Чужая правда

— Как самочувствие, коллега? — интересуется улыбчивый Богдан, юркая в палату и тихо притворяя за собой дверь. — Великолепно, — отзываюсь, перегибая лист бумаги пополам и загибая края. — А были сомнения? — У Дмитрия Александровича, — мой психолог лыбится так, что, кажется, вот-вот харя треснет. — Ты что с тестами сделал? — Сложил тюльпаны, собрал в букет и вручил Димке, — ехидно усмехаясь, пожимаю плечами я. — Проблемы? — Пожалуй, — устало выдыхает Бодя, плюхается на край моей койки и бросает кипу бумаг рядом. — Некоторые из его специалистов пытаются понять, почему ты именно так поступил. — А что тут понимать? — усмехаюсь я еще более ехидно. — Я им так и сказал, — улыбается Богдан, — они скучные. — Поздравляю, прогрессируешь, — смолчать сейчас — выше моих сил. — Не язви, — едва заметно морщится Бодя. — Я знаю, что понял правильно. А еще я принес новые тесты. Ты же, вероятнее всего, понимаешь… — Какими должны быть ответы, чтобы меня выпустили из этой стерильной тюрьмы? — нетерпеливо перебиваю. — Конечно, понимаю. Я ж не совсем идиот пока, в отличие от многих. Давай свои бумажки, но после мы выйдем покурить. — Это шантаж? — улыбаясь, скептически изгибает бровь мой психолог, спрашивая полунасмешливо-полушутя. — Это сделка, — качаю головой я, забирая из его рук простой карандаш. — Насколько хорошо субъект должен разбираться в психиатрии, чтобы провести специалистов, убедив их, что он болен? — чуть позже спрашивает Богдан, когда мы не спеша идем по аллее под отцветающими айвами. — Настолько же хорошо, как и псих, способный наебать тех же специалистов, убедив их, что он здоров, — улыбаюсь я, затягиваясь. — Ты не псих, — очень серьезно говорит Бодя, и даже застывает ко мне вполоборота. — Я знаю, — выдохнув дым, мягко отзываюсь, уходя вперед; мой психолог нагоняет в три широких шага. — Как долго мне еще сидеть здесь? — Пока не могу сказать, — выдыхает Богдан несколько виновато. — Но я делаю все возможное. Вечером он забирает меня. Приезжает с Петровичем, долго беседует с Димкой, подписывает что-то у него, после необходимые бумаги подписываю уже я, и мы с Бодей уезжаем, оставив Петровича общаться с Димой. — Итак, — начинаю я, плюхаясь на переднее пассажирское сидение старенькой белой «пятерки», — с подпиской все ясно, в квартиру вернуться я не могу… — Ты сейчас думаешь, где остановиться в первое время, — подает голос мой психолог, заводя мотор. — Едем ко мне. Что правда, у меня несколько неубрано. Но, я думаю, ты переживешь. — Ты в своем уме, Бодя? — очень тихо интересуюсь я, пока он выруливает за ворота и пытается настроить старенькую магнитолу. — Конечно, — мягко улыбается мой психолог. — Так будет удобнее и спокойнее нам всем. Петрович будет стопроцентно уверен в том, где ты находишься, Дима будет спокоен, да и я буду уверен, что с тобой все в порядке и смогу, не отвлекаясь, писать свою работу, если выпадет возможность. — О чем ты пишешь? — хмурюсь, переводя взгляд на него. — Обо мне? — Не совсем, — Богдан полностью сосредоточен на дороге. — Но твое присутствие будет кстати. — Конечно, присутствие психа, подозреваемого в кровавом убийстве собственного брата, всегда как нельзя кстати, — не могу не съехидничать я. — Не знаю, как ты уговорил Димку и Петровича, но это суициду равносильно. А вдруг у меня в башке что-то клеманет, и я пойду мирных граждан мочить? — Я же говорил, что очень хорошо умею убеждать. Кроме того, не пойдешь ты никого мочить, — произносит Богдан со стопроцентной уверенностью. — Ты под присмотром. Я всегда рядом. — А если я посреди ночи вздумаю придушить тебя? — меня просто бесит этот пацан своей недальновидностью. — Ты вообще подумал об этом? — Если тебе так будет спокойнее, могу запереть спальню на ключ, но, я считаю, это лишнее, — улыбается Бодя той мягкой воспитательской улыбкой. — Ты не причинишь мне вреда. Никому не причинишь. Ты не убийца. — С тобой очень сложно общаться, — тяжело выдыхаю я, прикрываю глаза и откидываюсь на спинку сидения. — Я раздражаю тебя, — по голосу слышно, что Богдан улыбается. — Безграничной тупостью и детской наивностью? Или ты как-то иначе это классифицировал? — Бодя, — склонив голову набок, тяжело выдыхаю. — В десятку, — улыбается он. — Если тебе интересно, — продолжает, немного помолчав и посерьезнев, — я вполне способен и себя защитить, при необходимости, и о тебе позаботиться. Был бы неспособен, никто бы тебя мне не доверил. — Ты говоришь так, будто мне пять лет, — не могу смолчать, яд так и рвется наружу. — Лучше было бы, если бы я говорил о тебе, как об опасном маньяке-социопате? — он упорно учится отвечать мне тем же, даже интонацию правильную подбирает. — Не так унизительно, — морщусь я, отворачиваясь к окну. — Ник, прекрати, — просит Бодя мягко, сворачивая на главную. — Помнишь, я рассказывал тебе о втором убийстве. — Помню, — улыбаюсь, глядя на мелькающие пейзажи; поиграем?.. — Подозреваемые? — Да, — голос Богдана звучит очень спокойно, но я-то знаю, что мой психолог напрягается. — Андрей Петрович три года назад женился на Зинаиде Ивановне… — Зинаида Ивановна в дурдоме, — нетерпеливо перебиваю, не спрашивая — констатируя. — Что она рассказывает? — Рассказывает, что понимала, что делала, но остановиться не могла, — тяжело произносит Богдан. — Рассказывает, что голоса в ее голове приказали. — Галлюцинации? — уточняю я, хотя и сам предполагаю. — Да, — кивает Бодя. — Слуховые и зрительные. — Кто? — Так сразу? — вроде удивляется Богдан. — Что — сразу? — немного раздраженно морщусь я. — Кто — ты так сразу спрашиваешь. Почему не предположил, что это что-то? — немного недоумевает Бодя. — Потому что все налицо, — еще больше раздражаюсь я. — Кого она видела? — Мальчика, — Богдан тормозит на светофоре, — но разве это важно? — Какой диагноз? — осведомляюсь, игнорируя его вопрос. — Шизофрения? — Да, — кивает мой психолог. — Орудие убийства так и не нашли, — я заключаю — не спрашиваю. — Может, ваша Зинаида Ивановна и больная, но своего супруга она не убивала. Подождете еще двенадцать дней — убедитесь, что я прав. — Петрович думает, что вас двоих кто-то хорошо обработал, — сообщает Бодя на полном серьезе. — А я думаю, что Петрович идиот, — отвечаю, даже не попытавшись тормознуть себя. — Но ведь и то, и другое — только предположения. Они нам вряд ли помогут. — А что поможет? — с неподдельным интересом вопрошает мой психолог. — Я пока не знаю. Не уверен, — отзываюсь, наблюдая за мельканием городских огней. — Дела объединили? У тебя есть материалы? — Отчасти, — Богдан сворачивает во двор ухоженной пятиэтажной сталинки, паркуется под сиренью около первого подъезда и поворачивается ко мне. — Ужин? — Нет, — качаю головой, выбираясь из машины, и закуриваю, дожидаясь, пока Бодя соберется. — Я, пожалуй, взгляну на материалы дела, если ты не против. — Хорошо, — покладисто соглашается он, подхватывает папку с заднего сидения, барсетку, мою сумку, и кивает в сторону подъезда. — Нам на третий. Я заварю нам чай и, в таком случае, попишу немного, если ты не против, — я не знаю, во что он играет, но у него получается. У Боди просторная трехкомнатная квартира с высокими потолками и древним ремонтом. Думаю, здесь когда-то умещалось несколько семей. Она слишком велика для него одного. В отведенной мне, самой дальней комнате относительно чисто, кровать по-армейски заправлена, единственное окно выходит на восток, на столе гора книг по психологии, медицинские справочники и анатомический атлас. Рядом стопка бумаги и простой карандаш. Усмехаюсь, бросаю сумку на кровать и, скользнув подушечкой пальца по настольной лампе, лишний раз убеждаюсь, что Бодя убирал здесь, притом тщательно. Открыв окно, оставляю все как есть и ухожу к Богдану в зал. Бардак здесь царит конкретный, впрочем, как и ожидалось. Смятые листки валяются по всей комнате, кипы бумаг громоздятся на столе, диване, подоконниках, и просто на полу. Горы книг возвышаются на всех горизонтальных поверхностях. Чашек из-под кофе удается насчитать только шесть, но, уверен, где-то есть еще. На спинке дивана измятая синяя рубашка, на стуле небрежно брошен вчерашний пиджак. Ноутбук на столе мерно гудит, а мой психолог старается оперативно устранить здешний срач. — Не трудись, — говорю я, щелкаю выключателем и задергиваю шторы на окне, выходящем на проспект. — У меня еще хуже сейчас, наверное. Почему ты не заходишь в вашу спальню? — Что? — Бодя замирает, так и не подхватив чашку с пола, хмурится, и только после, выпрямившись, переводит на меня вопросительный взгляд. — С чего?.. — Чистые рубашки в кресле, грязные шмотки на стуле, на диване, на котором, предположительно, ты спишь, если возможность выпадает. Диван неудобный до ужаса. Те несколько часов редкого отдыха, что тебе удается урвать, лучше было бы провести в спальне, но ты не идешь туда. Ноутбук перетащил сюда, но он здесь не был изначально — ты переселился в эту комнату после развода. Что произошло в вашей спальне? Почему ты не хочешь там находиться? — Не хочешь посмотреть фотографии из квартиры Давыдова? — торопливо предлагает Богдан, не забывая меж тем доброжелательно улыбаться. — Хочу, — я плюхаюсь на пол, отодвигаю пирамиду книг и по-турецки скрещиваю ноги. — Но ты стрелки не переводи. Она изменила тебе. С кем? И почему, в таком случае, ты до сих пор общаешься с ней? Тебе же больно. — Я сам виноват, что так все сложилось, — грустно улыбается Богдан, протягивая мне папку. — Ей нужно было внимание, а у меня никогда не было времени. А общаюсь я с ней, потому что люблю эту женщину. Ты не захочешь понять. — Почему? — хмыкаю я, забирая папку из его рук. — Моральный мазохизм. Я прекрасно понимаю. Ты ему хоть по морде дал? — Кому? — Бодя непонимающе смотрит на меня сверху вниз. — Лучшему другу, которого ты тоже по-своему любишь, с которым спала твоя жена, чтобы хоть как-то привлечь твое внимание. — Нет, — качая головой, невесело усмехается он. — Зря, — хмыкаю я, вытаскивая фотографии и раскладывая перед собой на ковре. — Завари мне чай, пожалуйста. — Моральный садист? — спрашивает Бодя, оборачиваясь уже на пороге комнаты и скептически изгибая бровь. — Нет, — усмехаясь, качаю головой. — Разве что немного. Богдан что-то насвистывает и звякает посудой, возясь на кухне, пока я, разложив фотографии, внимательно всматриваюсь. — У тебя есть кнопки? — ору в сторону двери, не надеясь, что он услышит, и собираю фотки с пола. — В нижнем ящике стола! — орет Богдан в ответ. — Сколько сахара?! — Четыре! — подозреваю, его соседи не в восторге будут… — Тебя не пугает сахарный диабет? — вопрошает вошедший в комнату Бодя, ставя две чашки на край стола, и замирает, скрещивая руки на груди, наблюдая, как я развешиваю снимки на стене. — Нисколько, — мельком взглянув на него, отзываюсь. — Мне надо подумать. Нужна глюкоза. Где фотографии с Вовкиной квартиры? Они же у тебя есть? Богдан тяжело вздыхает, копошится, шуршит чем-то и протягивает мне еще одну папку. — Материалы читать будешь? — спрашивает он, чтобы убедиться, и так прекрасно зная ответ. — Я тебе пепельницу принесу, — оповещает, шмыгая в дверной проем. — Хочешь сказать, Петрович добровольно сам все это предоставил?! — ору в сторону двери. — Почти, — Бодя каким-то непостижимым образом оказывается за спиной, шепчет почти в самое ухо, и меня на месте подбрасывает от неожиданности. — И не ори так. У моих соседей есть дети, которых очень сложно уложить спать. — Никогда не подкрадывайся так, — выдохнув, тихо говорю, поворачиваясь к нему. — Бодь, я ж неадекватный. — Ну и что? — его гримаса просто не поддается классификации. — Ты совсем не боишься меня, — хмыкаю, качая головой, и возвращаюсь к прерванному занятию. — Инстинкт самосохранения оставляет желать лучшего. — Ты просто не представляешь для меня угрозы, — беззаботно отзывается Богдан, надо полагать, улыбаясь. — Твой чай на столе, захочешь курить — открой окно. Я попечатаю пока. — Угу, — тяну я, полностью концентрируясь на фотографиях и позволяя Боде сосредоточиться на проекте. Сходство фото с мест преступлений настолько очевидно, что не заметить мог бы только совсем уж безмозглый кретин. Расположение ран на телах почти совпадает, следы, лужи крови — все как продолжение друг друга. Только чертежи на полу немного разнятся. Да не разнятся даже. Это просто две части одного чертежа. Чтобы сложить их правильно, я трачу минуты три, наверное. Две четверти, по одной на месте преступления. Не хватает еще двух. Ясное дело, что это послание, которое будет полным только после четвертого убийства. Понять бы еще теперь, по какому принципу он их выбирает, чтобы просчитать, кто будет следующим. — Бодя, — зову я, вчитываясь в сухие строки ровного печатного текста. — Богдан, ты слышишь меня? — Да, — он прекращает щелкать клавишами. — Ты хотел что-то? — Что ты можешь раздобыть по Давыдову? — А что тебе нужно? — вроде немного недопонимает Бодя. — Мне нужно все, — не отвлекаясь от текста, говорю я. — Родился, учился, работал, ушел на пенсию, женился. Подробно и четко. Все, что ты можешь предоставить. — Я поговорю с Петровичем, — обещает Богдан. — Но, ты знаешь, он вообще не в восторге от происходящего. — Сомневаюсь, что он будет в восторге от третьего трупа, — хмыкаю язвительно. — Это серия, и, несмотря на свой непроходимый кретинизм, даже твой Петрович все понимает. Чтобы не понимать, надо быть совсем уж клиническим дебилом. Будем ждать третьего убийства, или ты попытаешься раздобыть то, что я прошу? — Я попытаюсь, — спешит заверить Бодя. — Но не обещаю, что все будет сразу. Не обещаю, что будет вообще. Но я постараюсь. Мы не ужинаем, и спать ложимся поздно. Богдан предлагает поесть, но я отказываюсь, подозревая, что приготовление ужина затянется часа на три. Вместо этого ухожу в душ и после, прихватив бумаги, отправляюсь в отведенную комнату. От третьего прочтения ничего нового в распечатке не появляется, зато ровные строчки начинают плясать перед глазами, сливаясь в неразборчивый узор. Усталость постепенно дает о себе знать, и я не замечаю, как проваливаюсь в сон под шелест майского дождя за окном. Вспышка молнии озаряет помещение, выхватывая из мрака очертания прикроватных тумбочек, компьютерного стола, и изумрудно-зеленый узор, покрывающий пастельные обои на стене. Сползаю с кровати, касаясь босыми ступнями мягкого ворса знакомого ковра, одергиваю чужую потасканную футболку и медленно направляюсь к светящемуся дверному проему, скользя по стене подушечками пальцев. Гроза все еще бушует за окнами обветшалой пятиэтажной сталинки. Паркетные доски местами отзываются скрипом на шаги. Капли воды, скатываясь с волос, срываются и разбиваются о пол. Из-под двери в конце коридора пробивается тусклый свет настольной лампы. Володя работает. Добираюсь до кабинета, как-то отстраненно думая, что голова почти не кружится, касаюсь мокрыми пальцами ручки и толкаю дверь. Обдает дождевой прохладой и свежим воздухом. Сквозняком неприятно холодит босые ступни. После ощущений приходят образы — размытое пятно света перед глазами собирается в картинку: шторы на распахнутых окнах вздымаются к самому потолку от порывов ветра; книги валяются по всему кабинету, шурша страницами, которые листает сквозняком; пресс-папье вращается на полу у моих ног; разбросанные документы кружат в воздухе, а некоторые листки просто висят, словно время остановилось. Подхожу и беру один из них, но, как ни стараюсь, не могу разглядеть текст. Вижу печать и знакомую подпись, но написанное прочесть не получается — расплываются буквы. — Володя? — зову, оставляя листок висеть в воздухе, и медленно направляюсь к столу, думая, что что-то не так. Холодно. От дыхания в воздухе образуются облачка пара, тут же оседающие серебристым инеем. И не в этом, и не в листках даже, висящих в воздухе, дело. Как ни странно, это меня совершенно не напрягает сейчас. Дело в запахе — насыщенном, тяжелом, оседающем мерзким солоновато-металлическим привкусом на губах. Его ни с чем не спутаешь. Так пахнет свернувшаяся кровь. — Володь, — обхожу стол и застываю. Как к месту примерзаю — не пошевелиться. В воздухе от частого дыхания образуются облачка пара. Вовка лежит на полу возле стола рядом с опрокинутым стулом. Густые багровые лужи покрывают паркет, и, судя по количеству крови, Володя просто не мог выжить. Я это прекрасно понимаю, но, тем не менее, подтягивая пижамные штаны на коленях, присаживаюсь на корточки и пытаюсь нащупать пульс — профессиональное, искоренению не поддается. Первый шок проходит моментально. Нет даже намека на панику. Все чувства и эмоции блокируются за секунды. Мозг начинает работать как швейцарские часы. Информация собирается и сохраняется до востребования. Кожа под пальцами еще хранит слабое тепло, но жилка не бьется. У Вовки кровь под ногтями — наверняка моя. Можно было бы подумать, что он со мной боролся. Так и думают наши доблестные стражи правопорядка. Это было бы смешно, если б не было так грустно. Когда-то идеально отутюженная светлая рубашка сейчас напоминает багровую половую тряпку. Испачкана и изрезана в лохмотья. Володя подпустил нападавшего слишком близко, даже не задумавшись над этим. Он хорошо знал его и доверял. Совершенно не ожидал подобного. Еще один камень в мой огород. Не странно, что они думают на меня. Я бы тоже, вероятно, думал, окажись на их месте. Большинство людей мыслит слишком узко, цепляя только поверхностные данные. Глубоко вдыхаю, выдыхаю и присматриваюсь, прикидывая, что раны были нанесены довольно узким длинным предметом, точно не ножом, возможно, ножницами, ибо края выглядят своеобразно. Что-то бытовое, но что?.. И сосчитать никак не могу. Ран много, слишком много, и расположены они хаотично. На припадок ярости похоже. На паркете большое количество пятен, разводов и следов. Три пары ног. Следы Вовкиных туфлей смазаны. Мои четче. По ним легко определить, что в весе и росте я Володе уступаю. А вот третьи следы… Третьи странные, неуместные здесь, выбивающиеся из контекста. Следы босых ног. Размер, наверное, тридцать девятый. Сложно определить так сразу. Женские или подростковые — точно сказать не берусь, но, скорее всего, подростковые. Их не должно здесь быть. Не может. Володя не приводил учеников домой. И потом чертеж. Чертеж, как в дешевых хреновых ужастиках, выполненный кровью и неточно. Рисовавший спешил, руки его дрожали. Следов папиллярных линий нет, но я не думаю, что он был в перчатках. И сама планировка… Похоже на госпиталь, школу или училище. Бункер, рассчитанный на большое количество народа. Коридоры, переходы, запасные выходы… Учебное заведение или больница — без вариантов. Я даже присаживаюсь, чтобы разглядеть его получше, но очередным порывом ветра сдувает несколько листков с подоконника. Шорох отвлекает, вынуждая вздрогнуть. Наблюдая за кружением бумаг, выпрямляюсь и глубоко вдыхаю. Воздух застывает в горле. Холодом тянет по полу. В кабинете становится почти по-зимнему свежо. Кровавые лужи за доли секунды схватываются тонкой корочкой льда. Инеем покрывается паркет, и я начинаю невольно пятиться, наблюдая, как витиеватый узор все ближе подбирается к ногам, пока не натыкаюсь на что-то спиной. Чужой выдох льдом оседает меж лопатками. Непередаваемым животным ужасом накрывает с головой. Дыхание учащается, и пар от него кажется неестественно густым. Сердце колотится под кадыком, с бешеной скоростью гоня кровь по венам. — Никита, — голос позади — как шелест сухой листвы, как шорох потрепанных страниц старой книги — едва различим. — Никита, — чужие ладони на плечах узкие и холодные. — Ник, повернись, — стараюсь вдохнуть поглубже и, прикрыв глаза, накрываю эти ладони своими. — Ник? — говорящий явно недоволен, и все силится высвободить ледяные руки, но я не позволяю, обхватывая запястья. Он все же вырывается, шипит, как кот, которому на хвост наступили, и отскакивает. В моих пальцах остается что-то липкое и рельефное. Открываю глаза, присматриваюсь и хмыкаю. Фенечка. Обыкновенная фенечка из ниток. Надо полагать, яркая когда-то, но сейчас липкая и потемневшая от крови. Я верчу ее в пальцах, разглядывая со всех сторон, пока кто-то совершенно неживой шарит по телу холодными, скользкими от крови руками. — Никита, — жалобно зовет он, цепляясь липкими пальцами за вырез футболки, — Никита, отдай. Ник, это ничем не поможет. Лучше послушай меня, — силится убедить, но переплетенные слипшиеся нитки надежно зажаты в моей ладони. — Никита, меня никто никогда не слушал. Ник, они не хотели слышать! Никогда не хотели! И я не хотел поступать так! Я не виноват! Это все они! Они меня вынудили! — Конечно, всегда проще винить в своих ошибках других, — холодно произношу, и липкие ледяные пальцы тут же сжимаются на моей шее. — Почему ты не хочешь слушать?! Никита! Никита!!! — Никита, — Бодя трясет меня, как переспелую яблоню. — Ник! Ник, смотри на меня! Никита! — Порядок, — рефлекторно вцепившись в его плечи, хриплю, стараясь надышаться, и с трудом соображаю, где нахожусь. — Просто дурной сон. — Ты орал так, словно тебя резали, — Бодя отстраняется неохотно, включает лампу на прикроватной тумбочке, но край постели, на котором удобно устроился, покидать явно не планирует. — Что тебе снилось? — Бред, — отмахиваюсь, качая головой и думая, какой, наверное, у меня сейчас перепуганный взгляд. — Просто бред. Я покурю? — Пойдем, — Богдан встает на ноги и протягивает мне руку, помогая подняться, — я тебе чай заварю, а ты пока покуришь. — Может, лучше снотворное, — предлагаю, выбираясь из постели, скольжу ладонью по простыне, да так и замираю, не коснувшись ступнями пола. — Что за хуйня?.. — под пальцами тонкая рельефная полоска липкой ткани. Переплетенных ниток. — Что там? — Ты видишь это? — отдергиваю одеяло и очень надеюсь, что Богдан не вернет меня в психушку после подобного. — Откуда? — кончиками пальцев подхватывая кровавую феньку за завязку, мой психолог непонимающе хмурится. — Не знаю, — честно признаюсь, глядя на детское украшение так, словно оно способно укусить. — Что скажешь? — Не сама же собой она здесь материализовалась. Это надо отнести знакомым спецам, пусть исследуют по свободе. Чья кровь? — Ты никогда не думал, что сумасшествие заразно? — не в кассу спрашиваю я, криво усмехаясь. — Нет, — Бодя делает шаг вперед, оказываясь вплотную, и рукавом пижамной рубашки скользит у меня под носом; ткань пахнет чернилами и Богданом. — Это не грипп. Ты хорошо чувствуешь себя? — Да, — только теперь, шмыгнув носом, понимаю, что течет кровь, и спешно стираю ее тыльной стороной ладони. — Чай? — Да, я заварю, — кивает Богдан, — иди в кухню. Он уходит в зал, унося с собой фенечку, а я иду, куда послали, не включая света и медленно скользя кончиками пальцев по стене. — Утром отдам Петровичу, — Бодя щелкает выключателем, и кухню заливает ярким электрическим светом. — Присаживайся. — Лады, — покорно плюхаюсь на стул, все еще безуспешно пытаясь собрать рамсы. — Херня какая-то происходит… — Не говори, — мой психолог щелкает кнопкой на электрическом чайнике, поворачивается и меняется в лице. — Какого хера?.. — его взгляд настораживает, а сам Бодя, медленно подобравшись, прислоняется к столешнице возле меня и осторожным прикосновением вынуждает запрокинуть голову. — Что? — покорно подчиняюсь, но не спросить не могу. — Откуда это?.. — скользит теплыми подушечками больших пальцев по шее, очерчивая кадык. — Что-то произошло в больнице? Кто-то из санитаров? Никита, не молчи. — Синяки от пальцев, — я не спрашиваю — утверждаю, накрывая чужие руки своими. — Меня душили во сне. — Ник… — интонация немного напрягает меня. — Не комментируй это, — тихо прошу, порываясь отстраниться, но Бодя удерживает за плечо, не пуская. — Никита… — И не спрашивай, — морщусь, уже предполагая, что сейчас будет. — Я сам не знаю, как это возможно. Но знаю кое-что другое. Мне, во что бы то ни стало, нужно оказаться в приюте, которым руководил Володя. Нужно наведаться туда. — Зачем? — вроде бы недоумевает Богдан. — Я не могу пока тебе сказать, — усмехаюсь, пока причинно-следственная цепочка сама собой собирается в голове. — Нужно.