Чужая судьба

      Йо просыпается в придорожном номере мотеля. Под тонким одеялом — жарко. В пустыне всегда жарко, особенно по утрам как-то душно, мешающая ткань липнет к телу и сколько не мойся — все равно будешь ощущать себя грязным.       Но утро еще не наступило. В комнате темно, пахнет нагретым за день помещением, пахнет пылью и…       Йо жмурится, пытаясь выкинуть из головы произошедшее. Глупость какая-то. Как это могло произойти?       Хао знал, почему она так смотрит на него. И когда он прямо спросил ее об этом, она не стала отрицать. Просто шагнула к нему, просто обняла.       Просто она, как обычно, не утруждала себя продумать последствия собственных действий. А теперь, чего уже переживать?       Хао, сидящий рядом, так близко, что Йо могла сделать совсем небольшое усилие, чтобы коснуться носом его бедра, пропускал ее волосы сквозь пальцы. Смотрел на нее, задумчиво подперев голову рукой.       Йо открывает глаза, смотрит на него. Хао прикрыт тем же одеялом, что и она; то как-то наспех накинуто на нижнюю часть туловища. Хао обнажен, как и сама Йо, но это не смущает, это кажется нормальным, естественным. Йо видит отчетливо выделяющиеся мышцы преса, которые этой ночью изучила во всех подробностях.       Нет, ни черта не изучила! Она была слишком опьянена ощущениями, слишком много всего случилось за раз, чтобы предавать значения деталям. Да и сказать по правде, это вообще не было похоже на то, что ей представлялось иногда в самых смелых своих мыслях.       В этом не было ничего романтичного, не было пылких признаний и громких обещаний, зато было горячее, обжигающее дыхание, был оглушающий стук собственного сердца и тугой, пульсирующий узел из ощущений внизу живота…       Йо боялась нарушить тишину, уютную и удушающую. Разрушить момент, когда она — это она, впервые в жизни, пожалуй. Она приподнимается на локте, но морщится от резкой боли в животе. Падает обратно.       Хао тепло усмехается. — Тебе пора возвращаться, — говорит он, одним своим словом портя момент. Йо и сама понимает, что надо, но не хочется, нет ни сил, ни желания. Зачем? Она хочет остаться, потянуть его сейчас к себе, обнять, но…       Но Хао уже поднялся с кровати, ничуть не стыдясь своей наготы, быстро находит в темноте одежду и одевается. Йо наблюдает за ним и… не знает, что сказать.       Что будет теперь? — вертится в голове вопрос. — Что это поменяет в их отношениях? И поменяет ли это что-либо вообще?       Нет. Это акт жалости с его стороны. Милосердный поступок — подачка. Впервые в жизни Йо ощущала себя живой, ощущала себя женщиной, и ей хотелось быть слабой рядом со своим мужчиной.       Своего мужчины, правда, не было. Одна ночь — не в счет. Это ни к чему никого не обязывает. Было и было.       Если он может себя так вести, то и она тоже.       Йо поднимается с кровати, морщась в первый момент от резкой, неприятной судороги в мышцах. Потом они просто приятно ноют. Не так, как после тренировки. Это можно вытерпеть.       Йо натягивает свои зеленые брюки, вставляет ноги в сандалии и озирается в поисках утяжки запоздало вспоминая, что так необходимый элемент одежды вчера был безжалостно сожжен.       Йо думает, что если она успеет прошмыгнуть мимо друзей, то сможет найти в сумке запасную. — Даже не думай, — предупреждает ее Хао, и даже в темноте Йо видит, как блестят его глаза. — Я… не могу, — шепчет она, виновато опуская голову. — Понимаешь? Не могу…       Она делает шаг, еще, утыкается лицом в теплую ткань чужой накидки. Йо чувствует руки Хао на своей обнаженной спине. Он бережно прижимает ее к себе, гладит.       Жалеет.       Йо противно и тошно. Она стискивает зубы и боится отойти, не хочет встречаться с ним взглядом. — Пойдем со мной, — слышит она тихий голос Хао. — И ты больше не будешь притворяться. — Так все ради этого? — пораженно говорит она. Йо отшатывается, с болью, с потрясением смотрит на Хао и хочет найти хоть один намек, хоть что-нибудь, чтобы ее догадка оказалась не верна. Но Хао вздыхает как-то устало, трет пальцами глаза у переносицы. — Какие глупости! Если бы все было так легко, то я был бы в тебе очень разочарован, — говорит он. Но Йо почему-то не верит. Она хватает свою светлую футболку с прикроватной тумбочки и выскакивает за дверь, натягивая ее прямо на ходу.       До деревни она ловит попутку. Набеду знакомую красную машину.       Шарона возвращается откуда-то с ночных распродаж, багажник полон пакетов и обувных коробок. — Турнир-турниром, — объясняет она, — а себя надо баловать. И поскольку бюджет весьма ограничен, баловать приходится пока только себя.       Шарона смотрит на нее мгновение, наверняка замечает темные следы на шее, растрепанный, помятый вид, с удивлением останавливает взгляд на груди, хоть и маленькой, но все же заметной под светлой тканью. — Бурная ночка? — весело спрашивает она.       Йо вымученно улыбается. Сил краснеть уже нет. Как и переживать, что еще кто-то узнал о ней. Хватит, она устала бегать от себя. От всего — устала. — Типа того.       Шарона дарит ей тональный крем и объясняет, как им пользоваться. — Не позволяй никаким любовникам оставлять на себе следы. Ишь чего хотят — пометить и застолбить. Мы не для того столько времени и сил тратим на красоту, чтобы кто-то заявлял на нас права таким вульгарным способом. Верно?       Йо не знает, что сказать. Она вымотана, она устала. Шарона смотрит на нее с жалостью, взглядом все понимающей старшей сестры, а потом лезет в бардачок и выуживает пару неприятно пахнущих таблеток и бутылку воды.       Йо до слез краснеет, когда понимает, что ей дают.       Шарона смеется. Дружески тычет в бок, чтобы Йо, наконец, отмерла и стала меньше походить на бледное приведение. — Да ладно, — смеется она. — Первый раз, что ли?       Йо отводит взгляд. — Оу… ну… — Шарона умолкает, какое-то время смотрит на дорогу, осторожно ведя машину по бездорожью. — Это только в первый раз обидно и больно. Потом будет легче. Потом сама научишься использовать этих козлов, как тебе нравится.       Йо бы хотела спросить, сколько раз саму Шарону вот так использовали. Сколько раз она верила, открывала сердце, пускала в душу, дарила тело. Но не спрашивает.       Залпом выпивает предложенные таблетки, и оставшуюся дорогу глотает слезы, прижавшись щекой к прохладному стеклу.