Чужая судьба

      Для Хао не секрет, что творится в человеческих душах. И в мыслях, ярче, кричащее одна другой.       За столько жизней он устал видеть одно и тоже. Тысяча лет назад, пятьсот, сейчас — у людей одни и те же пороки, страхи, грехи и мысли. Меняется обстановка, средства достижения цели. А люди — нет.       И радости, кажется, тоже остались неизменными. — Ты че запускаешь лапу в мою тарелку! Вон какое пузо уже отрастил! — возмущенно кричит Хорокей Юсуи, обращаясь к Зангчину. Мужчина выше парнишки, шире в плечах, выглядит внушительнее и опаснее даже без всяких шаманских способностей, но Хоро все равно упрямо наставляет на него палец и заявляет свои права на тарелку с картошкой фри.       С другой стороны спорят Блокин и Чоколав. О чем — Хао не слушал: приемный отец тряс собранной из конструктора фигуркой клоуна, Чоколав, размахивая руками, что-то возмутительно кричал.       Рен, в окружении команды Ханагуми, делал вид максимально незаинтересованный, что выше всяких глупостей, которые несомненно ему сейчас нашептывались с разных сторон на ухо. Рядом с ним приземлился Рю, держа в руках наполовину опустошенную бутылку пива, что-то декламировал с милой, но пугающей, улыбкой. Может, для них этот вечер и будет приятным.       Фауст и Люциус говорили о религии. Какое-то время Хао даже прислушивался к их разговору. Некромант и инквизитор — интересное сочетание. В прошлой жизни Люциус сжег Фауста на костре, а в этой они сидят и мирно беседуют на философские темы. — Правда здорово? — слышит он бодрый голос Йо. Она садится рядом с ним на бревно и с улыбкой смотрит на его профиль. — Пусть веселятся, — величественно разрешает он, махнув рукой. — А ты? Тебе разве не весело? — Пить и есть… как это называется? Пицца? — Чоколав, между прочим, специально мотался за ней в соседний городок. Она была еще горячей!       Хао вздохнул, будто смиряясь с бесполезностью спора на эту тему. Вообще спорить с Йо сегодня не мог никто. Ни ее друзья, которых она притащила к нему в лагерь, словно на буксире, ни его ученики, когда Йо громогласно оповестила всех, что сейчас напишет список, кому что купить и кто-то (кто вытянет короткую спичку) отправится «тариться». Спичку, к слову, тянуть не пришлось. — Я самый быстрый! — выпятив грудь, сказал Чоколав. — Я сгоняю…       Йо улыбалась. Йо смеялась. Йо была счастлива.       Рядом упала тень, исходящие волны недовольства чувствовались и без всяких эмпатических способностей.       Ну да, с ней-то просто так не получится. С ее мнением Йо приходилось считаться. — Ты же понимаешь, что завтра тебе придется бежать на три круга больше? — уточняет Анна, взирая на Йо, как строгая мать.       Йо лучезарно улыбается итако. — Конечно, три марафонских дистанции. Я помню, Анна, не переживай.       Анна в ответ фыркает, но не уходит. Она будто чего-то ждет, что-то хочет спросить, но видимо не решается озвучивать собственные сомнения в присутствии Хао.       Хао знает, чего она боится. Он и сам думает, что все это — зря. Сидеть вот так всем вместе, делать вид, будто они обычные люди, пытающиеся наладить коммуникацию. Между ними нет ничего общего, кроме претензий к миру, но это слишком мало, чтобы сплотить людей. — Но Анна-сан, у Йо-куна ведь день рождение! — осторожно напоминает Манта. — Может дадите ему денечек отдохнуть? — Нет, — категорично отвечает Анна, складывая на груди руки и глядя на Манту, словно он насекомое, которое своим отвратительным видом портит ей весь день.       А Йо вдруг смеется, вспоминая, почему они собрались в лагере Хао такой странной компанией. — Восемнадцать лет, а? — толкает она брата локтем в бок. Играющая с пожухлыми листками Опачо испуганно ойкает. С Хао-сама так нельзя. Но Хао не обижается на сестру. Ну, выпила она немного, ну помог ей легкий градус поговорить с ним, как со своим приятелем, кому от этого будет хуже? — Эй, Хао, а как ты праздновал эту дату в других жизнях? — спрашивает Йо, будто совсем не замечая неловкости. — В Америке мы с тобой уже совершеннолетние!       Хао морщится от потока бессмысленных вопросов, но переведя взгляд на сестру, вдруг действительно начинает вспоминать, и не находит ничего примечательного в своих прошлых восемнадцатилетиях. В своих совершенолетиях вообще. — Раньше люди в этом возрасте уже считались взрослыми, — отвечает он. — Ну да, раньше люди уже семьи заводили и о вечном думали, — со знанием дела добавляет Манта, и вдруг бледнеет, поражаясь собственной смелости.       Но Хао никак не комментирует подобную вольность нелепого человечка, он улыбается странному другу Йо, и Манта немного расслабляется. — Точно, — кивает Хао.       Йо задумчиво смотрит на звезды. — Может, позвать Силву? — вдруг предлагает Йо. — Думаешь, он согласится прийти к тому, кого винит за каждый свой неудачный день? — спрашивает Хао со смешком, в котором нет ни капли веселья. — Но он тебе, вроде как, родственник.       Хао неожиданно смеется. — Уже много лет прошло, — отвечает вместо него Манта. — Да и кровей, наверное, уже много понамешано. — Но он же считает Хао своим родственником, почему бы не позвать к нам на праздник?       Хао вообще не думает, что сегодня его телу исполнилось восемнадцать лет. Что это за дата такая дурацкая? Совершеннолетие. Что оно дает?       Наверное, кое-что это значит в этом новом мире. Он смотрит, оглядывает поляну, слушает мысли каждого и не может найти в них ничего, кроме легкости и веселья.       И как-то незаметно начинаются песни под гитару, как-то вдруг Йо приваливается к его боку: он чувствует тяжесть ее тела, легкое, почти неощутимое тепло. Он не слышит ее мыслей, но видит, как она улыбается и как блестят ее глаза в свете костра. — Вот, это тебе, — говорит Йо, и протягивает ему пару серег. В них нет ничего такого, они ни на йоту не похожи на те массивные и тяжелые, что красуются сейчас у Хао в ушах, но на тех, что подарила Йо — звезды-гвоздики и по три металлических пера.       Глупо, как глупо, — думает Йо с досадой, когда не получает сиюминутной реакции.       Хао с недоумением смотрит на ее протянутую ладонь, и недоверчиво забирает украшение, рассматривает. Там, где коснулись его пальцы — горит, плавится кожа, и у Йо с трудом получается удержать на лице непринужденную улыбку. — Зачем это? — спрашивает Хао, нахмурившись. Смотрит на ее подарок в своей ладони, будто ища подвох.       Йо хотела бы сказать про важность подарков и о том, как они сближают людей. Ей хотелось бы хоть раз обнять родного брата и сказать, что все это ради его улыбки и радости.       Но она отводит взгляд и тихо, едва слышно говорит: — Потому что я никогда не смогу их надеть.       Она не видит, каким взглядом одарил ее Хао, а он смотрит удивленно, будто тот факт, что на самом деле Йо девушка только сейчас уложился в его голове в полной мере.       Это так и есть, на самом деле. Брат, сестра… какая разница? Важна душа, важна сила, что заключена в ней. Его сила. Сила, которую Йо украла у него, в тот момент, когда он был слаб и ничего не мог с этим поделать.       А Йо, оказывается, было важно, чего она могла, а чего нет.       Хао окидывает ее внимательным взглядом, замечает подрагивающие пальцы, вцепившиеся в бревно, на котором они сидели, замечает покрасневшие уши, неровные розовые пятна на шее, в свете костра кажущиеся морковными. Он хмурится, выводы ему не нравились. — Не хочешь рассказать, что именно тебя беспокоит? — Ты, — звучит простой ответ. Будто сорвался раньше, чем она успела обдумать свой ответ как следует. Зажмуривается, ресницы делаются влажными. — Ты боишься меня? — Себя. — Почему? — Потому что моя жизнь — дерьмо, — честно отвечает Йо, и вдруг улыбается. — Я устал.       Хао вздыхает, Йо не может быть честной даже сейчас, с человеком, который знает правду о ней.       И с собой она честной быть не может тоже.       Хао и без Рейши знает, что Йо вкладывает в это «ты». По косвенным признакам, по поведению и враждебности, что чувствуется от ее друзей догадывается, что Йо думает обо всем этом.       Вот только, что делать с этой информацией — он пока не решил. И нужно ли что-то делать вообще.