Порочный роман

Убедившись, что Джеффри добрался до Хогвартса целым и невредимым, Гермиона, спотыкаясь, вышла в благоухающий майский вечер, чуть менее трезвая, чем она сама, и чувствуя себя горько — сладко ободренной событиями этого дня. Снаружи, на мощеной булыжником дороге, расхаживал Альфард, его щеки пылали от счастья. Многочисленные фонари в Косом переулке все еще горели; скоро они погаснут на ночь. Гермиона заметила, что он был одет в свежую, дорогую на вид мантию, и что-то сжимал в ладони. — Как все прошло? — Задыхаясь, спросила Гермиона, встретив его на дороге. С другой стороны, она никак не могла оказаться неудачной. Она уже несколько месяцев не видела Альфарда таким уверенным и довольным собой. Альфард прикусил губу и широко улыбнулся ей. — Мама восприняла это не слишком хорошо, пока я не сказала ей, что я женюсь за тебе. — А потом? — Она была в восторге. Завтра она настаивает на встрече с тобой…хотя я думаю, что мы должны также выбрать новый дом завтра, чтобы нам не пришлось переезжать к моим родителям. При этой мысли Альфард вздрогнул, а Гермиона рассмеялась. — Значит, все сходится, — пробормотала она. Что-то камнем упало ей на сердце. Тем не менее, Альфард подошел ближе и сжал ее руки, удивив ее. Он опустился на одно колено, и его правый кулак разжался, показывая очень старое серебряное кольцо с гравировкой на нем. Слегка затуманенная старым вином, Гермиона понимала, как другие девушки могли бы умереть от счастья при виде того, что сейчас приветствовало ее взор: красивый, богатый, умный Альфард, стоящий на одном колене в великолепном одеянии, с самым подходящим фамильным кольцом на гладкой ладони. — Гермиона… — начал он, но она перебила его: — Подожди. Я просто хочу быть уверенна в одном. Впервые за несколько месяцев между ними возникло напряжение, которое становилось все более напряженным. Гермиона посмотрела в карие глаза Альфарда — какими невинными они выглядели сейчас, но какими хитрыми она их видела! — Речь идет о нашей совместной работе, верно? Потому что, если речь идет о твоих чувствах… Она не хотела затрагивать столь спорную тему между ними. По блеску в глазах Альфарда она заподозрила, что ступает по очень тонкому льду. — Гермиона, я помогаю тебе с этой твоей целью, и у тебя хватает наглости прямо сейчас спрашивать меня о моих чувствах? Когда я делаю предложение? — холодно спросил он. Атмосфера между ними теперь была отвратительной. Может быть, все эти месяцы оно было отвратительным, погребенным под слоями надежд и желаний, подобно сверкающему снегу, который так высоко лежал вокруг них в горах? Или, может быть, оно просто превратилось в нечто уродливое? Она не могла сказать точно. Она чувствовала головокружение и усталость, и действительно просто хотела быть окруженной фактами. Она так долго была погружена в свои чувства —разбитое сердце, желание, любовь, горе, — что все, что ей было нужно, — это факты. Ее холодная, жесткая логика. — Да, Альфард, у меня хватает наглости, — язвительно ответила она, скрестив руки на груди. Ее платье цвета барвинка развевалось вокруг нее в позднем ночном ароматном ветерке, который проходил через Косой переулок, обещая жаркое лето. — Это то, что я заслуживаю знать. Мы должны быть честными и открытыми друг с другом, если хотим, чтобы это сработало. — Честность? Ты хочешь поговорить со мной о честности? — Альфард поднялся на ноги и издал грубый, недоверчивый смешок. Желудок Гермионы сжался от беспокойства. Разговор шел даже хуже, чем она ожидала, и, благодаря выпитому бузинному вину, она уже не так хорошо соображала, как обычно. — Гермиона, я был с тобой предельно откровенен. Ты единственная, кто не была честна. Кровь отхлынула от лица Гермионы —она чувствовала, что сейчас упадет в обморок. — Что ты имеешь в виду? Альфард кружил вокруг нее, выражение его лица было суровым и полным холодного, грубого юмора. — Ты думаешь, — начал он шепотом, — что я не знаю, что ты все еще любишь его? Даже если ты говоришь, что все кончено, даже если ты работаешь против него — работаешь, чтобы убить его, черт возьми, — ты все еще любишь его, Гермиона. Я знаю, что это так. — Так что не пытайся говорить со мной о честности. У тебя есть все эти чертовы Гриффиндорские ценности, но они чушь собачья, потому что ты не придерживаешься ни одной из них. Ты говоришь о храбрости, но не можешь даже взглянуть в лицо своим чувствам к нему. Ты говоришь о честности, но ты даже не можешь быть честной со мной о том, как ты все еще любишь его. —Ты несправедлив, — тихо сказала она, когда он снова повернулся к ней лицом. — Ты всегда несправедлив. Я ничего не могу поделать со своими чувствами. Я жду, когда они уйдут. Почему ты всегда бьешь ниже пояса? Ее голос поднимался все выше, становясь пронзительным. Альфард ухмыльнулся ей. — А почему ты так думаешь? — возразил он. — Ты не так уж сильно отличаешься от меня или Реддла, как тебе хотелось бы думать. Ты такая же бесчестная, такая же хитрая, такая же коварная. Зачем убегать от того, кто ты есть на самом деле? Гермиона, прищурившись, посмотрела на него. — Потому что я не такая. Утаивание правды не равносильно лжи, и только глупец верит, что это одно и тоже. Позволить себе преследовать Риддла было бы настоящей ложью. Я не чувствую необходимости объясняться дальше. Так мы делаем это или нет? Они пристально смотрели друг на друга. Наконец заговорил Альфард: — Если ты утаишь свою правду, я утаю свою, — наконец тихо произнес он. Гермиона сжала кулаки, чтобы снять напряжение. — Так это отчасти из-за твоих чувств, — заключила она горячо, ее щеки снова вспыхнули. — Я не понимаю, почему ты воображаешь, что действительно влюблен в меня. Я вообще не думаю, что это из-за меня. Я думаю, что это касается тебя, — тебя и Риддла. И, честно говоря, твоя неуверенность изматывает. Ты замечательный человек, Альфард. Вы действительно умны, красивы, богаты, и у вас больше денег, чем я когда-либо мечтала иметь. Если мы собираемся сделать это, вам нужно преодолеть свой комплекс неполноценности. — Ты не считаешь меня великим. Ты считаешь, что Риддл Великий, — с горечью сказал он. — Ой! Гермиона не раздумывая дала ему пощечину и отдернула руку, чувствуя смесь смущения и гордости. — Ты это заслужил. Мы оба знаем, во что превратится Риддл, и мне противно, что ты вообще можешь высказать такую мысль вслух, особенно мне. Альфард выглядел потрясенным, его карие глаза расширились, когда он посмотрел на нее. Она вызывающе смотрела на него в ответ, почти вызывая его взглядом на безумие. Гермиона ожидала, что он будет дуться, кричать, убегать, но она не ожидала, что он будет ухмыляться, прижимая руку к щеке, когда он смотрел на нее. — Подожди минутку. Значит, ты действительно считаешь меня красивым? — нахально спросил он. Гермиона закатила глаза. Внезапно ужасное, отвратительное напряжение между ними исчезло. — Я так и знал. Ты не могла оторвать глаз от моего тела, когда я показывал тебе свои татуировки. — Может быть, потому, что ты указывал на что-то прямо на своем теле? — Язвительно спросила Гермиона. Они оба расхохотались. Казалось, между ними словно очистился воздух. — На самом деле, Альфард, я думаю, что для тебя все изменилось бы, если бы ты смог преодолеть всю свою неуверенность. Ты играешь важную роль в этом плане, — я имею в виду, что ты даже придумал его, это впечатляет, — и ты видел, как Сириус смотрит на тебя в будущем. — Да, я всегда знал, что буду самым крутым в семье Блэков, — согласился Альфард без тени смирения или скромности. — Жаль, что ему пришлось полностью копировать меня. Гермиона игриво шлепнула его, и с молниеносной реакцией Альфард поймал ее руку в свою, ухмыляясь ей. Говоря это, он не отпускал ее руки. — Ладно, может быть, я и не безумно влюблен в тебя, но признаю, что все еще хочу трахнуть тебя до потери сознания. Гермиона густо покраснела, даже когда посмотрела на него. — Но главная причина, по которой я хочу этого, заключается в том, что я… — он сделал паузу, его ухмылка растаяла, когда он стал серьезным, — я хочу остановить его. По личным и моральным соображениям. — Он положил ее пальцы на свою руку. У Гермионы сильно забилось сердце. — Так ты выйдешь за меня замуж и станешь первой — и, вероятно, последней — грязнокровкой в семейном древе Блэков? Его дерзкое использование такого грязного слова заставило ее хихикнуть вместе с ним. — Как я могу отказаться от такого предложения? — сухо спросила она. Губы Альфарда дрогнули, и он медленно надел древнее кольцо на ее безымянный палец. — Добро пожаловать в семью Блэков, Гермиона, — сказал он низким злым голосом. — Он добавил еще более саркастически: — Нечистота крови навек, дорогая. *** "Дорогой Сигнус, Твой брат наконец-то вернулся вчера вечером. Как обычно, он был слишком самоуверен, чтобы вернуться с поджатым хвостом, но разве это не то, что мы любим в Альфарде? Должна признаться, я была очень недовольна им, пока он не объявил, что собирается получить работу в Министерстве (ну, если оставить в стороне политику, то твой отец там преуспел, так что тут нечего стыдиться) и жениться на девушке. Довольно забавно, но я уже встречала ее, и это самое удивительное. Возможно, ты ее знаешь. Ее зовут Гермиона Макмиллан — чистокровка, естественно — и, по — видимому, у нее были самые высокие оценки за ее год в Хогвартсе. Я познакомилась с ней этой зимой в Париже, когда молодой Том Риддл познакомил меня с ней. Альфард, по-видимому, украл ее сердце у Тома и сбил его с ног. Последние несколько месяцев он говорил мне, что пытался завоевать ее расположение. Ее семья из Америки, и, по словам Элфи, они просто возмущены тем, что она отказывается от своей помолвки по рождению, чтобы выйти замуж за Альфарда, несмотря на его чистую кровь и многие привлекательные качества. Мы уже решили, что они поженятся осенью, поскольку свадебные торжества в Вальбурге займут этим летом так много времени. Они заходили вчера. Несмотря на то, что она Гриффиндорка, она мне нравится. Ее платья были от одного парижского дизайнера, который мне очень нравится, а это говорит о том, что у нее превосходный вкус. Они переезжают в поместье неподалеку от Малфой Мэнора, — естественно, ты точно знаешь, о котором я говорю, — и сегодня они готовятся к переезду. Обязательно Поздравь своего брата, Сигнус. Мы все знали, что рано или поздно он вернется, но я никогда бы не подумала, что это будет на таких прекрасных условиях. — Мама". Сигнус читал и перечитывал письмо по меньшей мере раз десять, хотя его глаза отказывались воспринимать изящный колючий почерк, который был хорошо знаком его матери. — Все в порядке, Блэк? — Усмехнулся Эйвери с другого конца Слизеринского стола. Сигнус побледнел и невольно перевел взгляд на Темного Лорда. Он, конечно же, не пропустил этого движения и наклонился ближе. — Что случилось, Блэк? Мамочка урезает тебе содержание? — Добавил Лестрейндж. Сигнус проигнорировал их и сглотнул. Он не мог скрывать это вечно, в конце концов родители Эйвери и Лестрейнджа так или иначе сообщат им о предстоящей свадьбе Альфарда и грязнокровки. А это означало бы, что Лорд узнает, и тогда он поймет, что Сигнус скрывал это от него все это время. Когда его глаза встретились с глазами Волан-де-Морта, он вздрогнул. Его темные глаза всегда давали ему странное ощущение, что он может читать его мысли. — В-вы должны прочитать это, м — милорд, — тихо пробормотал он, протягивая Лорду пергамент и прерывая зрительный контакт. Длинные, изящные пальцы Волан-де-Морта схватили пергамент, и он нетерпеливо выхватил его у Сигнуса, быстро просматривая. Сигнус не упустил из виду, как его вторая рука сжала волшебную палочку в зловещем кулаке так крепко, что костяшки побелели от того небольшого количества краски, которое было в них. — Как забавно. Похоже, Альфард все-таки растет, — сказал Редлл угрожающе мягким голосом. — Встречаемся сегодня вечером на том же месте, что и обычно. В полночь. Лорд вышел из Большого зала, не притронувшись к еде, оставив мальчиков испуганно переглядываться. Письмо от Ирмы лежало на столе раскрытое, немного помятое. Запинаясь, Малфой потянулся к нему первым, к большому всеобщему удивлению. — Я увидел на нем свое имя, — объяснил он, читая письмо. — О, нет. — О, нет, это верно, — коротко ответил Сигнус. — Что происходит? — Спросил Эйвери. — Старший брат Сига женится на девушке Макмиллан, — мрачно сказал Малфой. На лицах Эйвери и Лестрейнджа отразился страх. — Ему это не понравилось. — Не думаю, — согласился Лестрейндж, содрогнувшись. Так или иначе, у Сигнуса сложилось впечатление, что именно ему предстоит принять на себя главный удар ярости Волан-де-Морта. Он боялся этой встречи сегодня больше, чем когда-либо в своей жизни. Впервые в жизни он пожелал, чтобы его занятия никогда не заканчивались. Даже зелья, его худший предмет, казалось, пролетели мимо. Стрелки на многих часах в Хогвартсе — он никогда не думал, что их так много! — казалось, совсем невежливо ускорились. Сигнус подумал было бежать, но это было бесполезно. Часть его знала, что куда бы он ни пошел, Волан-де-Морт найдет его. И тогда наказание будет еще хуже. Приближалась полночь, и Сигнус старался делать вид, что он не собирается быть распятым на кресте в дюйме от своей жизни. Он пытался надеяться, что Волан-де-Морт найдет способ выместить свой гнев на Альфарде или грязнокровке. В глубине души он знал, что, хотя они могут быть наказаны позже, сейчас Волан-де-Морт будет использовать своих последователей как выход. Так было с тех пор, как грязнокровка сбежал со своим старшим братом. Волан-де-Морт никогда не отличался умеренностью, но теперь Сигнус и остальные привыкли, что наказание и боль всегда за поворотом. Казалось, каждая мелочь приводила его в ярость. Тем не менее, для остального мира Волан-де-Морт приобрел еще больше тайн, поэтому Сигнус не мог избавиться от своего восхищения старшим мальчиком. Редлл вытаскивал его из неприятностей каждый раз, когда кто-то из других префектов хотел наказать его. Он добился того, что преподаватели проявили к нему снисходительность, когда его оценки упали на поразительно близкую к провалу отметку. Он не мог избавить свою жизнь от Волан-де-Морта, потому что просто не хотел. Но это не изменило страха, который душил его, когда он пробирался сквозь теплый вечерний воздух к запретному лесу. Том уже ждал их. Как, во имя Мерлина, ему всегда удавалось так быстро туда добраться? Он расхаживал по их обычной поляне, окутанной большей частью мраком. Когда он остановился и повернулся к группе молодых людей, лунный свет осветил его ангельские черты, и на мгновение Сигнус забыл о своем страхе, когда его благоговение перед Лордом взяло верх. «Хотел бы я выглядеть хоть наполовину таким же крутым», — с горечью подумал Сигнус. — Рыцари, — бодро приветствовал их Том. Остальные расположились вокруг Тома, когда он обратился к ним. — Милорд, —произнесли все они, низко кланяясь. — Милорд, если вам нужна именно эта девушка… — Замолчи, Эйвери, — резко сказал Волан-де-Морт, остановив его небрежным взмахом палочки. — Не будь таким глупым. Я ни в малейшей степени не желаю эту девушку. Конечно, мы должны поздравить молодоженов. В его мягком голосе была такая сладкая сладость, что Сигнус встревожился еще больше, чем от гнева. — П-поздравить, милорд? — В замешательстве пробормотал Малфой. — Но я думал… — Сегодня Блэк прислал мне сову, извиняясь за свое непослушание, — объяснил Волан-де-Морт, снова принимаясь расхаживать по поляне. Его черная мантия впечатляюще развевалась вокруг него при каждом малейшем движении. Он излучал силу, даже не пытаясь это сделать. — Естественно, я не был склонен прощать его без каких-либо доказательств его истинной преданности. Мы должны придумать какой-нибудь маленький тест для дорогого Альфарда. Лорд быстро повернулся к Сигнусу, его темные глаза смотрели на него холодно, как черный лед. — А ты что думаешь, Блэк? В конце концов, он же твой брат. Что было бы самым большим доказательством его преданности? — Не знаю,милорд, — пробормотал Сигнус, глядя вниз. Волан-де-Морт тихо рассмеялся. — Ну, тогда тебе придется придумать подходящий тест, Блэк. Его голос был подобен прохладному шелку. Сигнус постарался не вздрогнуть. — Да, милорд. — Казалось, он прошел через эту встречу без пыток, и он вздохнул с облегчением, когда они все повернулись и начали пробираться через лес. — О, Сигнус, чуть не забыл, — небрежно добавил Редлл. Сигнус повернулся как раз вовремя, чтобы огонь и лед проклятия Круциатуса обрушились на него со всей силы. Когда он издал сдавленный нечеловеческий крик боли, Сигнус задумался о своей растущей ненависти к брату. Пока его конечности дергались и дергались в агонии от ощущения того, что волокна его тела постоянно разрываются на части, Сигнус решил, что в следующий раз он не упустит шанса убить Альфарда раз и навсегда. Сколько бы раз он ни произносил проклятие Круциатуса, беспричинный гнев Тома не утихал. Ужасные вопли Сигнуса разнеслись над лесом и дальше, но это не принесло удовлетворения. Том прикидывал, как бы стереть выражение облегчения с лиц других мужчин и наложить на них проклятие, но что толку? Он снял проклятие и, не говоря ни слова, пронесся мимо других мужчин обратно в замок. Что избавит его от этого гнева, от этой ярости? Колючий почерк Ирмы Блэк, казалось, кровоточил перед его мысленным взором. — «Альфард, очевидно, украл ее сердце у Тома и сбил его с ног». Раньше это никогда не причиняло боли. *** — Снова вернулся, — поприветствовал Пагсли знакомое лицо Альфарда, когда тот украдкой вошел в тату-салон. — Это вызывает привыкание, не так ли, приятель? — Ты даже не представляешь, — сардонически заметил Альфард. — Что будет на этот раз? Альфард дерзко ухмыльнулся и сбросил с себя темно-зеленую мантию, обнажив худую жилистую грудь. — Вот здесь, над моим сердцем, — начал он, указывая на грудь. Эта татуировка была самой простой из тех, что делал Альфард. Когда чуть позже Пагсли отступил назад, чтобы полюбоваться своей работой, он улыбнулся вместе с Альфардом. Изящным почерком поперек сердца молодого человека было начертано «toujours impur». (Всегда нечистый)