Чужая судьба

      Когда Хао улыбается, можно забыть о том, какая у него на самом деле черная душа.       Хао никого не любит, и его никто не любит тоже. Он будто специально, каждым своим словом, поступком, взглядом настраивает людей против себя.       Йо сидит на трибуне, смотрит, как заживо горят люди. Слышатся их предсмертные вопли, легкий ветерок распространяет тошнотворный запах паленной плоти. Хао разворачивается спиной к тем, кто не был ему соперником, не удостоил их даже пары секунд последней данью уважения.       Почему-то смерть этой команды воспринимается Йо слишком легко. Будто так все и нужно.       Хао отравляет все вокруг: души, сердца, умы. Ее он отравил тоже, выжег в ней что-то очень важное, нужное.       Нет! Не выжег. Йо не проиграет.       Она призывает Амидамару и в пару прыжков оказывается на арене. Колизей с интересом затихает, ожидая продолжения. — Зачем? — горько спрашивает она.       Хао не смотрит на нее, но определенно чувствует исходящее от нее неодобрение. Опачо и Люциус, зато, разглядывают ее, как диковинную зверушку, будто никогда не общались вовсе. — Потому что эти — бесполезные шаманы? — кричит она ему в след.       Хао, наконец, оборачивается к ней, лицо его лучится довольством. — Приятно, что ты меня все-таки слушаешь, — говорит он. Улыбка озаряет лицо, делает его молодым, свежим, пропадает этот черный огонь в глазах, острые черты разглаживаются, нелепая накидка, прикрывающая тело, делает фигуру обманчиво хрупкой.       Йо почти верит этой внешней фальшивой оболочке, почти готова махнуть рукой, смириться.       Но запах — этот тошнотворный, ни с чем несравнимый запах смерти, расползается за спиной, наполняет ноздри и ее всю. — Избавься от наивности, — мягко советует Хао, словно старший брат дает напутствие своей непутевой младшей, но любимой сестренке. — Доброта — это иллюзия, мешающая тебе стать сильнее.       Хао считает разговор исчерпанным, разворачивается, взмахнув полами накидки. На миг Йо видит безукоризненно прямую, словно натянутая струна спину и понимает, как Хао хочет поскорее убраться отсюда, где слишком много направленных на него взглядов. Хао не любит толпу — он любит тишину и хрупкую гармонию с самим собой. Хао бесконечно одинок даже среди тех, кто искренне восхищается им.       Йо любит собак. За их преданность, за безграничную любовь, за радость, когда их человек возвращается домой. Хао любит кошек: за своенравность, за непокорность, за то, что их расположение нужно заслужить. Хао — старый дворовый кот, который не верит никому, остерегается всех и дает знать каждому, где границы его территории. Йо — забавный щенок, желающий познакомиться с диким, повидавшим жизнь котом. Она бежит за ним, виляя хвостиком, а кот в ответ предостерегающе шипит и обнажает острые когти.       Йо в растерянности, в замешательстве, как реагировать, как добиться расположения. И нужно ли ей это? Хао ничего ей не даст, только отнимет и растопчет. А она вот может попытаться, если не отогреть его измученную душу, если не побороть все кошмары его жизни, то хотя бы дать ощущение нужности, хотя бы на эту одну его жизнь. — Мне жаль, что мир был к тебе жесток, — говорит она ему в спину. — Мне жаль, что ты не хочешь увидеть ничего другого.       Хао останавливается, замирает на миг, будто она со всего размаху ударила его чем-то тяжелым. Но не оборачивается и не отвечает.       Йо разочарованно смотрит ему вслед.

***

      Йо сидит в одиночестве, привалившись к обшарпанной стене. У нее болит голова — так она сказала друзьям, которые предложили пойти отпраздновать очередную победу.       У Йо и правда болит голова, но не настолько, чтобы отказать себе в радости посидеть в компании друзей.       В голове, словно эхо, раздаются крики несчастных, горящих заживо. Закрывая глаза, она видит улыбку на знакомом лице брата.       Нет, он не брат ей. Он — бесконечно далек, как самая далекая звезда, непостижим и недосягаем. Йо бы хотела достучаться до него, показать этот мир своими глазами, но беда в том, что мир и к ней был несправедлив, и она не знает, с чего начать. — Ты… с тобой все в порядке? — слышит она голос Манты в темноте.       Уже стемнело. В пустыне темнеет рано. В пустыне жарко даже ночью, и Йо хочется домой. — Нет, — честно отвечает она.       Манта садится рядом, смотрит на свои сцепленные руки, и не решается начать. Йо не дает ему подсказок и не поощряет к разговору. Ни о чем говорить не хочется. — Ты думаешь о Хао? — спрашивает, наконец, он. — Я думаю о себе, — тихо отвечает Йо. — Что хочу домой. — Нет! — Манта с удивлением смотрит, не понимает, как она могла сказать такое. — Ты должен стать Королем! Ты должен победить Хао! — Он знает все обо мне, — горько усмехается Йо. — Он знает, куда ударить, если понадобится. Я все жду, что он придет, потребует свою силу обратно. А еще мне невыносимо больно на него смотреть: он не понимает этот мир и не хочет узнавать его. Он привык к жестокости тех времен и ищет того же сейчас. — Хао хочет уничтожить людей, — напоминает Манта. — Да. Потом ему будет мало и этого.       Манта кивает, и они сидят в молчании.       Йо не любит такие дни, когда на нее накатывает хандра. Случается это нечасто, но каждый раз слишком сильно. Вот и сейчас потребность в ком-то соизмерима с глотком воды, когда умираешь от жажды.       Йо чувствует, что должна сказать ему правду. Манта заслужил честности. Манта всегда был рядом, несмотря ни на что. Отыскал ее на другом конце света, пошел за ней, зная, что может погибнуть на этом пути.       Быть человеком среди шаманов — страшно. Йо знает, что Манта боится каждого шороха. Йо знает, что ее первый друг готов пожертвовать всем, что у него было ради нее.       Она открывает рот, слова, нужные и правильные проносятся в голове, но… — Эй, Мастер. Вы тут, Мастер? — кричит откуда-то снизу Рю. — Вы там как? Хотите с нами в город? Там концерт сегодня. Пойдемте, развеемся.       Манта смеется, свешиваясь с окна и махая Рю рукой. Йо переводит дыхание. Видимо еще не время.