Чужая судьба

      Между ними загорается костер, и Хао садится на землю, скрестив ноги. Светлая накидка ниспадает, словно водопад, закрывает сильное тело от чужих глаз. Облик обманывает — делает его более хрупким, чем он есть.       Хао меньше, чем многие его ученики; как грозные скалы они возвышаются над ним, оберегая своего учителя. Японцы вообще низкорослая нация, подверженная вырождению от длительного изолированного проживания на островах.       Йо довелось увидеть брата в его прежних реинкарнациях: высокий, статный, излучающий силу и демонстрирующий невероятное влияние. Теперешний Хао проигрывал на фоне власть имущих людей прошлого. Но, кажется, его это ничуть не волновало. Он точно знал, видел конечную Цель и стремился к ней, поставив на карту все.       Йо думает, что, может и правда, ее существовании отняло у Хао что-то такое, что делало его в прошлом тем могущественным оммёдзи со сталью во взгляде?       Ей не требуется приглашения, она подходит, садясь напротив, смотрит на знакомое лицо в свете костра и вдруг ловит себя на мысли, что у Хао черты более заостренные, ее — плавные. У него тоньше губы и цвет глаз глубже, насыщеннее.       Она веселится от этой мысли и широко улыбается. — Позволь узнать, что тебя так рассмешило, отото? — интересуется Хао, подперев голову рукой.       Йо фыркает, одним быстрым движением зачесывает пятерней выбившиеся из-под наушников волосы назад.       «Отото» — режет слух, но и веселит. Она открыто улыбается источнику мирового зла, каким считают ее брата большинство участников Турнира, и без утайки делится своими наблюдениями.       Хао тихо смеется, и уже сам разглядывает ее лицо в свете костра. — И правда, — усмехается он. И вдруг мрачнеет. — Тебя беспокоит наше сходство?       Йо опускает взгляд и глубоко вздыхает. Все веселье тут же улетучивается. — Наоборот, мы слишком разные, — отвечает она, запрокинув голову к темному, усыпанному звездами небу. — Тут видно звезды. Рен, наверное, очень рад, — бормочет она. Становится немного легче и теплее, когда она думает о друге и как наяву в мыслях представляет его улыбку и взгляд, глядящий в небо.       Над ними — бесконечное небо и далекие звезды. Между ними свет и тепло костра.       Йо хочется подойти к Хао, положить руку на плечо, сказать, что он не один, ведь они вместе пришли в этот мир. Но она вспоминает свою жизнь, свою искалеченную душу, и думает, ради чего были эти игры, если сидят они сейчас здесь, между ними уютное молчание и никто никого не хочет убивать. — Эй, Хао, а у тебя были в других жизнях братья… ну, или сестры? — вдруг спрашивает она. Вопрос возник в голове внезапно и тут же был озвучен.       Хао медлит, прежде чем ответить. — Во второй. — И твоя сила тоже была поделена между вами? — Нет, — смеется Хао. — Я их даже не считал родными. — Но Силву считаешь, — осторожно напоминает Йо, одновременно страшась этой темы и желая узнать о мнение Хао побольше. — Силва — мой потомок. В нем все задатки, чтобы достичь большой силы. То, что он не хочет это использовать… разочаровывает меня. — Вот как, — тянет Йо, размышляя над этим. В этой его третьей жизни, они с Силвой больше не связаны кровью, только духом, только воспоминаниями. А Хао считает это достаточным, чтобы и в этой жизни быть причастным к судьбе своих потомков из племени Патчей. — Получается дух настолько важен? — Верно, — хмурится Хао, не понимая к чему она клонит.       Хао не может читать ее мысли. Как-то он говорит, что она, словно закрытая дверь. А Йо знает, что дед лично ставил блок на ее голову еще давным-давно, когда она только узнала, что такое шаман. Нет, не от Хао. В ее клане никто не знал об этой его способности, а если бы знали, то, наверное пришли бы в ужас. Блок ставился ей, чтобы те, кто обладает хоть какой-то схожей с чтением мыслей способностью не узнали тайны клана. Ее тайну. Йо очень хорошо помнит эту неприятную, даже болезненную процедуру. Были жертвы и была кровь. Йо не помнит деталей, подробности скрыли от нее, но помнит страшные, ползающие по стенам и потолку тени, извивающиеся, словно змеи. Помнит разгорающиеся пламя на фитильках свечей и зловещий шепот в темноте. — А как же кровь? Ты не считал родными тех, кто родился от тех же родителей, но считаешь себя причастным к человеку, который появился через пятьсот лет после, но сейчас уже не связан с твоим нынешним телом никаким родством. Кровь не важна? Важен только дух? Или что-то еще?       Хао долго не отвечает, смотря в пляшущие языки костра, взгляд его смотрит куда-то сквозь, куда-то далеко, где бушуют войны и правит жестокость. Там любое сердце ожесточится — по-другому никак. Не выжить, не прожить. Там люди в тридцать считались глубокими стариками. — А клан Асакура? — не дожидаясь ответа на предыдущий свой вопрос, задает Йо следующий.       Хао поднимает на нее взгляд и смотрит хмуро, на лбу появляются едва заметные морщинки. — Клан существовал до меня, — говорит он. — Я вошел в него и сделал силой, с которой все стали считаться. — А что было до клана?       Хао поднимается на ноги, взирает на нее холодно, но не враждебно. Йо думает, что у всех есть вещи, о которых хочется забыть, а уж делиться этим с кем-то — и подавно не хочется. Иногда очень легко забыть, что Хао всего лишь человек, что он пришел в этот мир точно также, как и все другие; ему нужен сон, он испытывает голод и жажду, ему нужно общество, иначе не собирал вокруг себя единомышленников.       Но сейчас Йо перегнула палку. Хао может слушать, но рассказывть о себе — нет. И кому-то пытаться залезть к себе в душу не позволит тоже.       Уйдет, — думает Йо. Конечно, уйдет, кому охота воскрешать в памяти всю боль прошедших лет, ради минутного интереса того, кого не считаешь родным. — Прости меня! — слишком пылко восклицает Йо, подскочив следом на ноги. — Прости-прости. Я… не хотел, правда не хотел тебя расстраивать. Но мне важно…       Она захлопывает рот, и стискивает кулаки. Уши горят, а плечи вздрагивают от волнения. — Важно — что? — мягко интересуется Хао. — Я для тебя тоже — никто? — спрашивает она на одном дыхании, и чувствует расползающуюся в груди боль, когда в очередной раз Хао медлит с ответом. — Нет, — наконец отвечает он. — Ты — нет. — Я украл у тебя часть силы, — кивает Йо и горько усмехается. — Я помню. Но я не об этом. — Йо, — устало вздыхает Хао. — Ты получил ответ. Не вини меня в том, что он тебя не устраивает.       И ей бы хотелось сказать: «Я не виню тебя». Ей хотелось бы закрыть лицо руками и со стыдом признаться, что ей больно! Она устала играть какую-то роль, примерять на себя чужую судьбу.       Но вместо этого она примирительно вскидывает руки и беззаботно улыбается. — Я хочу узнать тебя лучше, — говорит она, не солгав ни единым словом. — Зачем? — вкрадчиво спрашивает Хао.       Йо жаль его. Желание обнять крепнет в ней, становится невыносимым. Но эта та граница, перешагнуть через которую, значит признать собственное поражение. Признать, что зря она всю свою жизнь была кем-то другим, и все было напрасным. — Нравится тебе это или нет, но в этой своей реинкарнации ты — мой брат. Разве это не причина?       Хао вздыхает, прикрывая глаза. Нет — не причина. Он не верит в кровные узы и не знает, что такое доброта. Хао знает только силу, признает лишь это. Йо — слабая, Йо — никчемная, досадная помеха, устранить которую все как-то не доходят руки. Но Йо думает, что Хао тоже не может не задевать тот факт, что целых девять месяцев они росли в животе их матери и развивались, деля энергию, сердцебиение, жизнь — на двоих. Или это волнует только ее одну?       Он смотрит на нее долгим, нечитаемым взглядом, а потом исчезает без своих обычных спецэффектов, просто растворяется в темноте, и пламя костра гаснет с его уходом.       Становится темно и тихо.