Не смотри

Там, за дверью, была не тьма, а горячий слепящий свет, который обнял Сережу, сжал, словно в тисках, и швырнул в яркий летний день. В день, пропитанный едким ужасом и бесконечной дрожью, как Сережа ни пытался крепиться и делать вид, что ему плевать. Сержа в этом дне не было, и хорошо, что не было. Сережа был рад, что он не рядом, сам не понимая почему. Рад, что он всего этого не увидит. И что рядом стоять не будет. И не умрет. В том, что сам он умрет уже очень скоро, Сережа был уверен, даже до конца не осознавая, где он находится и почему. В уши назойливой мухой ввинчивался Мишин шепот, который никак не унимался и разрывал все изнутри в кровь, в огромную вину за то, что не вышло, за то, что и Миша сейчас умрет. Миша молился, только это все было бесполезно. А потом Сережа почувствовал, как жесткая веревка обнимает его шею, и удушливый запах мешковины на своем лице. Хотелось взглянуть в последний раз на Мишу, на солнце, на жизнь, но вместо этого земля ушла из-под ног и горло разорвалось болью, и Сережа падал и падал бесконечно долго в слепящий горячий свет, который нельзя было вдохнуть, как он ни старался. Потому что мертвые не дышат и не плачут, так что Сережа очень скоро перестал чувствовать обжигающие слезы детской почти обиды на своих щеках. Обиды на то, что с ними вот так, окончательно и жестоко. И потом Сережа и вовсе исчез, проглоченный этим светом безвозвратно. Сережа резко открыл глаза, в другой день, тоже яркий, и этот другой день удушающе пах розами и тревогой. Сережа дышал, судорожно, как выброшенная на берег рыба, никак не мог надышаться, насытиться этим воздухом, таким невозможно сладким, и руки сами собой тянулись к шее, чтобы нащупать на ней уродливо вспухший рубец от веревки. Но рубца не было. В сознание медленно просачивались воспоминания, он знал, почему так пахло: эти розы он украл ночью в чужом саду для Сержа, ругая себя за глупость и одновременно обмирая от радости, потому что чувства так его распирали, что хотелось сделать нечто совсем безумное, такое, от чего Серж точно растеряется и даже браниться не сможет. И как потом с этими розами влез в его окно, будто Серж девица, а он влюбленный идиот. Но влюбленным идиотом Сережа себя чувствовал почти все время, а еще помнил свою радость от того, что в глазах Сержа он увидел восторг, вспыхнувший искрами. И сам его тоже почувствовал всем собой. И как потом они пили вино и целовались до ноющих губ тоже помнил, и как уснули в одной постели, впервые, кажется, хотя оба об этом давно мечтали. Мечтали и так же настойчиво делали вид, что им нравится скрываться и говорить всем, что они просто друзья. Сережа уснул, и снилось ему что-то хорошее, он не помнил что. Но, кажется, они с Сержем были очень счастливы там, во сне. Такое с ним и прежде бывало — сны, в которых успеваешь за краткий миг прожить целую жизнь, даже будто бы помнишь о себе целые годы и становишься кем-то другим, а настоящего себя забываешь безвозвратно. И в этот раз, кажется, было так же, но в памяти остались только смутные обрывки ощущений, зато виселицу, Мишины отчаянные молитвы, свой запредельный ужас и свою обиду Сережа помнил слишком хорошо и хотел бы забыть, да не выходило. Все потому, что в нем поселилась твердая и безжалостная уверенность, что это был не сон, что какая-то сила, Сереже неведомая и непонятная, позволила ему взглянуть туда, куда людям глядеть не положено. И сила эта была не злая и не добрая, равнодушная к Сережиным страданиям и судьбе, растаявшая без следа после того, как Сережа увидел то, что видеть был не должен. И теперь остальное — его забота и его печаль, как он распорядится увиденным. Мысли эти пронеслись в Сережиной голове, будто яркая вспышка, а когда в глазах перестало мутиться, он увидел Сержа и почувствовал, что тот его держит, очень крепко, и лицо у него такое, точно он Сережу уже похоронил, бледное и усталое. - Серж, я сон видел, ужасный. Я теперь понимаю, что ты был прав. Во всем прав, и когда говорил, что еще не время, и когда отговаривал во все это ввязываться. Я там умер, в этом сне, — собственный голос кажется Сереже тихим и жалким. — Умирать очень страшно. Дальше Серж не дает ему говорить, целует с таким жаром, словно Сережа и правда покойник, вернувшийся с того света, и от этого жара отступают и липкий ужас, и могильный холод, и даже вопросы забываются о том, почему на Серже застегнутый под самое горло мундир, а на дворе почти сумерки. О ведьме Серж узнал случайно, поздним вечером проходя мимо караульных и услышав обрывок беседы. Серж всегда считал себя удачливым и был уверен, что и здесь судьба ему помогает, иначе бы просто прошел мимо. Или если бы не был таким усталым, если бы не изводил себя целыми днями страхом и беспочвенными предчувствиями, которые казались единственной правдой, а то, как они с Сережей счастливы, будто мальчишки, настолько зыбко и непрочно, что может рассыпаться от любого случайно сказанного слова. Нужно было наслаждаться этим зыбким счастьем, пока они еще могут, но Серж упрямо говорил слова, жестокие и честные — о том, что они не готовы, что нужно подождать и лучше подготовиться, а может, и вовсе прекратить. Серж сам себя стыдился за них — ведь ведет себя как влюбленный дурак, получивший свое личное счастье и забывший тут же и о долге, и об общем благе, и о благородных целях. Ничего ему не хотелось, только увезти Сережу подальше, вцепиться в него и не отпускать. А Сережа только смеялся в ответ, говорил, что все у них выйдет непременно, и, может, тогда ничего не будет стоять между ними, и редкие сплетники перестанут шептаться, что он спутался с князем Трубецким из-за денег и положения, потому что не станет никаких таких положений, которые смогут их разделить. Но Серж чувствовал — не будет этого, ничего не будет, только погибель и одиночество, но продолжал делать то, что должно, не мог же он увезти Сережу силой. И мыслями изводить себя продолжал, уже отчаявшись найти хоть какой-то выход, не рассорившись при этом с Сережей в пух и прах. - Брат мой, Ванька, как этого проходимца встретил, словно ума лишился, тот ему пообещал, если Ванька ему денег ссудит, вернет с такими процентами, что он безбедно до старости будет жить, и еще внукам останется. И Ванька как помешался, словно заколдовали его, и он как теленок стал, послушный и готовый делать все, что попросят. Вот тогда я к ведьме и пошел — мочи не было смотреть на жену его и на детей, у него дочка подрастает, замуж уж скоро, а Ванька свихнулся и хочет всех по миру пустить. - А ведьма что? — голос второго караульного нетерпеливо дрогнул - А ведьма дала мне склянку и велела ему в питье подлить, дескать, он когда уснет, увидит, чем все это закончится, а дальше уж как сам решит. Я все так и сделал, а наутро Ванька прибежал, глаза дикие, видел, говорит, как остались они без гроша и дочка его, Марьюшка, собой в борделе торговала, чтобы братьям и матери на корку хлеба заработать. - Врешь ты, Степка, не бывает такого. - Вот те крест, сам бы в жизни не поверил… - Как ее найти? Где эта ведьма живет? — глухо спросил Серж, выходя из тени на дрожащий свет фонаря и, кажется, до смерти напугав караульных. Он и сам не мог поверить, что задал этот вопрос и что блуждал по портовым трущобам в поисках хлипкой хибары, таящейся в тени доков. Даже когда вошел и поморщился от едкого запаха ладана, которым накурено было так, что глаза слезились, — не верил. - Ну здравствуй, князь, — старуха ухмыльнулась, словно бы давно его ждала. Из-за уродливого шрама, пересекающего ее щеку, лицо неприятно искривилось и ухмылка стала похожа на оскал. — Чем же я заслужила такую честь? Барышня тебе отказала? Али в карты проигрался? Серж почему-то был уверен, что ведьме прекрасно известно, зачем он здесь. Ее взгляд, внимательный и цепкий, словно насквозь прожигал, заставляя чувствовать себя беззащитным. - Хочу будущее увидеть, — холодно отрезал Серж, разгоняя охвативший его морок. - На что же там смотреть, князь? Я тебе и за так скажу — будешь ты жить долго, только не сказать чтобы счастливо, — ведьма засмеялась неприятным каркающим смехом. - Мне нужно, чтобы другой человек увидел, что его ждет, — наконец решился Серж, терять, кажется, ему было уже нечего. — Мне сказали, что ты можешь, что у тебя есть средство. - Средство-то есть, только чем ты за него заплатить готов? Ведьма лишь покачала головой, когда Серж зашуршал ассигнациями. Он и сам чувствовал, что не такой платы она ждет, что за такую услугу надобно заплатить чем-то очень дорогим и очень важным. И рука Сержа словно сама собой потянулась к вороту и сжала крестик, еще при крещении полученный. И, глядя на то, как искривляется в ухмылке ведьмин рот, Серж снял его к себя и бросил перед ней. - Сгодится, — едва слышно шепнула она и, порывшись в бесконечных слоях бесформенного тряпья, служившего ей одеждой, протянула Сержу пузырек с мутной жидкостью. - Только подумай, князь. Крепко подумай. Тому, за кого просишь, это будет как испытание, потому что за так ничего не дается, даже если ты со мной расплатился. И сон ему сперва покажут, хороший сон, про счастье, такое, о котором он мечтает. Он, может, и не захочет смотреть на правду. А коли не захочет, то так и будет спать, а на третьи сутки отойдет. Хотя, может, ему и лучше будет, вот так умереть, — ведьма говорила так, будто сама уже видит это будущее, и нет в нем ничего счастливого, ни для Сержа, ни для Сережи. Серж думал, мучительно долго, клял себя за трусость, но никак не мог заставить себя решиться. Не потому, что не верил в Сережу, а потому, что неправильно это было, не по-божески, даже загадал, что если они с Сережей сегодня увидятся, то он точно все сделает, как ведьма сказала, подмешает ему в вино содержимое пузырька, и будь что будет. И загадал, вопреки здравому смыслу, потому что не могло этого случиться. Не собирались они видеться в тот день, и спать Серж ложился, укоряя себя за глупость. Но только именно в ту ночь Сережа и решил совершить очередное безумство — забрался в его окно с охапкой роз, бордовых, почти черных, тут же заполнивших всю спальню одуряющим запахом. И был Сережа при этом таким счастливым, влюбленным и будто не верящим, что на такое решился, что Серж его порывисто обнял и прижался всем телом, вместо того, чтобы начать браниться и на дуэль вызвать за такие фамильярности, точно он не князь Трубецкой, а девица на выданье. Судьба сама распорядилась, так Серж думал, подмешивая ведьмино снадобье в вино и глядя с тревогой, как Сережа лихо, в два глотка, опустошает бокал и смеется. Страшнее стало, только когда он уснул, потому что Сережа во сне улыбался и выглядел таким безмятежно счастливым, каким Серж его прежде никогда не видел. Серж не мог уснуть, бродил из угла в угол, словно дикий зверь в клетке, до тех пор, пока свечи не догорели и на небе не заалело, а Сережа все не просыпался, хотя сам о себе часто рассказывал, что беспокойный и что вскакивает, едва рассветет. Но время шло, а он все спал, а Серж не находил себе места: то снова бродил из угла в угол, то тряс его, наплевав на колдовство, но это тоже не помогало, Сережа не просыпался. В конце концов, когда день уже близился к вечеру, Серж уселся рядом на постель, сжал его руку и шептал, кажется, бесконечно одной сплошной скороговоркой: - Посмотри, Сережа, пожалуйста, посмотри. Серж не знал, сколько времени прошло до того момента, когда Сережа вскинулся на постели, открыл глаза и задышал так часто и прерывисто, словно его душили. Ничего, кажется, не имело больше значения, кроме его распахнутых глаз, Серж даже знать не хотел, что Сережа там увидел, но все равно услышал, как Сережа шепчет, что умер. - Ты не умрешь, слышишь? Я придумаю, что делать. Притворимся, что повздорили, подеремся, прямо перед Шварцем, и нас накажут — сошлют куда-нибудь в глушь, и ничего не будет. Слышишь меня? Мне плевать на других, я тебя так люблю, что все сделаю, лишь бы ты был со мной всегда, — Серж шептал что-то еще, прижимая Сережу к себе и неловко целуя, а тот в ответ только послушно кивал, не в силах вымолвить ни слова, и целовал Сержа так, что у него сердце и останавливалось. И пусть он поступил неправильно, пошел против судьбы, и креста на нем теперь нет, и, может, сам господь теперь его оставил и дальше одна дорога — в ад. Сержу было все равно, он знал, что сделает как задумал и что Сережа теперь на все согласится. А остальное не важно. И пусть ад, лишь бы сейчас все сложилось так, как ему хочется, потому что, если нет, ад начнется уже при жизни, ведь не будет ему без Сережи ни жизни, ни покоя, ни счастья. Сережа вдруг успокоился и улыбнулся Сержу своей безмятежной улыбкой, за которую его так все любили, и Серж понял, отчетливо и безвозвратно, что не только крест готов отдать, но и душу свою, лишь бы Сережа и дальше вот так улыбался, ему одному.