Чужая правда

— Сколько ты уже не спал? — вместо приветствия просто спрашиваю я, когда Богдан снова появляется, три дня спустя после нашего знакомства. Выглядит он крайне помятым и уставшим. Под покрасневшими глазами глубокие тени. Щетина совершенно не портит моего психолога, разве что старит немного. Костюм чистый, но явно вчерашний — значит, дома он не появлялся. Характерные складки на одежде говорят о том, в какой позе провел большую часть ночи — сидя за столом. Мне не нужен ответ, но надо же с чего-то начать разговор. — Не знаю, — Бодя бросает потрепанную картонную папку на стол передо мной, и по пустой столовой прокатывается эхо от хлопка. Ни одного пациента. Ни одного санитара. Не знаю, что Богдан сделал, чтобы Димка организовал это, но мне, как минимум, любопытно. — Что было написано на паркете? — осведомляюсь без интереса, морщась от громкого скрежета металлических ножек стула по кафельному полу. — Почему ты решил, что там была надпись? — Бодя уже привычно садится на стул верхом, скрещивая руки на спинке, и несколько секунд пристально смотрит в глаза. — Ну, как же, — пожимаю плечами, улыбаюсь и не разрываю зрительного контакта. — Все в лучших традициях дерьмовых ужастиков: труп, кровь, багровая смазанная надпись на изгаженном полу — канон. Скучно. Не хватает только кровавых детишек и морозной свежести, от которой стекла покрываются инеем. — А врачи говорят, тебе всего этого хватает, — вроде равнодушно произносит мой психолог. — Разве нет? — склоняет голову набок, но ответа не ждет. — Тебе снятся кошмары, Никита, или ты видишь их наяву? Надписи, иней… Кровавых детишек, быть может? — Думается мне теперь, из нас двоих, ты нездоров на голову, а никак не я, — тяну, вполне осознанно копируя его позу, насколько это возможно. — Откуда такие предположения, психолог?.. Мне просто снятся кошмары. Я не могу вспомнить, о чем они, когда просыпаюсь, но абсолютно точно уверен, что там нет ни надписей, ни инея, ни детишек. К последним вообще равнодушен. С чего бы они мне снились?.. — Ну, надписи же снятся, — пожимает плечами Бодя. — И о чем они. Что там? — Перестань, — болезненно морщась, отвожу взгляд; за окном шуршат листвой липы, и вода фонтана сверкает в лучах полуденного солнца. — Ты прекрасно знаешь, что я не сумасшедший и Вовку не убивал. И никакие мерещащиеся надписи не описывали мне кровавую расправу над ним. Закрыли тему. Если ты пришел, чтобы поговорить об этом — проваливай. — Нет, — тяжело выдыхает Богдан, на миг прикрыв глаза. — Я пришел с другой целью. В палате сумка с твоими вещами, одеколоном, книгами и канцелярскими принадлежностями. Я подумал, тебе пригодится это. Не очень-то удобно разгуливать по больнице босиком и в сорочке. — Был у меня дома? — криво усмехаясь, скептически изгибаю бровь. — Как ты этого добился и в чем подвох, Бодя? — Ты не хочешь знать, как я этого добился, — странно улыбается он, опуская взгляд всего на мгновение, и тут же становится серьезным. — А подвох в папке, — я к ней незамедлительно тянусь, но замираю, так и не коснувшись — Богдан перехватывает руку, кольцом смыкая пальцы на запястье. — Я знаю, что тебе любопытно, — говорит, не ослабляя хватки. — Но ты не дотронешься до нее, пока не расскажешь мне, почему решил, что на полу были именно надписи. — Я не решил, — отзываюсь ровно, все-таки высвобождая руку. — Я просто предположил, коллега. — Твои предположения неверны, — качает головой он, пододвигая папку ко мне; картон с шорохом скользит по вытертому пластику столешницы. — Открывай, и взгляни на фотографии с места преступления. — Ты у кого-то отсосал, или они действительно возлагают на тебя все надежды? — не без ехидства интересуюсь я, глядя на него с долей скепсиса. — Перестань пиявить, Никита, — болезненно морщится Бодя. — Лучше взгляни и, если сможешь, скажи, что бы это могло быть. Вздыхаю, медленно открываю папку и без интереса перебираю фотографии. Учиненный бардак, тело Вовки, книги на столе, брызги крови на оконном стекле — неинтересно. Лицо ничего не выражает. Внутри тоже пусто и ровно — ни единой эмоции. Взгляд цепляется за фото изгаженного пола и застывает — как примерзает. Кровавые следы. Действительно две пары. Вовкины туфли и мои кроссовки — тут без вопросов. Но рисунок на паркете… Мне последние три ночи снился этот рисунок на паркете. Узор из ломанных и перекрещивающихся линий. Нечеткий, смазанный, но напоминающий чертеж. — Это план, — не задумываясь, говорю я, теперь имея возможность видеть его полностью, а не огрызками. — План? — хмурится Богдан непонимающе. — Но план чего? — Не знаю, — качаю головой, убирая фотографии обратно и закрывая папку. — Это план… Черт его знает. Это может быть все, что угодно: строение, катакомбы, тоннели канализации — абсолютно все. — Тот, кто рисовал это, был в медицинских перчатках, — сообщает мой гость подчеркнуто спокойно. — Нет узоров папиллярных линий. Нет отпечатков, даже частичных и смазанных. — Вы где-то обнаружили тальк? — вопросительно изгибаю бровь я, поражаясь тупости человеческой, и очень стараюсь не улыбнуться, но рожа Богдана остается кирпичом. — Необязательно тальк, — качает головой мой психолог, и выглядит весьма осуждающе. — Перчатки могли быть неопудренными. Куда ты девал их, Никита? — Ты снова за свое? — тяжело вздыхаю я — утомляет он меня. — Бодь, ты несерьезный. Определись хотя бы для себя: или я убийца, или нет — и уж потом на мозги капай. — Какой-то частью сознания я хочу, очень хочу верить, что это не ты, — с явной неохотой признается он, — но другая… — Петрович слишком сильно на тебя влияет, — не позволяю ему закончить, иначе эта херня еще на полчаса растянется. — Избавься от этого влияния, — говорю холодно. — Он глупый, ограниченный, обозленный, уставший от жизни, скучный мент на грани развода. Он не хочет расследовать это дело. Он хочет его закрыть. Продолжишь слушать Петровича — к тридцати пяти будешь как он. Ты действительно хочешь этого? — делаю акцент на последнем слове и выжидательно смотрю на него. — Нет, — тяжело вздыхая, качает головой Бодя. — Боже, нет, — растирает лицо ладонями и выглядит так, словно вот-вот свалится прямо здесь от недосыпа. — Давай выйдем во двор. Мне не нравится в этой клинике. — Дима разрешил прогулки? — с немалой долей скепсиса вопрошаю я. — Только в моем сопровождении, — виновато отзывается Богдан. — Ты делаешь мне шикарные подарки, коллега, — хмыкаю и не могу не ухмыльнуться. — Чем я заслужил это? — Я подумал, что у тебя скоро поедет крыша от сидения в четырех стенах, — ведет плечом мой психолог и в глаза не смотрит. — Многие здесь думают, что крыша у меня поехала давно, — дразнить его — потрясающе. — Собственно, потому и сижу я в четырех стенах. И, если честно, не понимаю, почему ты думаешь, что крышу мою еще можно остановить… — Потому что рассуждаешь ты не как псих, — устало делится наблюдениями Бодя. — Мне все равно, что говорит Дмитрий Александрович и прочие… — он прикусывает губу и опускает взгляд, принимаясь с показным интересом изучать столешницу. — Они. Я-то знаю, что ты нормальный. — «Нормальность» — понятие растяжимое, — криво усмехаюсь я. — Ты читал заключение? Что они пишут? Что-то интересное? — Это же все неправда, да? — сейчас он не выглядит как доктор, не выглядит как психолог; он — потерянный мальчишка, и мне его почти жаль. — Ты же им врешь. Ты как-то… — задумывается ненадолго, видимо, слово силясь подобрать. — Ты как-то сыграл это, имитировал. Ты убедил их всех. — И зачем мне это? — хмыкаю, непонимающе уставившись на него. — Тут вся суть в том, чтобы доказать, что я нормальный, а не наоборот. Так зачем мне лицедействовать, изображая психа? Я несилен в этом. — Чтобы тебя признали невменяемым, — совсем виновато отзывается Богдан, понурив плечи. — Я уже сам не знаю, где правда, а где — ложь. — И ты мне в этом признаешься? — криво усмехнувшись, шумно выдыхаю, проглотив смешок. — Очень непрофессионально, Бодя. — Я просто признаю поражение, — пожимает плечами он. — Ты, если захочешь, обведешь вокруг пальца кого угодно. Ты без труда любого заставишь поверить в то, что тебе нужно, потому что легко читаешь всех. Ты лучший психолог, чем я. — Я терапевт, Богдан, — невесело усмехаясь, качаю головой. — Не психолог. И лесть тебе не поможет втереться в доверие. — Я не пытаюсь втереться в доверие, — спешит заверить он, глядя мне в глаза. — Я пытаюсь понять. Хотя бы просто понять, что с тобой происходит. Эти все галлюцинации, бред, сны — это же все неправда, так?.. — в его голосе столько надежды, что мне делается тошно. — Не так, — на осколки. — Что будет, психолог, если я тебе скажу, что все это — правда? Если скажу, что не могу отличить сон от реальности? Если скажу, что мне снится ваше место преступления? Снится мертвый Вовка, кровь, иней — все, как ты и говорил. И снится кто-то третий — может, кровавый детеныш какой-то — я не знаю. И это все так реально, что холодом обжигает кожу и стягивает от подсыхающей крови. Что, уже неинтересно? — я не повышаю голос, только улыбаюсь и не могу отказать себе в удовольствии съязвить слегка. — Такой же псих, как все? — Особенный, — очень спокойно и тихо отзывается Бодя, качая головой. — И мне интересно, Ник. Пойдем, прогуляемся в саду, и ты расскажешь мне, что видишь во снах. — А ты будешь сопоставлять, прикидывать, и думать о зрительной памяти? — презрительная усмешка кривит губы. — Даже если тебе интересно, то это неинтересно мне. Идиотизма окружающих врачей хватает с лихвой, я не хочу топиться еще и в идиотизме приходящего. Ты в моих глазах до недавних пор был не таким уж придурком. Пусть так и остается. — Я буду держать свои выводы при себе, — обещает Богдан, глядя на меня все с той же отвратительной надеждой. — Обещаю. — Нет, — качаю головой я. — Ты забавный. С тобой почти интересно играть. Но больше не приходи. Я душевнобольной. Меня нельзя беспокоить. Уверен, Дима сообщил тебе об этом. Вот и послушай старшего коллегу — не беспокой. Нечего напрасно тратить время. Доверия у меня не вызывает никто из вас, и, если Петрович думает, что ты — исключение, вынужден разочаровать: он глубоко заблуждается. Вы для меня все одинаковые. Все как под копирку. Все скучные, стоит только приглядеться и чуть лучше узнать. Я не сообщу тебе ничего нового, потому что уже сообщил им все, что мог, и больше сообщать нечего. Лучше вернись домой и поспи. Уходи. — Хорошо, — покладисто соглашается Бодя, даже из-за стола встает. — Я уйду, Ник. Но завтра вернусь. А потом послезавтра, а потом еще, еще, и еще. Сколько потребуется. Я буду ходить сюда, как к себе на работу. Но не потому, что так оно и есть на самом деле. Я буду ходить сюда, потому что ты мой единственный пациент. Единственный, с которым мне интересно говорить. — А если я не буду говорить с тобой? — не могу не съехидничать. — Тогда будем вместе молчать, — пожимает плечами мой доктор. — День, два, неделю, месяц — сколько потребуется. И рано или поздно ты заговоришь. Тебе надо говорить с кем-то, и пока, думаю, тебе кажется, что я для этого лучше всех подхожу. Я хочу увидеть, чем все это закончится, и не верю, что ты псих. А еще я очень упрямый и никогда не сдаюсь, Никита. Тебе придется с этим смириться. — Уходи, — коротко прошу я. И Богдан уходит. Смиренно уходит, не споря и не требуя — молча. А ночью мне снятся кошмары. Да это не кошмары даже. Это что-то на грани сна и яви. Что-то потустороннее, дышащее холодом и не имеющее никакого отношения к миру живых. Оно зовет и подбирается совсем близко, хватает за запястья липкими от крови пальцами, цепляется и не пускает. Оно смотрит остекленевшими мертвыми глазами и вертит в руках потрепанного плюшевого медведя в темных брызгах запекшейся крови. Я не боюсь этого чего-то, стоя в загаженном кабинете Володи над остывающим трупом. На самом деле, оно мне роднее всех на свете. Оно такое близкое и понятное, как никто из ныне живых. Оно и я — одно целое. И вот это действительно страшно. «Не игнорируй меня. Послушай» — шепчет оно. «Почему никто никогда не слышит меня?!» — кричит оно, срывая голос до хрипа. «Я же говорю! Я постоянно им говорю! Почему они не хотят слышать?! — орет оно, порывами ветра подбрасывая занавески до потолка, разбивая стекла в хлипких старых рамах, выбрасывая книжки с полок и швыряя в воздух кипы документов. — Почему?!» «Никита, — плачет навзрыд, шумно всхлипывая и шмыгая носом. — Никита, Ник, Ники… Я знаю, что ты слышишь меня. Что ты можешь слышать. Так послушай. Хоть ты послушай. И поверь. Почему они не верят мне?..» И я стою посреди кабинета, не понимая, где оно, потому что голос звучит отовсюду. Стою прямо по центру чертежа, не находя в себе сил пошевелиться. Разглядываю темные подсыхающие линии и не могу понять, что это. Но я знаю. Это очень просто. Ответ хранится в моем подсознании, на самой поверхности — протяни руки и, выдвинув ящик, перебери картотеку. Не получается. Не получается ни вспомнить, ни сконцентрироваться. Досадно. Получается только брать из воздуха висящие листки, безрезультатно пытаясь прочитать текст, и разглядывать брызги да пятна крови, силясь раскинуть мозгами насчет роста нападавшего и орудия убийства. Эти сны никогда не заканчиваются чем-то конкретным, но, подскочив от них на кровати, отдышавшись и сообразив, где все-таки нахожусь, я чувствую себя ужасно вымотанным. Мозг не отдыхает. Мне приходится жить на две реальности. Наутро снова приходит Богдан, застывает на пороге моей палаты и с полминуты просто молчит, разглядывая. Пытается сложить воедино образ взъерошенного психа в пижаме, выглядящего явно нездоровым на голову, и меня нынешнего, производящего впечатление вполне нормального человека. — Зачем пожаловал? — прерываю молчание я, убирая книгу на край подоконника, и Бодя будто в реальность возвращается, даже головой мотает. — Пойдем пройдемся, — предлагает он, не двигаясь с места. — Только куртку накинь. Там прохладно. Ночью шел дождь. — Я же просил тебя не приходить, — тяжело вздыхая, качаю головой. — А я буду, — упрямо заявляет Богдан, скрещивая руки на груди и подсознательно закрываясь. — Идем гулять вокруг больницы. Там сирень и черемуха расцвела. Над прудом внизу стрекозы летают. Тебе понравится. — Лады, я пойду, — соглашаюсь, подумав секунды три. — Если расскажешь, почему снова не спал. — С чего?.. — начинает Бодя, но я с улыбкой прерываю его: — На тебе вчерашний костюм, ты еще бледнее, чем обычно, и тебе не мешало бы побриться, — пожимаю плечами, улыбаясь уголками губ. — Ты снова не ночевал дома, Богдан. Что-то произошло? — Да, — на выдохе отзывается он, на миг прикрывая глаза. — Нет. Идем на улицу. Я принес тебе бронзовый «Честер» и информацию для размышления. — Димка сказал, что именно я курю, — усмехаюсь и, сползши с кровати, подхватываю куртку со спинки стула. — Ну, пойдем, коллега, покурим. — Что он еще рассказал тебе обо мне? — поглубже вдохнув прохладный утренний воздух, напитанный запахами сирени и разнотравья, осведомляюсь я, стоя на крыльце и глядя вдаль — на озерцо в низине, окруженное десятком ярко зеленеющих березок. — Ничего особенного, — Богдан протягивает мне пачку сигарет и зажигалку. — Сказал, что теперь у тебя вообще никого нет. Что у тебя никого не бывает. Почему? — Потому что так проще, — пожимаю плечами я, прикуриваю и с удовольствием затягиваюсь. — Одному всегда проще, — выдохнув дым, какое-то время молча смотрю в низкое, затянутое тучами небо, невесело улыбаясь. — Отношения утомляют. Станешь старше — поймешь. Чтобы потрахаться, найти кого-то несложно. А если так хочется, чтобы дома кто-то ждал, то, по-моему, проще завести рыбок. Они всегда на месте, не плюются своим идиотизмом, не повышают на тебя голос, и не скажут однажды утром, что уходят к любовнику, потому что ты — бесчувственная скотина, у которой никогда нет на них времени. Но ты ведь на самом деле не об этом хотел поговорить, — улыбаюсь, спустившись по ступенькам, и смотрю на него снизу вверх. — Произошло что-то серьезное. Я восхищаюсь твоим самоконтролем. По тебе почти незаметно. — Ты просто… — Бодя шумно выдыхает, на секунду возводит взгляд к низкому небу и совершенно по-детски фыркает — забавный. — Я иной раз не понимаю, когда ты серьезно, а когда с сарказмом. — Не переводи стрелки, — прошу негромко, стряхиваю пепел и в две затяжки докуриваю сигарету. — Мы не обо мне сейчас говорим. Что произошло? — Ты имеешь представление о том, сколько дней уже здесь находишься? — в интонации Богдана слышится профессиональный интерес. — Смутное, — пожимаю плечами я, дожидаюсь, пока Бодя спустится, и медленно направляюсь вперед по бетонной дорожке, усыпанной лепестками отцветающих айв. — Время течет слишком медленно, однообразность действий, плюс антипсихотики… Дней десять. Глубокая царапина на моем запястье почти зажила. — А ты помнишь, откуда она взялась? — в его вопросе подвох. Всегда есть подвох. — Нет, — честно признаюсь, постепенно теряя всякий интерес к беседе. — Но под ногтями Володи обнаружена моя кровь и частички эпителия, так что, думаю, следствие предполагает, я заработал эту царапину… — изображаю задумчивость, намеренно переигрывая и прекрасно понимая, что Бодя это осознает. — М-м… Когда убивал Вовку? — Да, — кивает он со всей серьезностью. — Только ты его не убивал. — Уже не убивал? — не менее картинно изумляюсь, зная, что его это раздражает. — Чудеса… Вы ужасно непостоянны. — Прекрати, Ник, — морщится Богдан, глядя на меня с укором. — Ты не убивал Володю, а в клинике провел тринадцать дней, — делает глубокий вдох, смотрит на озеро внизу и пару секунд молчит, будто с мыслями собирается. — Сегодня ночью произошло еще одно убийство. — Тот же почерк, — я не спрашиваю — утверждаю. — Только это — так себе повод, чтобы снять с меня подозрения, — усмехаюсь и недолго молчу, прикидывая. — Ровно тринадцать дней — как интересно… Кто жертва? — Давыдов Андрей Петрович, — бубнит, как таблицу умножения, Богдан. — Фамилия знакомая? — Уж больно. Он… — прикрываю глаза, сжимаю виски кончиками пальцев и стараюсь найти нужное, назад перематывая воспоминания перед мысленным взором. — Погоди, дай вспомнить. Он предыдущий директор интерната? Да. Володя упоминал о нем не раз. Восхищался еще постоянно. Этот Давыдов на пенсию ушел, но связь поддерживал. — Да, ты прав, — согласно кивает мой психолог, медленно направляясь вперед по аллее; я шагаю в ногу. — Директор, воспитатель, преподаватель зарубежной литературы… — Орудие убийства нашли? — перебиваю нетерпеливо. — Нет, — отвечает Бодя с тяжелым выдохом. — И не найдут, — усмехаясь, качаю головой я. — Оно значит что-то для убийцы. Он его не оставит. — Почему ты так думаешь? — удивленно косится на меня Богдан, и даже останавливается ради этого. — Все налицо, — веду плечом я, не притормаживая и уходя вперед; Бодя догоняет в два шага. — Это серийник. Он убьет снова. Кого-то из воспитателей или персонала. Думаю, у вас тринадцать дней до следующего эксцесса, — хочется усмехнуться криво и невесело. — Желаю удачи, — о, да, конечно, удачи… Ума бы им, да побольше. — Ты выбрал не ту профессию, Ник, — в голосе Богдана слышна улыбка, не проступающая на губах. — Брось, — отмахиваюсь я. — Серьезно, ты мог бы приносить пользу… — начинает он, и, подозреваю, может долго разглагольствовать на эту тему. — Ментам? — несколько раздраженно прерываю, пока мой психолог не пустился развивать это вширь и вглубь. — Если бы не был психом? — качаю головой и прикрываю глаза, задавив в зародыше желание вмазать ладонью себе по лбу. — Нет, это исключено. Они раздражают меня своей недальновидностью, эпической ленью, а иной раз и просто запредельной тупостью. То, что я сказал минутой раньше, ясно даже пятилетнему ребенку. Для этого не нужно проходить курсы, не нужно ездить на семинары по психологии преступника. Не нужно ничего. Нужно только включить мозг и подумать. Твои обожаемые менты не хотят думать, и это грустно. — Я хочу забрать тебя отсюда под свою ответственность, — должно, видимо, производить эффект ведра ледяной воды, вывернутого на голову, но от серьезности в голосе Богдана мне делается смешно. — Хочу поговорить с Дмитрием Александровичем, с Петровичем, и… — Желаю успехов, — разговаривать с ним долго и серьезно я просто неспособен — слишком много ненужного текста. — Никто не выпустит меня из этой дурки. Тебе объяснить, почему, или идиотом ты только прикидываешься? — Никита, ты недооцениваешь меня, — у Боди очень красивая, теплая и располагающая улыбка, как у воспитателя начальных классов. — Я умею быть весьма убедительным, если захочу. — Ну, не настолько же, Богдан, — со смешком произношу, качая головой. — А я все равно попытаюсь, — упрямо заявляет мой психолог, а я всерьез задумываюсь, кто же, на самом деле, из нас двоих больший псих. — Пока он не убил снова.