Ты — моя реальность

      Тони вырвался из вязкого сна не в реальность, а в другую форму кошмара. Непривычно стерильный воздух логова врезался в лёгкие бездушным осколком боли. Темнота сжимала виски тисками. Инстинктивно, он искал глазами маленькую ручку Морган на кроватке, попросившей охранять её сон, но вместо любимого силуэта, очерченного ночником, нашёл Питера. Не спящего. Не живущего. Существующего.       Бледный, как мрамор надгробия, он свернулся в крохотный клубочек на слишком просторном ложе. Боль ударила не под дых — она вонзилась глубоко в нутро, как тот самый крюк средневековой пытки, что поддевал плоть под ребром и подвешивал жертву в мучительном парении над бездной, где каждое движение — агония, а крик застревает в горле комом ледяного ужаса. Тони замер, ощущая эту древнюю беспомощность, эту вывернутую наизнанку слабость. Его мальчишка. Его вечно улыбающийся, болтливый Паучок, едва не совершивший такое… взгляд упал на тонкие запястья, слепо улавливая пульс.       И тогда он увидел не просто исхудавшее тело — сотрясение. Мелкая, лихорадочная дрожь пробегала по Питеру волнами, будто по нему пропускали ток. Дыхание — не сонное, а сбитое, хриплое, с присвистом на выдохе — звук тлеющего фитиля перед взрывом. Каждый нерв в Тони взвыл тревогой. Его собственная рука, прежде чем коснуться плеча Питера, сама задрожала. Он машинально сжал левое запястье, растирая онемение, старая травма, оставленная на память Альтроном и дополненная болью Сибири. Старый жест. Жест тревоги. Беспомощности.       — Пит?.. Малыш?.. — шёпот, звуком натянутой струны перед разрывом, сорвался с губ.       Реакция была атомной: Питер вздрогнул всем телом, как от удара, глаза распахнулись провалами в абсолютный ужас. Они нашли Тони, но в них не было ни проблеска узнавания, ни искорки надежды, только чистый, нефильтрованный перегруз, искажающий реальность до неузнаваемости.       — Не трогай! — надсадный, рвущий глотку и тишину пополам, как нож по холсту, крик. Он рванулся прочь, слабый от истощения, но движущийся с невероятной, отчаянной резкостью зверька в капкане. Свернулся в тугой клубок на самом краю кровати, пальцы впились в простыни, едва не разрывая ткань. Глаза пылали смесью первобытного страха и слепой ненависти. — Кто ты?! Ты… не настоящий! Не можешь быть ИМ! — Крик вырвался истеричный, надтреснутый, перемежаясь с надрывным, бессильным плачем, который больше походил на удушье. — Не надо было спасать! — Слёзы текли, оставляя мокрые тропы на мертвенно-бледной коже. — Я почти… почти… Было так… тихо. И легко… — последнее слово сорвалось в бессильном всхлипе, полном невыразимой, жгучей тоски по той обманчивой лёгкости небытия. По миру без боли.       Тони оцепенел. Сердце колотилось где-то в основании горла, мешая дышать. Он видел Бездну в глазах Питера — бурлящий котёл ярости, отчаяния и нечеловеческой боли. Каждый его вдох, каждое микро-движение казалось шагом по хрупкому льду над бездной. Но стоять и смотреть было пыткой хуже смерти. Его вина… Его крест… Его мальчик.       — Пит, малыш, это я. Тони. Настоящий. Я здесь, — голос звучал хрипло, но Тони заставлял его быть ровным из последних сил. Подался вперёд, игнорируя ледяной страх, протягивая руку не для прикосновения, а как знак — мост. Доверься.       — Лже-е-е-ец! — Рёв оглушил. В нём была не просто ненависть, а какая-то древняя, вселенская обида и боль, заставившая Старка физически отшатнуться. — ОН МЁРТВ! Я видел!!! Тело. Церемонию… как прах раз-разв…еялии-и… Я, — слова захлебнулись в спазме, Питер взвыл, дико, по-волчьи, взгляд метнулся по комнате, ища спасение.       Наткнувшись на пузырёк с таблетками на тумбочке, он швырнул его в Тони со всей силой отчаяния. Надеясь, что иллюзия дрогнет, исчезнет, изменится! Пузырёк, ударившись об активировавшийся костюм, раскрылся, таблетки рассыпались по полу. Питер замер, окаменев. Не призрак. Плотный. Реальный. Ужас, чистый и леденящий, сменила ярость.       — Тони умер! Оставил нас всех! Меня… Это… это новый трюк, да? Спас чтобы… помучить?! Показать, как я снова облажался? Да?! — голос сорвался, полный парализующего ужаса перед этой немыслимой жестокостью и сдерживаемой годами болью.       — Питер, дыши. Пожалуйста. — Тони пытался вложить в голос всю свою силу, всю убеждённость, но слышал только хриплую мольбу. Показатели жизнедеятельности Питера на внутреннем дисплее зашкаливали, крича о красной зоне. — Это я. Пожалуйста, поверь. Просто поверь, что я живой.       — Что ты мне вколол? — Питер замер, глаза остекленели от паники и непонимания. Он ощупывал себя, руки скользнули по лицу, шее, взгляд упал на футболку, на ту точку на груди, где клокотала вся боль мира. — Я… я будто отключён. Чутьё? Оно же должно…       Пит задохнулся, не в силах выразить, и вдруг — движение! Молниеносное, отчаянное. Он вцепился пальцами в ворот футболки, ткань затрещала, разорвалась с громким звуком. Срывая её с себя, обнажая торс, яростно ощупывая кожу на груди, под мышками, ища следы игл, шрамов, чего угодно, что объяснило бы этот кошмар, эту невозможность Тони, Питер протяжно, зло заскулил:       — Как?! Как ты это сделал?!       — Пит, послушай, прошу! Это не… — Тони шагнул вперёд, но Питер уже отшвырнул клочья ткани и рванул к двери. Инстинкт бегства. От боли. От призрака. От себя.       Тони настиг его у самого порога. Обхватил сзади. Питер взревел. Нечеловеческий звук ярости и ужаса. Он извернулся в его руках, как угорь, ударил локтем назад — точно в повреждённые рёбра Тони, туда, где когда-то был реактор, где щит Кэпа оставил свои следы, разрывая броню в клочья. Острая, знакомая боль пронзила бок, заставив Тони ахнуть, в глазах потемнело, но руки мальчишку не отпустили. Он активировал костюм, избегая разрушительных ударов Паучка по корпусу, рукам, голеням. Питер с такой силы стукнул затылком, метя в нос Тони, что стекло шлема треснуло, активируя протоколы безопасности и боевой режим, чтобы удержать. Механизмы тихо взвыли, титановые пальцы сомкнулись на запястьях Питера с силой, достаточной, чтобы удержать, но не сломать хрупкие кости. Он прижал бьющееся тело к ближайшей стене, стараясь сковывать движения всем своим весом, принимая удары, гася рывки. Питер выл. Нечеловечески. Он плевался, пытался кусать титановые пальцы перчаток, извивался в бессильной, саморазрушительной ярости. Каждый удар по рёбрам Тони отзывался огненной волной боли, но он только крепче сжимал пальцы — старые шрамы горели огнём, но это было ничто по сравнению с душевной болью от вида такого Пита.       — Дыши… — бормотал Тони сквозь стиснутые зубы. — Просто дыши, малыш… Я здесь… Я настоящий… Тихо… — Он повторял это как мантру, как заклинание против безумия, в которое погружался его Паучок.       Постепенно, под неослабевающим, но не жестоким давлением объятий, под монотонным бормотанием, ярость Питера стала выдыхаться. Её сменила волна — не слёз, а всесокрушающего, немого горя. Тело в его руках вдруг обмякло, словно лишилось костей. Глухие, надрывные рыдания сотрясли Питера, выворачивая душу наизнанку. Он сполз по стене, утягивая Тони за собой, уткнувшись мокрым, искажённым мукой лицом в его плечо. Руки дрожали как в эпилептическом приступе, пальцы судорожно цеплялись за ткань рубашки Тони, деактивировавшего броню под протесты Пятницы. Голос, когда Пит заговорил, был разбитым, потерянным, хриплым от слёз и сдавленного крика:       — Они… все… мертвы… Все кто… — слова рвались сквозь спазмы, захлёбываясь болью. — Я никого… Мэй, — имя прозвучало как стон умирающего. — Она… сказала: «С великой силой, приходит великая ответственность…» — голос сорвался, превратившись в нечленораздельный вой. — Я хотел их вернуть! СРАЗУ! А она… она сказала: «Помоги… Ты же герой»… А кто? Кто мне… я не успел, не смог вырваться… Я!       Новый виток истерики поглотил слова. Он бормотал фразу Мэй, как проклятие, как оправдание собственной несостоятельности, путаясь в слогах, захлёбываясь виной и абсолютным, детским непониманием «За что?».       Тони молчал. Просто держал. Крепко. Изо всех сил. Становясь якорем в этом слепом цунами горя. Его собственное сердце разрывалось на части от бессилия и вины. Он упустил. Оставил. Не спас. Не подготовил. Какие слова? Какие утешения? Перед этой бездной отчаяния любые слова казались кощунством, жалкой пародией. Он чувствовал, как слёзы жгут ему глаза, но не позволял им упасть. Он не имел права. Не здесь. Не сейчас. Он лишь сжал левое запястье так, что кости затрещали, переводя свою боль в физическую.       Рыдания истощили Питера. Слёзы текли беззвучно, безостановочно, заливая воротник Тони. Всхлипы сменились тяжёлым, прерывистым дыханием и мелкой, не прекращающейся дрожью, как у тяжело больного. Пустота в его глазах сменилась невыносимой, детской тоской и полной опустошённостью. Он был выжат досуха. Его пальцы слабо вцепились в рубашку Тони, не отпуская, ища последнюю, шаткую точку опоры в рушащемся мире.       — Мне страшно… — шёпот, тонкий, едва слышный, как последний вздох. — Всё болит. И внутри так… пусто… Холодно.       Тони чувствовал себя абсолютно раздавленным. Его ум, способный решать квантовые уравнения и проектировать спасительные технологии, был парализован перед этой первобытной человеческой болью. Инстинкты кричали: «Прижми! Согрей! Скажи, что всё будет хорошо». Но страх сковывал. Глубокий, леденящий ужас, что любое слово, любой жест, даже вздох — снова спустит курок безумия. Он стоял на пепелище души Питера, балансируя над пропастью с его прахом в руках. Это было в сотни раз страшнее Титана. В тысячи раз жутче возвращения на опустевшую, по его вине, Землю.       — Я здесь, Паучок, — выдохнул он наконец, оставаясь недвижимой скалой, голос низкий, ровный, как гул далёкого реактора. — Я никуда не уйду. Никогда. Просто… дыши. Дыши со мной. Вот так… — Он начал дышать глубоко, медленно, преувеличенно раздувая грудную клетку, игнорируя пульсирующую боль, надеясь, что ритм, как спасательный круг, достигнет Питера сквозь толщу боли. — Я знаю… знаю, что страшно. Знаю, что больно. Ты… не один. Больше не один. И я поверю за нас обоих, ладно? Пока ты не сможешь… Я буду верить. Обещаю, малыш. Просто дыши.       Питер не ответил. Его тело всё ещё вздрагивало от остаточных импульсов. Но свист в дыхании чуть смягчился. Казалось передышка. Затишье перед бурей.       — Нет! — Питер вдруг вскочил с нечеловеческой силой отчаяния. Он рванулся от Тони к двери, к свободе от этой боли, от этого кошмара, от самого себя. Тони, оглушённый болью в рёбрах, двинулся на долю секунды позже.       — ПИТЕР! СТОЙ!       И в этот миг сработала доза мощного седативного, введённого Пятницей тихо и без предупреждения через микроиглу в перчатке Тони, когда тот удерживал Паучка у стены. Питер замер на полпути к двери. Всё его тело вдруг обмякло, стало неподъёмным, как мешок с песком. Глубокий, искусственный сон накрыл мгновенно и безжалостно. Он бы рухнул лицом вниз, если Тони не подхватил его на руки. Тело было невероятно тяжёлым. Не физически — тяжестью отчаяния, боли, ответственности, что теперь легла на его плечи. Он бережно, как самое хрупкое и самое драгоценное, что осталось в этом мире, поднял Питера, ощущая под пальцами холод кожи, выступающие рёбра, неестественную вялость. Перенёс обратно на кровать. Поправил одеяло, укрывая. Протёр платком следы слёз и соплей на лице.       Тишина воцарилась снова. Тяжёлая. Глубокая. Абсолютная. Могильная. Он смотрел на бледное, даже во сне искажённое гримасой страдания лицо. На хрупкость. На разруху внутри. Его мальчик. Его руина.       — Пятница? — голос Тони прозвучал чужим. Потухшим. Хриплым от слёз, которые он не пролил, и от боли в наверняка треснувших рёбрах. — Что… что мне делать?       Пауза, затяжная, как вечность. И когда она заговорила, в её всегда ровном, чуть ироничном, голосе была несвойственная тяжесть, растерянность, почти сочувствие:       — Я… не знаю, босс. Мои алгоритмы, мои протоколы помощи, они не рассчитаны на это. На такую глубину человеческой боли. Вам… нужен специалист. Психиатр? Но Питер не пойдёт добровольно. Он в панике, он не доверяет. А вам нельзя появляться. Я… не вижу приемлемого решения как ему помочь. Протоколы бессильны.       Тони опустил голову. У него тоже не было ответа, только тихий, прерывистый стон, вторящий стону Питера во сне. Только невыносимая тяжесть выбора, который он уже сделал. Беспомощность душила сильнее космического вакуума. Врач? Психиатр? Мысль вызвала ледяную волну ужаса: Питера тут же заберут в закрытую лечебницу или в лаборатории уцелевшего ЩИТа, Новых Мстителей, или, не дай бог, выжившей ГИДРы. Клетка. Эксперименты. «Забота», которая сломает его окончательно.       Никто не придёт. Никто не поможет. Они были одни. Совершенно одни в этом каменном склепе. С безумием и болью. И ему предстояло найти способ выжить. Им обоим. Любой ценой.       Тони осторожно, чтобы не разбудить, взял холодную, безвольную руку Питера в свою. Тяжело привалился спиной к стене, прямо напротив кровати. Настороженный, готовый в любой миг снова ловить, если тот сорвётся в бездну, готовый к новой волне ярости, к ледяному молчанию, к немому отчаянию. Зная, что это — надолго, что стабильность — мираж, а нормальность — призрак. Но он остался и будет держать час за часом, минута за минутой. Без права на слабость. Без права на ошибку. Быть скалой, щитом, последней нитью, связывающей Питера с этим миром. Даже если единственное оружие — его собственное, израненное сердце, дрожащие руки и адски немеющее левое запястье. В этом технологичном убежище, под мерцанием экранов Пятницы — единственного свидетеля их падения, два потерянных призрака в разбитом мире на краю бездны. Вместе.       Тони просидел так не час — вечность. Время спрессовалось в тяжёлую, неподвижную массу, измеряемую лишь тиканьем встроенных часов да прерывистыми стонами Питера во сне. Каждый вздох мальчика, каждый вздрагивающий мускул отзывался в Тони глухим эхом собственной вины и бессилия. Безысходность висела в воздухе густым, удушливым смогом. И вдруг, как слабый луч сквозь тучи, в измождённом сознании забрезжила мысль. Единственная. Примитивная. Действие. Надо было что-то делать. Хотя бы создать жалкую иллюзию контроля над этим кошмаром. Хотя бы попытаться оградить хрупкое тело от следующего приступа.       С нечеловеческим усилием Тони поднялся на ноги. Кости ныли, чудом не повреждённые, а лишь ушибленные рёбра отдавались огненной болью при каждом движении, но он заставлял мышцы работать. Движения были скованные, механические, но целеустремлённые — как у робота, выполняющего последнюю запрограммированную задачу перед отключением. Он направился к углублению, оставшемуся от скрытого отсека Незримого Стража, проникая в мастерскую с минимально необходимым запасом всех деталей, инструментов и сложным оборудованием.       Перетащив квантовый генератор и модуляционный бокс, он принялся за программирование нанитов, добавляя капсулы с успокоительным, микродозы пролонгированного действия. Стабилизаторы нейротрансмиттеров. Непрерывный мониторинг жизненных показателей. И… фиксаторы. Тони поморщился, глотнув ком горечи. На случай, если он снова… Он не нашёл слов даже в мыслях, чтобы назвать ту дикую агонию, что захлестнула Питера час назад. Сдерживающие поля, мягкие, но непреодолимые. Клетка для раненого зверя. Мысль вызывала тошноту, но альтернативы не было! Не мог же он держать его силой постоянно?!       Спустя какой-то час Тони извлёк заряженные под завязку тонкие, почти невесомые браслеты из тёмного, матового металла. Они лежали на ладони холодными и безжизненными, но стоило мысленно активировать их, как внутри зашевелились наниты — микроскопические роботы, послушные только его воле.       Он вернулся к кровати. Питер спал беспробудно, лицо всё ещё бледное, отмеченное следами слёз и страдания, но хоть не искажённое мукой. Тони опустился на колени предельно осторожно, боясь разбудить хрупкое спокойствие. Сначала обработал антисептиком свежие царапины на груди, что Пит оставил, разрывая на себе футболку. Каждое прикосновение к горячей, воспалённой коже отзывалось острой жалостью, смешанной с разрывающей болью. Потом взял влажное, тёплое полотенце и с нежностью, на которую не знал, что способен, Тони протёр лицо Питера — смыл засохшие дорожки слёз, пот и следы борьбы.       А затем настал черёд браслетов. Металл был ещё прохладным, но не ледяным. Тони осторожно приподнял тонкое, безвольное запястье Питера. Кости под кожей казались слишком хрупкими. Он защёлкнул первый браслет. Наниты мгновенно адаптировались, мягко, но плотно обхватив запястье, образуя единое кольцо, без спайки, без микротрещин. То же самое — со вторым. Бледно-голубое свечение индикаторов замигало на их поверхности — ровно, синхронно с замедленным ритмом сна Питера.       — Мониторинг запущен. Защита активирована.       Тони почувствовал не облегчение, а тяжёлый камень ответственности, опустившийся ему на плечи. Он только что надел на своего Паучка сверхтехнологичные наручники. Ради его же блага.       Он поднялся, ощущая каждый мускул как свинцовый. Прошёл по логову, взгляд сканировал пространство с холодной методичностью сапёра, зачищающего минное поле. Всё, что могло стать оружием в дрожащих руках или причинить вред при падении, должно было исчезнуть. Острые инструменты с верстака — в запертый ящик. Стеклянные флаконы с реактивами — в глухой шкаф. Даже тяжёлый латунный пресс-папье, любимая безделушка, — и тот упрятан в самый низ сейфа. Он убрал всё, что имело хоть какой-то вес и могло быть швырнуто в приступе ярости или отчаяния. Когда он закончил, логово стало ещё более пустым, стерильным. Тишина, и без того глубокая, сгустилась, стала напряжённой, звенящей, как струна перед разрывом. Не логово — склеп гробницы.       Изнеможение накатывало волнами, тяжелее любого удара Тора, гуще пыли разрушенного Титана. Веки налились свинцом, слипались, предательски тяжелея. Пальцы дрожали. Разум затуманивался. Он почти падал. Опустившись в широкое кожаное кресло, стоявшее в изножье кровати, Тони вжал голову в широкие ушки спинки. Последняя мысль, промелькнувшая в сознании, была не о Морган, не о Пеппер, не о спасении вселенной. Она была простой и жуткой: «Держись, малыш. Просто держись…»       Сознание погасло не как свет, а как провал в тёмный колодец. Мгновенно. Глухо. Беспробудно. Не сон — полное, тотальное отключение. Тело, доведённое до предела болью, страхом и беспомощностью, наконец сдалось. В тишине логова остались лишь ровное, глухое дыхание Тони, прерывистый шёпот сна Питера и призрачное мерцание браслетов — немых стражей над двумя сломленными душами на краю бездны.       

***

             Питер приходил в себя медленно, как будто всплывая со дна тёмного, вязкого океана. Сознание было тяжёлым, ватным, сопротивляющимся. Сначала — только смутные ощущения: глухая, разлитая по всему телу боль, сухость во рту, словно он наглотался пепла, незнакомая прохлада чистых, чужих простыней под пальцами. Он долго просто лежал с закрытыми глазами, прислушиваясь к гулкой тишине, окружавшей его, и к собственному сердцу, стучавшему где-то глубоко и неровно. Каждый удар отдавался пульсацией в висках.       Потом, собрав волю в кулак, он осторожно приоткрыл веки. Сумрак. Высокие стены из штукатурки под бетон, большое панорамное окно, зашторенное плотными шторами, тихий гул вентиляции, свежесть, которая бывала лишь на… Базе. И стиль! ЕГО стиль! Пит выхватывал глазами дорогой комод из дерева и вставок металла, открытые стеллажи как в мастерской, какое-то абстрактное полотно на стене. Целую систему разного, встроенного, парящего освещения. Странные очертания приборов и деталей, валяющихся на деревянном полу в полумраке комнаты. И… фигура. Сидящая в кресле у кровати, склонившаяся на скрещенные руки. Спящая. Сердце Питера ёкнуло, замерло, потом забилось с бешеной силой.       — Тони… — шёпот вырвался сам собой, хриплый, царапающий горло, полный немыслимого неверия.       Он не шевелился, затаив дыхание во все глаза впился в лицо спящего, боясь поверить. Узнавая каждую черту, рассматривая каждую новую морщину усталости и боли на таком желанном, родном, хоть и небритом лице. Следил за едва заметным, медленным подъёмом груди. Вдыхал воздух логова, насыщенный такими забытыми, будто из прошлой жизни, запахами: едкое машинное масло, озон репульсоров, горьковатая вязь дорогого кофе, смешанная с лёгким оттенком дуба и сандала… и что-то ещё. Что-то глубокое, тёплое, человеческое. Знакомое. Настоящее. Запах кожи, пота, самого Тони. Аромат жизни.       Почему он пахнет как живой? Мысль пронеслась холодным уколом. Я же… я не должен слышать это. Я не… не совсем сошёл с ума? Или сошёл? Вера не приходила. Её место заняла острая, колющая настороженность, сжимающая желудок в тугой узел. Он боялся. Боялся приблизиться. Боялся, что видение рассыплется, превратится в кошмар или в насмешку. Боялся, что оно не рассыплется.       Питер бесшумно сполз с огромной кровати. Ноги подкашивались, дрожали как в лихорадке, едва удерживая тело. Он прислонился к стене, ощущая её бархатную шершавость спиной сквозь тонкую майку. Опора. Реальная. Прокрадываясь вдоль стены, как загнанная тень, сантиметр за сантиметром, стараясь слиться с сумраком, он лихорадочно сканировал пространство: странные, частично разобранные приборы, детали брони, похожей на старую версию Железного Человека, тёмные экраны мониторов… Замер у массивного агрегата, от которого исходило тихое, мощное энергетическое гудение и слабое синее свечение. Квантовый генератор? Рядом на стуле аккуратно сложенной стопкой лежала мокрая ткань. Его жалкий, подранный и промокший самодельный костюм. Зачем его сохранили? Шутеров нигде не было.       Взгляд скользнул вниз, на свои собственные руки. На запястьях… браслеты. Неощутимый и неуловимый чутьём металл, слившийся с кожей, пульсирующий слабым голубым светом в такт ударам сердца. Что это?! Паника, холодная и липкая, мгновенно сжала горло, застучала молотком в висках. Трекеры? Ограничители? Капкан! Глаза забегали по углам потолка, стенам, ища притаившиеся камеры наблюдения, сканеры, красные точки лазерных прицелов. Ничего. Только дорогущий, стильный интерьер. Только тишина. Даже его паучье чутьё, всегда чуткое, всегда предупреждавшее о малейшей угрозе, молчало. Глухо, оглушённо. Как будто его выключили. Это молчание было страшнее любого сигнала тревоги.       Он отшатнулся, спина нащупала выступ неприметной двери. Рывком, почти падая, Питер проскользнул внутрь, с силой захлопнул её и защёлкнул замок. Громкий щелчок прозвучал в маленьком помещении как выстрел. Питер прислонился к прохладной кафельной плитке, закрывая глаза, пытаясь заглушить дрожь, пробивавшую его насквозь, и бешеный стук сердца. Не замечая, что свет включился и уменьшился на двадцать процентов автоматически, как, бывало, лишь на Базе, оттолкнувшись от стены, он подлетел к раковине, желая открыть кран, но датчики сработали раньше, чем он протянул руки. Приятная, прохладная вода без запаха хлорки и ржавчины, словно поставляемая из чистейшего источника, потекла из крана. Пит наклонился, швыряя горсти воды в лицо, в глаза, смывая пот, остатки сна, пытаясь смыть этот не отпускающий туман и накатывающую панику. Вода стекала по шее, за ворот, холодила кожу. Он поднял голову, встряхнул мокрые пряди волос, и взгляд упал на зеркало.       В отражении смотрел незнакомец: бледное, осунувшееся лицо, впалые щёки, глубокие, тёмные пропасти под глазами, взгляд — потухший, полный немого вопроса и животного страха. И свежие, красные царапины на груди, зияющие из-под выреза майки. Такой знакомой, такой приятной, напоминающей…       — Ничего не помню… — прошептал он своему отражению, голос сорванный, полный леденящего недоумения и всепоглощающего страха. — Что… что со мной происходит? Что со мной сделали?       — Мистер Паркер? — Тихий, ровный женский голос, исходящий, казалось, из самого воздуха, заставил его вздрогнуть всем телом. Он резко отпрянул от раковины, прижался спиной к плитке, сердце замерло, потом рванулось в бешеный галоп узнавания. Глаза дико забегали по пустой ванной. Пятница!       — Если позволите… я могу попытаться объяснить ситуацию. — Голос звучал мягко, но в нём была отчётливая, несвойственная программам печаль и какая-то осторожная деликатность.       Питер замер, словно вкопанный. Он не дышал. Только глаза, широко раскрытые от ужаса и непонимания, вопрошающе смотрели в пустоту перед собой. Доверять? Его чутьё уже столько раз подводило. Приводило к смерти тех, кого он любил. Если я поверю… и ошибусь снова… Это будет последний раз. Последняя ошибка. Мысль была острой, как лезвие.       — Босс… Мистер Старк… — голос Пятницы начал тихо, — он пришёл сюда из прошлого. Совершил прыжок перед тем, как совершить хроно-налёт. Хотел проверить, убедиться, что не совершает ошибку. Я предупреждала его! Предупреждала о неисчислимых рисках, о временных парадоксах, о катастрофической угрозе для всех линий реальности… — В голосе ИскИНа проскользнула горечь. — Но он рискнул всем — своей жизнью, будущим, буквально всей своей прежней реальностью, чтобы узнать, что случилось с миром. С вами. И… когда он увидел вас на крыше Башни. В тот момент, когда вы хотели… — пауза, электронная, но полная сочувствия и неуверенности. — Он спас вас. Принёс сюда. И… ему пришлось ввести сильные успокоительные. Вы были… не в себе. Очень напугали его. — Питер мог покляться, что услышал в этой оглушительной тишине лёгкий, почти неосязаемый электронный вздох. — Он выбился из сил пытаясь вам помочь. Пытаясь понять, как помочь. Эти браслеты… — Питер машинально взглянул на запястья, — … сконструированы из наночастиц. В теории они должны защитить вас от… вас самого, если начнётся… приступ. Вчера мистер Старк держал вас руками и только чудом не получил травмы, сначала вы ударили с меньшей, чем обычно, силой по рёбрам, пытаясь вырваться, после я активировала шлем. Стекло на нём выдерживает открытый космос, но вам удалось превратить его в россыпь трещин, одним ударом затылка. Браслеты временная мера, пока не станет лучше. Он… он очень боялся их ставить. Боялся, что вы воспримете это как предательство.       Питер стоял, прижавшись ладонями к ледяной плитке, слушая. Слова Пятницы плыли сквозь вату в голове, сквозь туман страха и недоверия. «Пришёл из прошлого… Спас…». Немая надежда «Он остался?» повисла в воздухе тяжёлым грузом. «Надолго?» «Защитить вас от вас самого». Питер медленно опустил взгляд на браслеты. Невесомый металл, красивый голубой свет под кожей. Защита. От его собственных рук. От его собственного сломанного разума. В груди что-то сжалось — не новой волной паники, а каким-то невыносимо тяжёлым, сложным чувством. Густым, как смола. В нём сплелись острые осколки стыда за свой приступ, гнетущая вина за страх, который он внушил Пятнице, испуг, что мог навредить Тони и… крошечная, едва мерцающая искорка. Искорка чего-то, что могло быть похоже на надежду. Или просто на ещё большую, более бездонную пустоту, зияющую там, где когда-то была вера. Он не знал. Он просто стоял, прислушиваясь к тиканью воды в трубе за стеной и к собственному сердцу, которое стучало где-то очень глубоко и очень устало, будто отбивая последние удары перед полной остановкой. Он не верил. Ещё нет. Но неверие это было уже не таким острым. Оно было усталым. Как и всё в нём.       Тони проснулся не постепенно — его вырвали из глухого провала сна, как крюком. Щелчок закрывающейся двери ванной пробил тишину логова и его сознание. Питер! Мысль ударила током, разлилась по нервам ледяным адреналином. Сердце кувыркнулось, забилось бешено где-то в горле, он вскочил с кресла, слепым инстинктивным движением. И пока тело ещё просыпалось, мозг уже реагировал — броня, которую он даже не осознал, как активировал, частично собралась на торсе. Тони рванулся к двери ванной, намереваясь плечом выбить дверь, как…       — Босс, подождите! — Голос Пятницы прорвался сквозь адреналиновый гул в его наушнике, тихий, но непререкаемо чёткий. — Угрозы нет. Он в безопасности. Физически. Просто… слушает меня.       Тони замер в полуметре от двери, словно врезался в невидимую стену. Кулаки сжаты до хруста в перчатках. Дыхание свистело сквозь стиснутые зубы. Он впился взглядом в показатели на стёклах очков, игнорируя собственный бешеный пульс.       — Жизненные показатели?       — Высокий стресс, учащённый пульс, но стабильный. Критического срыва нет.       — Агрессия?       — Нулевой уровень.       — Саморазрушение?       — Отсутствует.       — Аудио-фид…       Пятница молча подключила трансляцию радио-няни: тихие, подавленные всхлипы. Шуршание ткани. Шум льющейся воды. Потом её голос — тихий, убеждающий, мягкий. Паузы. Глубокая тишина. И ещё тише — сломанные, неразборчивые ответы Питера. Без истерики. Только усталость и страх.       Минуты тянулись, как расплавленное стекло. Тони метался перед дверью, неуклюжий в полуброне, как раненый зверь в клетке. Разум рвал его на части, эгоистичное, тревожное: «Он там! Сломанный! Надо быть рядом!» сталкивалось с холодной логикой датчиков: «Нет угрозы. Не спугни». Борьба была физической болью. Ещё секунда и он бы вскрыл дверь, наплевав на протокол личного пространства, но та тихо отворилась сама.       Питер стоял на пороге. Не сбежавший. Не атакующий. Голова была опущена, взгляд упёрся в точку на полированном деревянном полу у ног Тони. Вся его поза: сгорбленная спина, вжатые в плечи лопатки, беспомощно висящие руки — кричала о неподъёмной тяжести вины, стыда и потери опоры. Бледный. Дрожащий. Потерянный.       — Малыш? — прозвище сорвалось шёпотом, густым от тревоги и неуверенности. Он боялся. Боялся шагнуть вперёд — вдруг отпрянет? Сказать не то — вдруг сорвёт хрупкое затишье? Стоять было пыткой. Нервы горели.       Питер резко поднял голову, кинул на Тони испуганный, испытующий, полный немого вопроса и бездонной усталости взгляд. Потом его руки стремительно обхватили себя за плечи, обнимая, пытаясь сдержать дрожь. Голос был тихим, надтреснутым, слова продирались с огромным трудом, застывая где-то на потрескавшихся губах:       — Пятница… сказала, … что вы… прыгнули из прошлого? И спасли меня? Я… — он сглотнул, отведя взгляд, — я не слабый, просто… не смог… больше. Вы остались… Надолго? — и это простое слово прозвучало как тихое признание страха перед ответом.       Тони сглотнул ком в горле. Он слышал немую, молящую просьбу остаться и помнил то жуткое надрывное «Зачем?». Как ответить? «Да, ради тебя»? — слишком тяжело. «Пока нужна помощь»? — звучало как обвинение. Инстинкт, старая маска, годами выработанная оборона сработали быстрее мысли:       — Заскочил на недельку… — начал он, пытаясь вложить в голос лёгкость, которая не достигла глаз, но Пит этого не видел, он смотрел на свои стиснутые в напряжении пальцы. — Разобраться, что тут приемники наворотили. — Шутка прозвучала фальшиво, надтреснуто, попыткой прикрыть испуг. Он кивнул, коротко, твёрдо, отчаянно желая положить ладонь на понурое плечо, растормошить и прижать к себе, ближе. — Да. Спас. Принёс сюда.       Тишина упала снова, тяжёлая, неловкая. Тони видел, как дрожали ресницы Питера, как он стискивал зубы. Слова застревали в горле у обоих.       Внезапно, без плана, Тони опустился на пол: не напротив и не слишком близко, просто тут же, у двери, спиной к тёплой замшевой панели, изображающей то ли лист монстеры в тропических джунглях, то ли клешню жуткого пришельца из космоса. Он не протянул руку, не позвал, медленно, с крайней осторожностью, как подносят ладонь к пугливой раненой птице, положил руку ладонью вверх на полированный паркет между ними. Предложение. Мост. Без давления.       Питер смотрел на эту руку. Минуту. Другую. Плечи вздрогнули от сдерживаемого всхлипа. Потом, медленно, крайне осторожно, опустился на корточки, сел на пол, подтянув колени к груди. Барьер. Но взгляд не отрывался от руки Тони. Дрожащие пальцы потянулись… коснулись ледяными кончиками его запястья, там, где бился тревогой пульс. Легко, едва ощутимо, как паутинка, и сразу же вздрогнули.       Тони не двигался, даже не дышал, наблюдая за тонкими пальцами, скользящими по его огненной коже. Питер закрыл глаза, ресницы чуть подрагивали, а всё тело выдавало напряжённое сканирование. Чутьё. Проверка. Вот что он делал. Но с каждым ударом сердца, движения становились всё боле и более замедленными. Очевидно, успокоительное и истощение брали своё. Веки налились свинцом. Голова клонилась. Сквозь наступающий туман сна прорвался шёпот, обрывистый и спутанный:       — Вы умерли… а я так и не сказал. Спасибо… Стоял у… надгробья… смотрел как цветы… вяну-ут… Вы бы не остались… Или это я… умер. — Он слабо покачал головой, касаясь лбом коленей. — Это не похоже на рай… А он… и не полагается таким… — Голос прервался, став едва уловимым. — Не уходите снова… Пожалуйста…       И тут он сделал то, что заставило сердце Тони сжаться до боли. Не отрывая кончиков пальцев, Питер чуть наклонился вперёд и глубоко, судорожно, как утопающий, втянул воздух носом у самой кожи. Прямо над пульсом. Как будто пытаясь уловить, впитать тот самый запах чего-то глубоко человеческого, настоящего. Запах жизни. Запах Тони. Последнюю соломинку реальности.       Тони оцепенел. Он не смел пошевелиться, не смел дышать глубже. Страх был острым и совершенно иным — не за себя — за него. За этого сломленного мальчишку, цепляющегося за его запах как за последний оплот надежды. Боясь своим движением, словом, слишком громким вдохом разрушить этот хрупкий мостик, он сидел, как изваяние, чувствуя лёгкую дрожь пальцев Питера на своей коже, слушая его неровное дыхание, и знал — самая трудная битва только началась и оружие в ней — терпение, присутствие и мучительное умение ждать.              Часы тянулись медленно, каждая минута отмерялась тяжёлым биением сердца и прерывистым дыханием спящего. Питер наконец погрузился в глубокий, лекарственный сон, его хватка на запястье Тони ослабла, превратившись в лёгкое, но нерушимое кольцо из пальцев. Только тогда Старк осмелился осторожно пошевелиться, чувствуя, как всё тело ноет от долгого пребывания в не самой удобной позе. Медленно, едва касаясь, он провёл кончиками пальцев по спутанным волосам Питера. Тот сразу вздрогнул во сне, заворчал что-то несвязное. Тони замер, всем существом ожидая новой бури, но последовал лишь короткий, прерывистый вздох.       Осторожно, как с величайшей драгоценностью, он подхватил Питера на руки, тот был неестественно лёгким и безвольным. Тони отнёс его на кровать, уложил, поправил одеяло, его движения были точными и бережными. Питер напоминал ему те древние китайские чайники, что раскалывались от резкого перепада температур, которые собрать обратно можно было лишь жидким золотом, заливая трещины медленно, капля за каплей. Шаг за шагом. Иллюзий, что шрамы когда-нибудь исчезнут полностью, он не питал.       — Пятница, пять минут. Дай мне пять минут, — прошептал он, срывая с себя потную, пропахшую страхом рубашку.       — Мониторинг усилен, босс.       Он ринулся в душ. Не успевшая настроиться под оптимальную температуру вода обожгла кожу. Тони упёрся руками в кафельную стену, пытаясь смыть с себя это ощущение полной беспомощности. Всего пять минут. Просто чтобы не сойти с ума.       Он ещё не успел вытереться, натягивая чистую футболку, когда крик разорвал воздух. Не человеческий. Звериный. Полный такого ужаса, что кровь стыла в жилах. Тони выскочил из ванной, активируя костюм, готовый биться с врагами, но в комнате никого не было. Питер метался на кровати, как раненое животное, зажатое в капкане. Простыни спутались в тугой узел вокруг его ног, тело выгибалось в неестественных, судорожных спазмах. Глаза были дико раскрыты, но невидящие, устремлённые в какую-то внутреннюю бездну.       — Мэй! — вырвалось из его пересохшего горла надсадным хрипом. — Нет! Отпусти!       Он забился, словно отбиваясь от невидимых ударов, руки судорожно защищали голову, скрюченные пальцы впились в волосы. Он дёрнулся, лягнулся в пустоту и замер, выгибаясь дугой. Картина в кошмаре сменилась. Искажённое отчаянной борьбой лицо внезапно обмякло, а затем исказилось ещё сильнее, новым, леденящим душу ужасом. Голос сорвался в тихий, надрывный стон:       — Мистер Старк?.. Хэй?.. Мистер Старк, слышите?.. Это Питер… — он замолк, пытаясь сглотнуть ком в горле. — …Хэй… Победа… Мы победили, сэр… Вы победили… п-простите… То-о-они…       Его рука судорожно потянулась вперёд, к пустоте. Рыдание перехватило горло, тело Питера скрючилось, его пальцы впились в простыни, пытаясь удержать, но лишь бессильно рвали ткань.       — Я ничего не мог сделать! Ни-че-го… просто смотрел… а ты уходил… и это… Это единственный путь?! — Его голос взлетел, полный отчаяния и яростного, непримиримого неприятия. — Пусть к чему?! К ЭТОМУ?! К этому аду? Я бы лучше сам… я бы отдал всё! Только не это! Не тебя!       Тони застыл, парализованный. Это был не просто кошмар. Это была пытка. Пытка виной. Его героическая смерть, отлитая в бронзу мемориалов и воспоминаний, превратилась в изощрённую экзекуцию: каждое слово Питера было ударом бича по его душе. Он видел это — свою собственную смерть его глазами. И понимал, что щелкнуть пальцами и принять свою судьбу было бы в тысячу раз легче, чем сейчас стоять здесь и слушать, как из-за этого умирает его мальчик. Его собственный страх — страх не справиться, сделать ещё хуже — накатил ледяной, тошнотворной волной. Что я наделал? Что нужно сделать, чтобы он простил себя за то, в чём не был виноват? Но инстинкт пересилил паралич. Он рухнул на колени у кровати:       — Я здесь, Паучок, — голос дрожал, выдавая весь ужас осознания. Ему казалось, что он чувствует, как тлеет обугленная кожа, как разрываются обожжённые окончания, слышит треск своего умирающего костюма, а онемение подбирается к правой стороне лица. — Я здесь. Я цел. Видишь? Это Тони. Дыши. Просто дыши со мной. — Он начал дышать глубоко, громко, пытаясь пробиться сквозь стену кошмара, пытаясь сам удержаться в реальности, не позволить другому, не исполненному, прошлому поглотить себя. — Вдох… Выдох…       Питер не слышал. Он захлёбывался собственными всхлипами и призраками, которые были сильнее любого голоса из настоящего. Но постепенно, сквозь плотный туман паники и боли, голос Тони, его упорное, настойчивое присутствие, начали доходить до него. Рыдания стали тише, поверхностнее, дыхание — менее рваным. Он не раскрылся, не потянулся к нему, но перестал метаться. Просто лежал, свернувшись в тугой, защитный клубок, мелко дрожа, и тихо, безнадёжно стонал, пока полное истощение и остатки успокоительного снова не забрали его в неспокойный сон.       Тони опустил голову на край матраса, чувствуя, как его собственное тело трясётся от перенапряжения и пережитого шока. Внутри всё горело. Горело от ярости на судьбу, на себя, на тот миг, когда он решил, что его жертва будет правильной. Он пытался быть тем самым золотом, что скрепляет трещины, но в эту секунду чувствовал себя поджигателем, который в ужасе наблюдает, как бушующее пламя, им же разожжённое, пожирает самое дорогое. Он сидел, глухо дыша, чувствуя, как по спине струится холодная вода с непросушенных волос, и ждал. Ждал следующей волны цунами. Она была неизбежна. Он знал. И на этот раз он знал и её источник — самого себя. Свою смерть, которая оказалась живее всех живых.