Перламутр

Люди говорят, что песня сирены — воплощенное в музыке блаженство, звук, несравнимый ни с одним человеческим голосом. Песня настолько пленительная, что испокон веков заманивает моряков в смертельную ловушку, несмотря на тысячи предостережений, которые звучат в каждой детской страшилке и в каждой бабушкиной сказке. Что ж, люди склонны преувеличивать. В большинстве случаев. Русалки видели в своем пении старинную забаву — древнее, чем они сами помнили, и чем больше об этом думать, тем меньше смысла можно найти. Разве они не живут под водой? Поразительно, что их голоса со временем смогли имитировать человеческую речь. И все же голоса русалок звучат не многим красивее, чем у обычного человека. Магия — вот что делает их необыкновенными; магия, которую они вплетают в свои песни. Голос одной русалки может заворожить лишь одного человека и околдовать ненадолго; но если соберутся несколько русалок, то они заставят целую лодку с рыбаками позабыть обо всем, что им дорого, и кинуться в море на гибельный зов холодных пучин. Но даже так, думал Се Лянь, людям придется сильно постараться, чтобы увидеть в нем опасность. Уже много лет он никому не пел, и еще дольше у него не возникало желания вплетать магию в голос. Вздохнув, он взобрался на камень и принялся пальцами расчесывать волосы, выпутывая из них застрявшие осколки кораллов и прочий сор. Ужасная морока, но он привык. Бухта, где Се Лянь жил, находилась недалеко от маленькой рыбацкой деревни, потому в ней скопилось много неводов и прочих сетей. Одни из них забросили, другие — потеряли, третьи же просто ждали возвращения своих владельцев; но неважно, почему и как они там оказались — Се Лянь всегда находил способ в них запутаться. Он полагал, что это неизбежно — с его-то удачей. В самом деле, если не сети станут причиной его несчастий, то мироздание найдет для него что-то похуже, например, яд или хищников; пусть русалки стоят наверху пищевой цепочки, но все же есть существа, которые запросто могут закусить ими на обед. Потому Се Лянь считал, что ему повезло. В каком-то смысле. Он ничего бы не имел против сетей, не будь ему так сложно из них выпутываться. Ему всегда удавалось освободиться прежде, чем его настигла бы голодная смерть, но всякий раз от сетей на теле оставались рваные раны, а веревки натирали кожу до ожогов. Чешуя не страдала — она была слишком толстой и плотной, но вот его чувствительный хвост и спинные плавники находились в плачевном состоянии. Они давно потеряли былую привлекательность, да и двигались плоховато; от многолетних издевательств края плавников обтрепались и кое-где надорвались. Что ж, такова жизнь. Внезапно резкий звук рассек воздух, и Се Лянь вздрогнул. От неожиданности он растерялся, но через несколько секунд понял и похолодел от страха. То был человеческий голос. Нет, то был человеческий крик. Недолго думая, Се Лянь бросился в воду и устремился на звук. К тому времени крик прекратился, резко оборвавшись, и Се Лянь надеялся лишь, что жизнь того человека не оборвалась вместе с ним. Он уже приготовился выскочить на поверхность, чтобы на каменистом берегу отыскать человека в беде, но тут Се Лянь краем глаза заметил разметавшиеся в воде одежды и волосы. Без промедлений Се Лянь резко дернул хвостом, и сила инерции бросила его вниз, к тонущему человеку. Се Лянь обхватил его руками, очень аккуратно — ведь люди такие хрупкие — и медленно поплыл наверх. Ему хотелось подняться быстрее, чтобы вытащить маленького человека прежде, чем он захлебнется, однако он по опыту знал, что человеческие тела очень плохо реагируют, если их резко выдернуть из воды. Вынырнув, Се Лянь приподнял над водой маленького человека, чтобы тот смог дышать. Это оказался ребенок, мальчик — его растрепанные каштановые волосы прилипли к лицу, наполовину скрытому повязками; похоже, изначально повязки были белыми, но со временем стали серовато-коричневыми от грязи. Что гораздо важнее, мальчик до сих пор не открыл свой глаз — единственный, который не прятался под повязками — а его грудь не двигалась вверх и вниз так, как обычно дышат люди. Се Лянь запаниковал. В отсутствие иных идей, он похлопал ребенка по лицу, чтобы тот очнулся. Потом Се Лянь потряс его легонько, в надежде увидеть хоть один признак жизни, и ребенок вдруг чудесным образом закашлял. Вода стекала по его подбородку, зажмуренный глаз моргнул и открылся — растерянный и мутноватый. Се Лянь с облегчением выдохнул и улыбнулся. Он покрепче прижал к себе ребенка и сказал: — Не пугайся. Я сейчас отнесу тебя на берег. Не пугайся, пожалуйста, и не брыкайся, я не хочу случайно уронить тебя. Он надеялся успокоить и ободрить мальчика — кажется, его слова возымели действие. Ребенок тут же перевел растерянный взгляд на Се Ляня и пораженно замер, заметив нечеловеческий оттенок его глаз, специфическую форму ушей, похожих на плавники, и его плотную, глянцевую кожу. Но когда Се Лянь заговорил, мальчик расслабился. Он даже прижался к его груди и снова закрыл глаза. Се Лянь на мгновение испугался, что мальчик опять лишился чувств, но тот дышал, неглубоко и беспокойно. Он был в сознании, похоже, просто устал и решил отдохнуть. И все же, какое странное маленькое создание. Увидел однозначно нечеловеческую природу Се Ляня и все равно решил ему довериться, не испугался, что тот утопит его или съест… Разумеется, Се Лянь только что его спас, но неужели этому ребенку хватило одного-единственного поступка и нескольких добрых слов, чтобы поверить, что он в безопасности? Возможно, человеческие дети сильно отличаются от взрослых людей. Или же этот маленький человек один такой. В любом случае, Се Лянь ничего не узнает, если не спросит самого ребенка, но ему не хотелось сейчас его тревожить, ведь он пережил такое испытание. Се Лянь бережно прижал мальчика к себе, чтобы не трясти, и поплыл к более пологим прибрежным скалам. Однако, рассудив получше, он сменил курс в сторону небольшой пещеры, которую не затопит сегодняшним приливом и куда нельзя попасть с берега. Он не знал, почему ребенок оказался в воде, но крик, который он услышал в начале, звучал слишком громко и басовито для детского голоса. Раз ребенок не закричал, даже свалившись с обрыва в море, значит, рядом находился взрослый человек. Пока Се Лянь не выяснил, был ли тот взрослый ему другом или врагом — бинты и застарелые синяки, которыми пестрел мальчик, вызывали беспокойство — его не прельщала идея вернуть ребенка человеку, способному причинить вред. Раз уж мальчик не испугался Се Ляня, будет лучше укрыть его и расспросить о том, где его родители и что произошло. Се Лянь заплыл в маленькую пещеру и быстро нашел сухое ровное место среди камней. Он осторожно положил ребенка туда, повыше и подальше от воды, а потом вылез сам. Через секунду он пожалел об этом, потому что вода плеснула следом и намочила сухие камни. Что ж, с одежды, волос и бинтов ребенка тоже капало, так что о сухости не стоило и мечтать. Оставалось надеяться, что маленький человек не слишком замерз. Люди обычно плохо переносят холод и воду. Пока Се Лянь осматривал ребенка, тот пришел в себя и стал нервно дергаться. Стоило Се Ляню отпустить его, как мальчик сразу сжался в комок, взгляд его затуманился, а сам он уперся спиной в стену пещеры, отпрянув как можно дальше от Се Ляня. Вот как… Сперва он его не испугался, но теперь реагировал вполне ожидаемо. И все же Се Лянь не мог просто оставить его тут: нужно выяснить, где мальчику будет безопасно, и отнести его туда. Потому Се Лянь улыбнулся и своим самым мягким голосом сказал: — Не бойся. Я хочу тебе помочь. В ответ ребенок украдкой вскинул глаза на него, во взгляде что-то мелькнуло. И все же он ничего не сказал, лишь молча продолжил рассматривать его. — Как тебя зовут? — спросил Се Лянь, не дождавшись ответа. Мальчик опустил голову. — У меня нет имени, — пробормотал он тихо и хрипло, неразборчиво выговаривая слова, будто то ли долго молчал, то ли сорвал голос от страха. — Нет имени? — переспросил удивленный Се Лянь. Разве людям не важно имя? Даже у русалок оно есть, хотя они относятся к именам гораздо проще: могут сменить его сто раз за год или носить одно и то же на протяжении столетий — как пожелается. Вернувшись из мыслей, Се Лянь улыбнулся мальчику и спросил: — Как же мне тогда тебя называть? — Мама звала меня Хун Хун. — Какое милое имя! — воскликнул Се Лянь и хлопнул в ладоши. — Итак, Хун Хун, расскажешь мне, что произошло? Почему ты упал? Тебя кто-то столкнул? Хун Хун снова съежился — а ведь еще секунду назад он казался почти радостным, и Се Лянь пожалел, что спросил. — Никто не толкал. — Выходит, ты поскользнулся? — предположил Се Лянь. — Камни скользкие, надо быть осторожнее, когда играешь у края. — Я не поскользнулся. Се Лянь замер. Если его никто не толкал, если он не поскользнулся, выходит… — Почему? — Почему бы и нет? — спросил ребенок, поднимая на него потухший взгляд своего единственного глаза. Не задумываясь, Се Лянь потянулся к нему, но снова застыл, когда Хун Хун сильнее вжался в стену, будто хотел спрятаться. Се Лянь уронил руку. Он не мог понять. Детям в возрасте Хун Хуна полагается жить радостно и беззаботно; что же произошло в его жизни, что его так измучило? Се Лянь рассматривал темные, старые синяки, покрывающие детские руки, лицо и шею. Вдруг его внимание привлекло пятно иного цвета на ноге Хун Хуна. Там был не лиловый кровоподтек и не болезненно-желтый след от старого удара, но опасно-алый цвет свежей раны. — Ты поранился, — заметил Се Лянь, мысленно удивляясь, что Хун Хун до сих пор ничего не сказал про свою рану. — Можно я посмотрю? Хун Хун опустил голову и снова глянул на него краем глаза: — Ты правда хочешь? — Конечно, — искренне улыбнулся Се Лянь. На этот раз, когда Се Лянь протянул к нему руку, Хун Хун не отдернулся. Пока он ощупывал рану, Хун Хун сидел смирно, неподвижный, словно камень. Не обнаружив ничего страшного, Се Лянь с облегчением вздохнул. — Мне кажется, не сломано, — пришел к выводу Се Лянь, — но все же… вот тут что-то не так. — Растянул. Се Лянь моргнул: — Ого, а ты много знаешь! Хочешь стать целителем, когда вырастешь? — Нет. Се Лянь цокнул неодобрительно и пожурил его: — Не отказывайся так быстро. Я уверен, ты сможешь стать кем угодно, если всерьез возьмешься за дело. Ты кажешься мне очень смышленым. — Хм-м-м, — Хун Хун сложил руки на груди, изображая недовольство, но щеки у него покраснели: он смутился. Но… он дрожал, а губы посинели от холода. Возможно, и румянец был признаком не смущения, а надвигающейся болезни. В пещере мальчику было слишком холодно, а Се Лянь позволил ему сидеть в мокрой одежде, пока развлекал его пустой болтовней. Он решил развести костер, чтобы выиграть немного времени и придумать, как помочь Хун Хуну, но в пещере не нашлось ничего сухого, что сгодилось бы для растопки. Снаружи ему тоже не принести — все равно намочит, а с приливом станет еще сложнее. — Тебе нельзя здесь оставаться, — у Се Ляня упало сердце, когда Хун Хун бросил на него тоскливый, горький взгляд. — Мне жаль, правда, но ты здесь заболеешь. Давай я отнесу тебя куда-нибудь в другое место? Может, к семье? Где они? Хун Хун покачал головой: — У меня нет семьи. — Ох… извини. Тебе, должно быть, живется непросто, — он выразил сочувствие, но его слова прозвучали пусто. Что можно сказать человеку, который совсем один в этом мире? Се Лянь слишком хорошо знал по себе, что одними словами не облегчить грызущее одиночество. — Ничего, — пробормотал Хуа Хуа едва слышно. — И все же тебе нельзя здесь оставаться, — медленно сказал Се Лянь. Ему ужасно не хотелось так говорить, но он понимал, что больше ничего не может сделать для этого ребенка. Даже если у мальчика нет людей, которые ему помогут, Се Лянь не допускал и мысли взять на себя заботу о нем. На свете существует лишь несколько мест, где русалки и люди могут жить вместе, и все они находятся далеко отсюда. Все, что Се Лянь мог сделать сейчас — вылечить ногу мальчика, а потом отнести его туда, где он будет цел и невредим. Хун Хун ничего ему не ответил. Он молча обхватил руками колени и уткнулся в них лицом. Се Лянь вздохнул. Что ж, одно хорошо: когда мальчик так съеживался, ему становилось немного теплее. — Я сейчас вернусь, — сказал Се Лянь. Мальчик бросил на него взгляд и, коротко кивнув, снова сжался в комок. Се Лянь медленно соскользнул с камня в воду, постаравшись поднять как можно меньше брызг. Он быстро поплыл в сторону подводной пещеры, которую вот уже много лет называл своим домом. Внутри он оставил без внимания большую часть своих скудных пожитков — его в первую очередь интересовало содержимое рыболовной сети. Да, он использовал маленькие сети, чтобы хранить в них вещи. Между прочим, он лишь однажды попался в свою собственную сеть! По большей части в ней лежал всякий хлам, например, ржавые инструменты, выброшенные безделушки или же осколки ракушек, которые Се Лянь считал симпатичными, но некоторые вещи имели определенную ценность. В частности, предмет его поисков — маленькая перламутровая раковина моллюска. Он раскрыл ее и осмотрел мазь, которая хранилась внутри: та была слишком густой, чтобы раствориться в воде. Довольный Се Лянь захлопнул ракушку и торопливо выскочил из пещеры, чтобы вернуться к Хун Хуну. Сперва он положил на камень маленькую ракушку с целебной мазью, а потом взобрался сам. Увидев, как много воды он наплескал, Се Лянь поморщился и рассмеялся: — Извини. Хун Хун, не изменивший позы с его ухода, пошевелился и бросил на него взгляд. Он с любопытством наблюдал, как Се Лянь открыл ракушку и набрал мазь двумя пальцами. Но прежде, чем протянуть руку, Се Лянь спросил: — Можно? Оно будет немного щипать. Хун Хун кивнул, и Се Лянь стал втирать мазь в его раненую ногу. Он ждал, что мальчик отпрянет или вздрогнет — лекарство начинало жечь, когда его наносили на кожу — но тот даже не пошевелился. Он сидел равнодушно, будто ничего не чувствовал. — Лекарство? — вдруг догадался Хун Хун, удивленно распахнув глаза. Се Лянь кивнул и улыбнулся: — Именно! — он собрал пальцами остатки. Ракушка почти опустела, мази осталось ровно столько, чтобы долечить ногу. Будь она сломана, лекарства бы не хватило, но раз у мальчика только растяжение… Мазь вылечит такую травму за день или два там, где она сама заживала бы неделями. Ракушка была одним из немногих сокровищ Се Ляня, которые он оставил себе и сберег. Однако он не жалел, что пришлось с ней расстаться. На самом деле, куда больше Се Ляня печалило, когда ракушка без дела лежала и собирала пыль в пещере. Никак не удавалось найти достойный случай, чтобы ее использовать, поэтому он радовался, что лекарство наконец-то пригодилось. Странно, но ребенок не разделял его чувства. Когда Се Лянь нагнулся, чтобы намазать остатки мази, мальчик отодвинулся, и пришлось прерваться. — Что-то случилось? Хун Хун покачал головой: — Лекарство дорогое. Ты правда хочешь…— он умолк, не закончив мысль, но все было и так понятно. — Всё хорошо, — успокоил его Се Лянь. —Мне совершенно негде его использовать. В ответ лицо Хун Хуна преисполнилось сомнения: его взгляд скользнул на торс Се Ляня и его плавники. Многочисленные бледные шрамы почти не выделялись на светлой коже, но надорванные края плавников и хвоста привлекали внимание. Конечно, некоторые рыбы всегда так выглядят, однако… Вот уж правда, слишком проницательный ребенок. Се Лянь рассмеялся: — А, это пустяки. Иногда я попадаю впросак с сетями. Ничего серьезного, чтобы впустую тратить лекарство. Такие царапины заживают сами по себе. — Ты точно не пожалеешь, если впустую потратишь его на меня? — спросил Хун Хун. — Вовсе не впустую, — Се Лянь решительно растер остаток мази по ноге мальчика. Он проигнорировал тихий протест со стороны Хун Хуна. — Если оно кому-то принесет пользу, значит, это не пустая трата. Главное, чтобы кому-то помогло. — Даже монстру? Се Лянь, захлопнув ракушку, с интересом взглянул на мальчика: — Ты меня называешь монстром? Или себя? — Ты не похож на монстра, — ответил Хун Хун, сморщив нос. Се Лянь улыбнулся: — И ты не похож на монстра, Хун Хун, — он протянул мальчику руку, осторожно, чтобы не приближаться слишком резко. — Давай я отнесу тебя куда-нибудь, где безопасно? — Есть место, наверное… я… — пробормотал он, будто подбирая нужные слова, — берег у скал. Я знаю, как оттуда идти. Хун Хун осторожно взял его за руку, и Се Лянь, восприняв это как разрешение, снова обнял его и соскользнул в воду. Они медленно выплыли из пещеры и двинулись в том направлении, которое указал Хун Хун. Се Лянь не торопился, потому что приходилось плыть у поверхности, чтобы мальчику было удобно держать голову над водой. Зато он перестал дрожать, что Се Лянь поначалу воспринял как хороший признак, но потом заметил, насколько сильно побледнело лицо ребенка. Очень медленно, на взгляд Се Ляня, они добрались до берега, про который говорил Хун Хун. В этом месте скалистая линия побережья становилась более пологой, отчего Се Ляню стало трудно приблизиться вплотную, иначе пришлось бы ползти по дну. Поэтому он подплыл так близко, как смог: воды здесь было по колено. — Ты ведь сможешь сам дойти отсюда? — спросил Се Лянь, глядя на Хун Хуна сверху вниз. На таком мелководье волны не собьют мальчика с ног, и он без проблем доберется до суши. Однако Хун Хун даже не пошевелился. Наоборот, лишь сильнее вцепился в Се Ляня. — М-м-м, — пробормотал он через несколько секунд. Се Лянь озабоченно наклонил голову: только он перестал тревожиться, как мальчик снова дал повод для беспокойства. — Ты уверен? Наконец Хун Хун кивнул и медленно отцепился от Се Ляня. Не прошло и минуты, как он выбрался из воды. Удивительно, Хун Хун даже не хромал и не морщился от боли, когда наступал на раненую ногу. Лекарство, конечно, было хорошее, но не настолько, чтобы полностью вылечить такую травму за короткое время. Се Лянь нахмурился: странно, что у ребёнка такой высокий болевой порог. Когда Хун Хун дошел до берега, он остановился и обернулся. Его волосы и одежда намокли, как Се Лянь ни старался. Остается надеяться, что ребенок быстро найдет себе сменную одежду и место, где погреться у огня. Хун Хун будто собирался что-то сказать, но затем его лицо опустело, взгляд потух, и он, отвернувшись от Се Ляня, стал взбираться на холм, где находилась небольшая рыбацкая деревушка. У Се Ляня кольнуло сердце; одна сиротская душа болела за другую. Прежде чем мальчик ушел совсем далеко и скрылся из виду, Се Лянь громко позвал его: — Хун Хун! Живи, пожалуйста! Если будешь жить, я дам тебе обещание! Мальчик остановился и оглянулся через плечо. — Если будешь жить, — продолжил Се Лянь, — я обещаю, если захочешь, каждую ночь петь тебе песню. И где бы ты ни находился, и что бы ни творилось вокруг — ты ее услышишь, и она тебя защитит. Мальчик наверняка подумал, что его словам грош цена. Так решили бы и все, кто знал Се Ляня. Он десятилетиями не вплетал магию в голос, но сейчас отчего-то чувствовал, что сможет выполнить свое обещание. Возможно, он потерпит неудачу — откровенно говоря, ему хорошо удавались неудачи — но он не может оставить этого мальчика в одиночестве, не сделав для него хоть что-нибудь. Он станет петь ему и своими песнями постарается облегчить его жизнь. Даже если поможет совсем чуть-чуть. И все же, пусть Хун Хун и не понял всей глубины обещания Се Ляня, он улыбнулся ему: — Спасибо. -/-/- Сидя на высоком камне посреди моря, Се Лянь наблюдал за тем, как лунный свет отражается на танцующих волнах. Отсюда неблизко до той деревни, где живет мальчик, но если Се Ляню окажется под силу выполнить свое обещание, то расстояние не имеет значения. Когда он в первый раз открыл рот, у него чуть язык не отнялся от страха, что голос подведет. Однако чудесным образом, еле-еле, он все же вывел первую ноту. Фальшивую и слишком низкую, но она прозвучала. Се Лянь продолжил, еще один звук сорвался с губ, и вот песня потекла медленно, но верно, а голос стал чище и звонче. Се Лянь чуть не заплакал, когда сила, что так долго ускользала от него, наполнила энергией кожу, горло, саму его суть. Он бы дал волю слезам, но они прервут песню. Он ужасно боялся, что допустит ошибку и никогда не сможет исполнить обещание, которое дал тому ребенку, как случилось со многими другими его клятвами, и потому он отчаянно цеплялся за эту песню и вкладывал в нее всего себя. Он пел о семье, о тепле, о защите и умиротворении. В его воспоминаниях они переплелись с тоской и сожалением, но тот мальчик, кажется, никогда не знал ничего подобного. Так что Се Лянь будет петь об этом, пока от его песни на лице мальчика не появится улыбка и пока не отступят все ужасы, от которых гаснет свет в его глазах. «Желаю тебе спокойной ночи, Хун Хун, — подумал Се Лянь, — желаю тебе сегодня спать настолько крепко, чтобы не услышать меня». Где-то далеко маленький ребенок очнулся от своего беспокойного сна. Земля служила ему постелью — чуть грязнее, чем он сам. Он, весь покрытый синяками, сел прямо, но единственное, что смог увидеть — как лунный свет проникает через ветхую крышу. Чистая и прекрасная песня разлилась в воздухе. Ему хотелось плакать. Вместо этого он улыбнулся.