы не я, наверняка, загнули бы в каком-то переулке, приглашая в свой особый круг головорезов. — Прости, что без спроса. Я помочь хотел, — внезапно начал оправдываться Юн, возможно, ожидая, что я нападу на него, но вместо этого я пожал парню руку и провёл за собой в гостиную. Мама, к моему удивлению, не выглядела хуже и даже сидела, хоть и без конца подтирая слёзы с лица, а Уджин бегал вокруг, неся то одно, то другое по приказаниям нашей соседки. Я рассказал им о новостях, но не получив ни одного отклика, спрятался в комнате, позволив принцессе плестись за мной. — Прости. Я так облажался, — затараторил он, как только запер за собой дверь. — Так и будешь извиняться всё время? Юны больше нет. Ты мог и не приходить. — Нет, — парень помотал головой и нерешительно сделал ко мне шаг с толстым конвертом в руке. — Да. И оставь свои деньги при себе. — Я понимаю, что тебе больно, но они нужны вам. Особенно сейчас. — Принцесса, — я повернулся к нему лицом и в ответ приблизился на столько же сантиметров, сколько и этот парень сделал в мою сторону, — я не нуждаюсь в твоих деньгах, в твоих извинениях, потому что не ты, а я виноват, что не убил Чану, поэтому хватит жалеть нас. Уходи. Это не твоя скорбь и не твоя семья. — Я не могу. Не могу оставить тебя и твою семью в таком состоянии. Каким я буду человеком, если отвернусь от любимых людей Юны сейчас? — Ты не знал её, — напомнил я ему невозмутимо ровным тоном, но получил в ответ вспыльчивое, взволнованное: — Но я знаю её сейчас, так что позволь мне помочь вам. Парень кротко дотронулся до моих избитых костяшек, спрашивая взглядом своих тёмных угольных глаз разрешения касаться их дальше. Я не ответил и попытался отвернуться, но принцесса, неожиданно осмелев, обернул мою шею своими тонкими, костлявыми руками. — Я не отойду. Даже если попросишь. Взгляд упал на белоснежную кисть, изуродованная мелкими шрамами, как если бы Юн специально резал их, делая себе больно. Я так и понял его, против воли задержавшись в объятиях этого жалкого идиота, случайно попавшегося мне в руки, лишь бы отгородить его от него же самого. — Ну и на хуй я тебе сдался? — выплюнул я, ни ответив ему объятием, ни убив из-за непростительной близости. — Наверное, на какой-то, — хмыкнул парень сквозь слёзы, которые влажной дорожкой скатывались по моей кожаной куртке.