Donutman: Орлы старшей школы

Доён

Я не знаю, что мне делать. Может, вы сможете мне помочь?

Ты о чем?

Мне нужно скрыть улики и оправдать лучшего друга? С чего начать?

Но ты разве не хороший человек?

Поэтому я и делаю это.

Хорошие люди поступают иначе, нет?

Это правда. Я не знаю, что мне делать, но и быть законопослушным добрым человеком тоже не могу. Всё сложно, когда в дело втягиваются твои любимые люди, в особенности лучший друг. Наверняка, вы думаете, с чего я взял? Почему я виню Машихо в случившемся с Пак? Вы узнаете материалы дела чуть позже со слов Джихуна, но сам я догадался задолго до той стычки. Джэхёк, как идиот, подбросил мне ключ к разгадке, и я, как подобный Юну, начал подбирать правильный замок. Почему Машихо обманул меня с фейковой операцией дяди Чану? Почему он сказал, что Чану никогда не лежал в больнице из-за своей зависимости? Почему я не понял, что Чану стопроцентный гей, даже зная об его отношениях с Джэхёком? Почему он так рвался защищать Юну? Почему? — Потому что ты её изнасиловал, — наконец вынес я вердикт, бесшумно подкравшись в комнату Машихо через открытое окно. Руки у меня были в ссадинах из-за шипов роз перед домом и пожелтевшие от металла, но мне не хотелось здороваться с добропорядочными родителями Таката и ненавидеть их в душе за созданное ими же чудовище. — Блядь, Доён, — протянул Машихо, испуганно взявшись за сердце. По мокрым волосам вы бы поняли, что он только вылез из душа и сидел за уроками. Вокруг глаз были подтёки от подводки, и следы от тканевой маски придавали его лицу чуть более блестящий вид под желтоватым светом от ламп. В лиловой футболке с зачеркнутой надписью «single» и в трикотажных штанах того же цвета Машихо уже не выглядел таким зловещим, каким предстал у меня в голове всю дорогу сюда после разговора с Джункю. Мне сложно давался каждый шаг, но остановиться и отсчитать десять секунд стало ещё труднее, поэтому я продолжал наступать на Таката, не дав бывшему товарищу встать со стула. — Ты! Ты изнасиловал, а потом избил Пак Юну. За что? — голос выдавал мой нервный срыв, и тупица этот даже не догадывался, во что вляпался одной своей оплошностью. Я ведь разнесу его в пух и прах. — О чем ты, Доён? Ты с ума сошёл? — он растерянно старался выдавить улыбку, рассеянным взглядом, шаря вокруг меня. Таката так делал, когда боялся. — Тебя, конечно, разнесло. Сейчас попрошу для тебя молока с мёдом. — Нет, — я задержал его руку, потянувшаяся к домашнему телефону для внутренних звонков, и гнусно ухмыльнулся. — Кому ты врёшь, Машихо. Я всё знаю. Джэхёк пока не в твоей власти. Он винит Чану, но не потому, что Чон, якобы, не пьет и не курит, а как раз потому, что он наркоман. И с Ким Чжинхваном Чану был под кайфом. Подозреваю, что с Юна тоже был под кайфом. Только вот задался я тогда, почему же в таком случае ты мне солгал? Что тебя заставило пойти на такой отчаянный шаг, когда у меня в руках был сам Джэхёк. Первоисточник всей подноготной на Чану. Ты ведь знал, что я узнаю, но ты всё равно продолжал лгать. И вот теперь-то до меня дошло. Это был ты. С самого начала это был ты. Ты бы не поддержал Чонхвана просто так. Ты поддержал его идею, чтобы обелить себя, потом предоставил фальшивые документы, чтобы сделать из Чану ублюдка. — Ты рехнулся, друг. Серьёзно, ты сошёл с ума из-за всего этого. Тебе стоит отдохнуть. — Нет, — я снова как в бреду покачал головой, тыкая в грудь Машихо: — Ты её изнасиловал. Ты это сделал. Ты и только ты. Что тебя заставило? Перед смертью она призналась Джэхёку, что переспала с другим парнем, а потом их поймал Чану. Только вот я не думаю, что трусливый Чон Чану смог бы поднять даже в таком состоянии руку на девушку, а вот ты? Что случилось? Ты понял, что дворовая девчонка тебе изменяет и тебе это не понравилось? Ты решил её выебать в последний раз и избить хорошенько? Злость ушла? Смягчился мой друг? Хорошо стало? Говори, сукин сын, — в порыве гнева я совсем не заметил, как начал душить Таката, прижав его к стенке, но даже когда пришёл в себя, отпускать мне его не хотелось, а Машихо, как назло, не желал оправдываться, ошеломлённо глядя на меня. — Оправдывайся теперь. — Я не хотел. Это вышло случайно, — он признался, но мне от этого не полегчало. — Я должен был догадаться, когда ты ещё достал то видео. Я должен был, но мои мысли были заняты ею. Я не отставал от неё, чтобы засадить Чану. Я её дёргал постоянно, ненавидел за её бесхребетность, и оказывается, что именно я издевался над ней. Пока она хотела тишины и покоя, я не давал ей жить. Её кровь на наших с тобой руках, что прикажешь мне делать с этим? — Прости. Я случайно. — Не у меня ты должен просить прощения, тупица, а у её мамы. Как ты мог? У нас же в руках было всё: Джихун, Хёнсок, наше блестящее будущее. Как ты мог уничтожить это? Как ты мог издеваться над ней? Как ты посмел? Ей 17 было. Чтобы она не сделала тебе, мы с тобой боролись же против насилия. Мы же с тобой были против зла, когда ты переметнулся? Скажи, что мне теперь делать? Как смотреть в глаза Чонхвана, Хёнсока и Асахи? Что прикажешь делать с ними? Думаешь, Джэхёк никогда не догадается? Думаешь, сможем хранить это втайне всю жизнь? — Можешь делать, как считаешь нужным. Я признаюсь, и Джихуна мы тогда сломаем, а школа уже никогда не отмоется от этой грязи. Я завтра утром пойду и признаюсь. Прости, что заставил так страдать, — прошептал он, ласково обхватив меня за шею. — Прости. И я не мог перестать плакать из-за этих слов. Прости. Прости. Прости. Но перед кем ему или мне стоит просить прощения? Я припал к коленям Маши и стал шепотом проклинать его и самого себя. Я ненавидел себя в тот момент, наверное, даже больше Джихуна, только вот ничего с этим поделать не мог. Если оправдаю надежды одного, то потеряю другого, а если не уберегу от исправительной колонии и публичной огласки второго, то навсегда лишусь понимания первого. Как мне поступить в этой ситуации и не оказаться тем монстром, о котором говорил Джункю? Он ведь не солгал сегодня в машине, и я ничем не отличаюсь от Джихуна. Не идеальный Хёнсок, не невинный Чонхван уже не обелят меня, а Машихо вовсе тянет на дно сейчас, но что поделать, если я такой неправильный? Я ведь не виноват в этом. Почему нельзя перестать думать и превратиться в овощ? Мне всё равно все делают больно: от родного брата до лучшего друга. — Ты никуда не пойдёшь. Ты ничего не будешь признавать, — умоляюще выл я, вытирая влажные глаза о домашние штаны Машихо. Мне внезапно сделалось трудно отлепиться от него. Его запах и невесомые касания по щекам казались такими родными и любимыми, что я невольно почувствовал, как гуляю в бронежилете в центре боевых действий. — Я улажу это дело. Просто молчи. Я всё улажу сам. И в тот момент я полностью осознал, какими монстрами мы все стали. Не Чонхван, а я, Машихо, Джихун. Я монстр, смотрящий на людей из груди моего ангела, а он совсем не чудовище, но станет, если продолжит быть на нашей стороне, как и Хёнсок. Перед этим человеком мне стыдно больше всех. Если бы он узнал о моём обмане, о моей настоящей сущности, никогда бы не простил, конечно, но он так преданно продолжает прятать меня за своей спиной, когда даже Джункю разочаровался во мне. Возможно, Кю и отказался от меня. Я бы лично поступил так, если бы Ким Доёном был не я, а мой брат. Но порой нам приходится признавать, что ради защиты любимых, каждый стал бы убийцей, врагом народа и фашистом.

Жизнь — это только тень, комедиант, Паясничавший полчаса на сцене И тут же позабытый; это повесть, Которую пересказал дурак: В ней много слов и страсти, нет лишь смысла.

— Не глупи. Если ты втянешься в это дело, то вся твоя жизнь станет неясной. Ты ведь так много сделал. — Уже поздно, — я вытер последние капли с щек и встал обратно на ноги. — Едам прилетел не просто так. Он узнал в Америке, кто является источником Джихуна для ответов в SAT. Утром у них встреча в аэропорту. Мы это выложим и убьём всю компашку Пака одним выстрелом. И если после этого директор сам не опубликует новости о Юне, мы это сделаем за него и обвиним во всём халатность администрации школы и Джихуна. — Как ты докажешь это без видеозаписей? — устало спросил Таката, видимо, опустив руки после того, как обо всём узнал я. — Есть записи с больницы, и ещё вся школа — это наши свидетели. Мы сделаем так, как собирались. Уничтожим верхушку, поменяем меню в столовой и оставим всё для Чонхвана. Не дадим ни Джэхёку, ни Джихуну очнуться и понять, в чем дело. — я слышал свой голос и был удивлён холодом, сквозящий в нём. — Всё не будет так идеально, как ты считаешь. Ты же понимаешь? — Плевать мне, как будет. Никто ничего не узнает. Ты не знал Юну, ты не состоял в чате баскетболистов, ты не общался с Чану и тебя не было 14-го февраля в городе. Вот истина, а всё остальное — это гнусное враньё людишек Джихуна. Я был безумным в своём безумстве. Самый ненормальный тип из всех ваших знакомых и самый жалкий среди всех жалких людей на земле. Вот он я. Вы ведь пришли за моей головой? — Ты ведь ребёнок ещё, Доён. — Поздно ты об этом вспомнил, Машихо, — выплюнул я, не глядя на него, и тут же вспомнил: — И ещё: об этом не должен узнать Хёнсок. Если он хотя бы догадается о наших с тобой проделках, вот тогда я тебя не прощу. Если оправдаю надежды Хёнсока, то потеряю Машихо, а если не уберегу от исправительной колонии и публичной огласки Машихо, то навсегда лишусь понимания Хёнсока.