Ты — моя реальность

      Погода словно сошла с ума: сплошная стена дождя, холод, пронизывающий до костей даже сквозь костюм, чудовищные раскаты грома и треск молний. Тони думал, что через сутки будет готов, сможет осознать произошедшее и принять решение, но вторая встреча оказалась ещё страшнее.       Питер не просто сидел на краю. Он стоял. Босые ноги… Куда делись ботинки?.. на самом краю парапета, пальцы зависли над пустотой. Казалось, он балансировал на грани падения с каждым порывом ветра, тело было одной напряжённой линией ожидания или готовности… Самодельный костюм казался ещё более жалким при свете неона и в ливне. Мокрая ткань, что-то вроде латекса или поливинилхлорида, местами порванная, местами сто раз заштопанная, обвисла, облепив худое, истощённое тело. Паучок на спине был кривой, неумелой аппликацией, больше похожей на кляксу. Ни о каком парашюте речи не шло. Ни шутеров, ни маски. Лицо открыто миру, который его забыл. И глаза не просто пустые. Они были выжженные. В них не было мысли, не было чувства — только бесконечная, всепоглощающая усталость. Усталость от боли, от борьбы, от самого дыхания. И абсолютная статичность. Он не дрожал от холода и ветра. Замер в последнем шаге.       Ледяной ливень хлестал горизонтально под порывами ураганного ветра. Вода заливала глаза, стекала ручьями под броню Незримого Стража. Небо было сплошной, непроглядной свинцовой мутью, лишь кое-где рваные отсветы неоновых вывесок с далёких улиц рисовали жутковатые блики на мокром металле и стекле Башни. Рёв ветра, оглушительный стук дождя по металлическим конструкциям крыши, гул мегаполиса внизу — всё сливалось в монотонный, угнетающий шум.       В таком безумии стихии Пит не слышал репульсоров Тони. Он смотрел вниз. И Старк с ужасом осознал: он не просто был готов упасть — он ждал этого, как избавления.       Каждый порыв ветра, колеблющий хрупкую фигуру — ледяной ужас. Дыхание прерывистое от сжавшего горло страха и ярости. Ярости на вселенную, довёдшую его мальчика до этого, на себя — за то, что допустил. В визоре, как приговор, отображались данные сканирования: гипотермия, истощение, критически низкий уровень сахара, следы старых травм… и отсутствие инстинкта самосохранения. Системы предупреждали красным: ‘НАМЕРЕНИЕ СУИЦИДА: КРИТИЧЕСКОЕ’.       — Малыш, пожалуйста… — Тони затаил дыхание. Ждал. Из последних крупиц надеялся. Нет. Нет, нет, НЕТ. Не сейчас. Не после того, как я нашёл способ вернуть тебя. Не после Титана. Не после всего! Паучок, родной, держись. Просто держись. Я уже здесь. Я не дам тебе упасть… Я НЕ ДАМ!       И тут наступила абсолютная тишина, будто весь мир замер. Тони как в замедленной съёмке увидел, что Питер закрыл глаза. Глубокий, последний вдох. Его плечи, и без того опущенные, окончательно расслабились. Совсем. Как будто с них сняли невидимую гирю. Это не была подготовка к прыжку. Это была капитуляция. Принятие. Медленное, почти грациозное движение. Он не прыгал. Он наклонился вперёд, подчиняясь силе тяжести, словно сломанный цветок.       — ПИТЕР?! — не крик, а вопль, искажённый динамиками и яростью отчаяния, разорвал грохот ливня. Он не побежал, тут сработал голый инстинкт — спасти. Выстрелил реактором, швырнув себя к краю, как снаряд, сметая всё на своём пути. Системы визора зашкалили от перегрузок. Расчёты траектории падения мелькнули за долю секунды. Рука впилась в предплечье Питера с такой силой, что должна была оставить синяки. Тони не просто поймал — он буквально вырвал его из объятий пустоты, рывком втянул назад, с размаху упав вместе с ним на мокрый бетон крыши. Дождь хлестал с новой силой, зло ревел ветер, негодуя. Ударам капель вторил в голове стук испуганного сердца. Ужас от осознания, что было бы, окажись он на крыше минутой позже, заставил закричать во всю мощь лёгких.       — ПИТЕР?! ТЫ ЧТО ЗАДУМАЛ?! ТЫ! ТЫ!!! — в его голосе звучали не только ужас, но и ярость от того, что это вообще было возможно. На судьбу, на самого себя за то, что оставил, не предусмотрел, что позволил этому случиться с Питером! А в ответ — ошеломляющая тишина. Пит лежал на крыше, не шевелясь, глаза, усталые, блуждали по костюму Старка, не фокусируясь.       — Ты что удумал? Паучок… родной? — Крик сменился шёпотом ледяного испуга. Тони чувствовал, как его руки подрагивают от ужаса и выплеснутого в кровь адреналина. Деактивировав костюм, не доверяя сканерам Пятницы, заверяющей, что все жизненные показатели в пределах нормы, он заскользил руками по плечам, рукам, сжимая ледяные пальцы. — Малыш?       Пит встретился глазами с Тони. Застыл, словно не верил, словно видел призрака. Его губы дрогнули в улыбке полной боли, тело содрогнулось, в удерживаемой попытке коснуться. И началась мелкая, нервная дрожь, с губ сорвался сдавленный хрип, переходящий в смех. Надсадный, истеричный, абсолютно чужой. Он вырвался из Питера, сотрясая его тело, смешиваясь с чудовищной болью в глазах. Пит закинул голову назад, смеясь в чёрное небо, а слёзы текли рекой. Реакция леденила кровь, злость отступила резко. Тони не знал что делать, боялся коснуться, не знал, что сказать, он сидел на коленях напротив сломанного Паучка, а душу разрывало на части. И тут сквозь этот жуткий смех прорвался голос, надсадный, сипящий, как после долгого крика:       — Малыш… Паучок… Х-хорошая шутка, Охотник. — Он устало откинулся на спину, раскидывая руки в стороны, как на распятье. И слепо смотрел на костюм Тони, едва шевеля губами. Минутная истерика выпила все силы. — Ну, давай. Добивай.       — Питер? Пит, это я! Я прыгнул вперёд из прошлого. — Тони аккуратно коснулся мокрого плеча, чувствуя, как вздрогнул Паучок, слыша свой голос мягкий, почти молящий словно со стороны.       — Не верю… больше не могу, — надрывным шёпотом, полным невыносимой боли. — Мэй сказала, доверяй… и я поверил, и… Бум. Теперь только пепел на языке… Хэппи звонил… зачем-то звонил так много раз… я же никто… ошибка, пустое место… Угроза. Боролся. Пытался помогать. И снова… снова, и снова! Я не могу. Не могу больше! Я хотел… хотел уйти… и облажался даже тут! Кто ты?! Этот спектакль… новый трюк Мистерио? — Голос упал до еле слышного шёпота, глаза потеряли фокус, смотря сквозь Тони. — Не знаю, где ты взял голограмму… или нашёл остатки МОРГа… Мне даже… хочется поверить, что это он… — слабый, надломленный вздох. — Спасибо, наверное? За последний подарок? Но… зачем поймал? Я же… почти… улетел… было так… тихо…       Его голос сорвался, дыхание перехватило, сердце колотилось, мир поплыл. Питер попытался сфокусироваться на Тони, но в его глазах была не надежда, а глубокая, израненная тоска и абсолютное неверие. Секунда. Две.       — Тони… — его шёпот звучал как прощание с призраком. Глаза закрылись. Сознание отключилось под натиском адреналина и физического истощения, тело безвольно распласталось на мокром бетоне крыши.       — Пит! — Тони подхватил хрупкое тело, активируя костюм, прижал к броне, запуская внешний обогрев, пытаясь хоть как-то согреть. — Пятница. Показатели?       — Угрозы жизни нет. Сильная эмоциональная перегрузка и истощение. Это защитная реакция организма. Рекомендую покой.       — Подготовь логово.       И он взлетел с крыши, унося своё спасение и свою самую страшную боль в ледяной тьме ливня и ослепляющих вспышках молний. Башня осталась позади — немой свидетель того, как близко Питер был к краю и как далеко Тони был готов зайти, чтобы его удержать.              Темнота логова разбивалась светом реактора Незримого Стража и информационными голограммами, рядом тихо попискивали мониторы с показателями Питера. Тони стоял посреди хаоса, устроенного лично: содранный с мальчишки костюм, мокрой тряпкой валялся у ног, разбросанные по столу медикаменты, использованные ампулы и обрезки бинтов в кресле. Питер, с трудом усыплённый успокоительным, — хрупким фарфором сжавшийся на углу огромной кровати. Выпирающие кости, учащённое поверхностное, даже в медикаментозном сне, дыхание. Сведённые судорогой мышцы. И ровный писк сканирующих его датчиков. Жив. Дышит. Образ Питера на краю Башни стоял перед глазами, как ядовитый туман. Голографический интерфейс браслета квантового костюма мигал предупреждением: `Авто-возврат 59:02… 59:01… 59:00…’       Тони сел около кровати на пол, рассматривая мальчишку: лицо в синяках, губы покусаны до крови. Морщина боли между бровей даже во сне. Пальцы судорожно сжимали край одеяла. Иногда вздрагивая всем телом, Пит тихо стонал. Это был не просто сломанный Паучок. Это был умирающий от одиночества и вины ребёнок, которого он знал, которого любил как сына и… больше. Которого оставил в этом аду одного! Его Питер.       Я должен вернуться! Тони помотал головой, активируя на руке дисплей с фотографией: улыбающаяся Пеппер с Морган на руках там, в его прошлом. Его мир. Его семья. Сердце сжалось, как в тисках. Как я могу их оставить? Морган… моя девочка… Папа обещал вернуться как только всех спасёт… Но Пит… Тони зажмурился, стискивая зубы, чтобы не издать ни звука. Коснулся ледяных пальцев Паучка, пока перед глазами стояла выжженная на сетчатке картина: фигура на краю крыши. Пустые глаза. Он чувствовал вес Морган на своих руках, слышал её смех и режущие как стекло: «Папа, я люблю тебя 3000».       Тони понял мгновенно, с жуткой ясностью: если он вернётся даже на секунду, если он увидит Пеппер, Морган, почувствует их любовь и свою ответственность перед ними — он не сможет снова нажать кнопку прыжка в будущее, к Питеру.       Если я вернусь — я не смогу уйти снова. Не смогу-уу! А он упадёт. Пока я буду целовать Морган на ночь, ОН УМРЁТ. И это будет мой выбор.       Тони слепо смотрел на Питера, на следы саморазрушения на его костяшках, на пустоту, что была в его глазах на крыше. Кто у него есть? Он сидел на краю… и ждал конца. И единственный, кто пришёл это я. Если я уйду… он РУХНЕТ. Насовсем… а Пеппер я снова раню. Перед глазами ярко встало её усталое, любящее лицо, омрачённое горем после его смерти ПРЕДАТЕЛЬСТВА. Никто другой не придёт. Если он уйдёт — Питер умрёт. Вопрос часов, а не лет. Этот конкретный, зримый ужас перевесил все абстрактные обязательства перед прошлым.       Хотя бы попрощаться! Объяснить… И это разрушит их. И меня. Я не смею смотреть им в глаза. Мысль об этом вызывала невыносимый стыд и боль. Здесь он уже погиб героически… А теперь он добровольно бросает их там. Не героизм. Эгоизм отчаяния… Но возвращение — чем оно поможет миру. Это же побег. К секундному счастью. К последним дням нормального мира. Побег от невыносимой картины этого будущего, от ответственности за этого Питера, в объятия любви того мира, который, в итоге, так же погибнет без него. Питер здесь/там — он не справится! Вспышка ярости заставила окаменеть все мышцы.       Этот мир… он не просто болен. Он в лихорадке. И если я уйду… кто спасёт Питера? Кто спасёт мир? Стив? Он мёртв. Сэм со щитом? Он в политике. Тор? Где-то в космосе. Здесь только я. И я не могу спасти оба мира. Я не Бог. Не Стрэндж, даже не Капитан Америка. Я Тони Старк. Сломанный, эгоистичный гений, который… который… который выбирает спасти мальчишку. Спасти Паучка, который дышит. Бьётся в агонии. Как и мир… Мой мир, который я оставил и который оставлю, если вернусь. Может, они и будут жить дальше, с Красным Халком, со скруллами, техническим упадком и космической преступностью на улице. Но Питер… он ещё не начал жить. И не начнёт… без меня.       Тони поднял руку. Палец дрожал над интерфейсом. Он в последний раз взглянул на фотографию Морган и прошептал:       — Прости, малышка. Папа тебя любит. Навсегда.       Слеза покатилась по щеке и упала на голограмму, искажая изображение. Решение не было героическим. Оно было отчаянным, эгоистичным, невероятно тяжёлым и… единственно возможным. Это был прыжок в неизвестность без страховки. Он не получит утешения от семьи, и он это понимал. И принимал. Он выбирал жизнь Питера ценой собственной душевной смерти в глазах семьи. Он выбирал быть предателем для своего мира, чтобы стать спасителем этого. И этот груз он понесёт всегда. Его рука впилась в интерфейс браслета. Не элегантно. Яростно, отчаянно. Голограммы замигали алым.       — Пятница. Отменить авто-возврат. Полный отказ от протокола временного прыжка.       — Это не просто отмена возврата. Это отрубание канатов. Навсегда. Вы уверены?       Он поднял руку, палец дрожал над интерфейсом, в последний раз взглянул на фотографию Морган. В груди тянуло, дёргало, пульсировало болью в сотню раз сильнее, чем после ранения. Он должен… Это единственный шанс дать им обоим светлое будущее. Взгляд перешёл к Питеру, который, словно почувствовав что-то, вздрогнул во сне и бессознательно потянул руку в его сторону, ища тепло и защиту.       — Подтверждаю. Якорь сбросить. Навсегда. — Тони говорил хрипло, едва ворочая языком, глядя на Питера, а не на интерфейс. Он сделал свой выбор.       — Босс. Авто-возврат деактивирован. Временной якорь разорван. Возвращение в исходную точку… невозможно. — Голос не осуждал. Констатировал смертный приговор его прошлой/будущей жизни.       Таймер мигнул. `29:58…’ И исчез. Осталось только тиканье реального времени этого мрачного будущего. Тишина. Ни взрывов, ни вспышек. Просто… ощущался щелчок где-то в самой основе реальности. Мосты были сожжены. Пути назад не было. В темноте было слышно только прерывистое дыхание Питера. Тишина стала физической тяжестью. Его тошнило. Не от физиологии прыжка, от осознания содеянного. Он только что добровольно умер для своей семьи. Стал для них призраком, который предпочёл не вернуться. Боль накатила волной: жгучий стыд перед Пеппер, разрывающая боль по Морган, глухая ярость на себя и на Вселенную. Слёзы катились по щекам, смешиваясь с потом. Он стукнул кулаком по полу, один раз, второй, третий! Сдавленно рыча от бессилия.       — Прости… простите… прости… — шептал он в пустоту, зная, что его никто не услышит. Ни там. Ни-ког-да.              Тони встал медленно. Тяжело. Как поднимаются после нокаута. Голос, когда он заговорил с Пятницей, был глухой, но твёрдый, как сталь:       — Ладно. Нам нужно… Нужно починить Паучка. А потом — весь мир. И… систематизируй все данные, которые ты собрала за последние семь лет.       Мир пугающе покачнулся и Тони без сил опустился на край кровати. Слепо рассматривая Питера, он сжал его ледяные пальцы и прошептал в темноту голосом полным боли и новой ответственности:       — Вот видишь? Я здесь. Остался. Никуда не денусь. Теперь… мы вдвоём против всего этого бардака, малыш. Поможешь собрать этот мир по кусочкам? И… себя заодно?       Питер не проснулся. Но его пальцы, под ладонью Тони, слабо сжались. Как согласие. Как цепляние за единственную реальность, что у них теперь была. Тони закрыл глаза. Он сделал выбор. Самый тяжёлый в жизни. Не из героизма. Из любви, вины и отчаянной надежды спасти хоть один мир — и одного сломанного Паучка — от окончательной гибели. И теперь ему предстояло научиться жить с этим решением и его последствиями. Но сейчас… сейчас он просто держал его за руку. В их новой, хрупкой, парадоксальной реальности. Он стал призраком добровольно, чтобы один сломанный паук не стал призраком навсегда.