Чужая судьба

— Ты любишь музыку, — вспоминает Йо итоги их беседы в кафе.       У Хао сегодня на удивление хорошее настроение. У Йо — тоже. Редкий день, когда ничего не происходило. Судьи сидели тихо, разбив лагерь где-то в пустыне, команде Хошигуми не назначались бои, и отец придумал особую тренировку, после претензий Рена, что Микихиса — та еще задница. — Сямисен и песни под гитару на празднике индейцев — не в счет, — спешит опередить брата Йо, когда видит, что Хао уже открыл рот, чтобы в очередной раз отмахнуться от ее расспросов.       Хао хмыкает, насмешливо приподнимая бровь. — В индейских племенах того времени не было гитар, — замечает он и усмехается, наблюдая, как у Йо краснеют щеки. — Но у костра же танцевали? — уныло спрашивает Йо и лицо ее светлеет, когда Хао отвечает: — Танцевали.       Хао нравится спокойная, легкая музыка. То, что наигрывает на гитаре Пейот — ему нравится.       Когда Йо игнорируя все протесты и предупреждающее давление фуриоку, вторгается в его личное пространство, нацепляя на голову брату свои наушники и включая любимого Боба, Хао замирает, неизвестно чем, удивленный больше: наглостью сестры или тем, что песню он все-таки дослушивает до конца. — Понравилось? — лучась улыбкой, спрашивает Йо, когда Хао стаскивает с головы наушники и небрежно возвращает их Йо. Волосы слегка растрепались, Йо давит в себе навящевое желание пригладить их рукой. Хао делает это сам изящно встряхнув длинной гривой волос и она, как по волшебству, возвращается в прежнее состояние. — Нет, — отвечает Хао, и улыбка медленно сходит с лица Йо. — Но ту, которую играл тогда… как его там… Чоколав? — понравилась. — Так это тоже песня Боба! — радостно говорит Йо. — Чоколаву тоже он нравится.       Хао не поддерживает ее интересов, но он хотя бы старается не демонстрировать своего недовольства.       Йо — она шумная, ее вдруг стало как-то слишком много. Спрашивает, задает вопросы: а как, а почему, а кто, а зачем…       До всего этого пустого любопытства, Хао половину вещей уже успел забыть. А, оказывается, действительно ему нравилось, как звучит сямисен. Он даже вспомнил, что его дочь начинала учиться на нем играть. Вот только оспа забрала ее жизнь раньше, чем девочка научилась наигрывать даже простенькую мелодию.       Или о ритуальных танцах в племени Патчей — тоже успел позабыть. То еще было зрелище. Оставляло после себя легкость на душе и хотелось радоваться, забыть о том, что давило на плечи, что терзало мысли. Все это успеется, все придет.       Сейчас никаких таких маленьких радостей не было, да и искать их не хотелось. Из всего, что Хао знал и понимал — остались только звезды. В темноте не видно самолетов и едкого дыма от заводов. За пятьсот лет даже небо может стать чужим. Что говорить о музыке, о еде или, что там недавно спрашивала Йо? — ах да, почему он не хочет постричься покороче.       Волосы — достоинство, показатель статуса, — ответил он ей что-то такое. — Но ведь с ними же неудобно, — простодушно ответила Йо. И также простодушно поймала прядь его волос и потерла между подушечками пальцев. — Наверное, много денег тратишь, ухаживая за ними.       Нет, денег он не тратил в этой жизни вообще. Да и в прошлой, сказать по правде, тоже. Но у индейцев была другая валюта, а вот тысячу лет назад он действительно был богат, а как иначе, если статус Великого оммёдзи при дворе самого императора просто не оставлял другой альтернативы. Но тогда деньгами ведали женщины. И на что они их тратили, Хао мало интересовался.       Зачем-то он рассказывает все это Йо, и та слушает его, не скрывая интереса. Можно подумать, он объясняет ей наикратчайший путь к бессмертию. Его ученики слушали его с меньшим пиететом.       Йо — она странная. Не только потому, что скрывает от всех, кто она есть. Йо находит интересным, задумывается о тех вещах, которые Хао попросту не замечал и не предавал им значения.       Скупать пластинки какого-то певца. Зачем? Тратить деньги на бесполезные шампуни, в которых из полезных трав только картинка на этикетке. Или ценить и любить тех, кто загубил твою личность…       Йо вызывала много вопросов, недоумение, даже жалость. Правда жалеть ее получалось редко. Йо улыбалась слишком искренне и слишком заразительно, чтобы это не находило отклика в нем самом. Да и смотрела на него с таким бесстыдным восхищением, когда он рассказывал, какие раньше праздники устраивали в деревне Патчей, что хотелось говорить, вспоминать, игнорируя тянущую боль внутри. За каждым ее вопросом стоят потери, имена и события. Три жизни — как миг, как что-то пустое. И тысяча лет скитаний по Аду.       А Йо болтала. Рассказывала что-то. Многое он не понимал, но ничего не уточнял и не спрашивал: — Кинуть натрий в воду… Ты представляешь, какой погром устроили эти придурки? Дебилы они, конечно, но жалко же. Пластику потом делали…       Или: — У Манты навигатор по событиям на ноутбуке. Завтра в том городе будут конные состязания, давай посмотрим…?       А еще: — Джаз — это круто! Хотя, саксофон, конечно, здорово, но когда еще есть ударные, то вообще улет!       В своей третьей жизни Хао понял, как в действительности мало знает. И узнавать ничего нового ему не хотелось. Это ли не тупик? Он достиг своего предела?       Йо вот хочет. Йо есть куда расти и в чем развиваться. Боится — это другое дело, ее гложут тысяча причин и сомнений, но это ее бой и ее враг, никто здесь не помощник.       Йо улыбается ему беззаботно и легко. Как родному, дорогому, важному, нужному…       Хао боится додумывать эту мысль. Слишком невыносимо, слишком неправильно и не нужно. Он — один. Всегда был, есть и будет.       Йо пришла в эту жизнь вместе с ним, и даже если он позволит прожить их век бок о бок, в следующей — она не узнает его, не вспомнит. Но став Королем, он заберет душу Йо, чтобы та всегда была его спутником, всегда смотрела на него вот так же, как смотрит сейчас.       И улыбалась. И говорила. И мучила своими бесконечными вопросами.       Потому что пока она рядом, он помнит, она заставляет его помнить всех, кто был до нее, кого он за целую эпоху уже успел позабыть.