Чужая правда

К тому моменту, как Бодя поутру заглядывает в спальню, я успеваю привести себя в относительный порядок, скурить полпачки сигарет, послушать утренний мат дворника, детские вопли, доносящиеся из соседней квартиры, и уже часа два изучаю потолок отсутствующим взглядом. На самом деле копаюсь в архивах зрительной памяти, стараюсь вспомнить тот злополучный вечер и не могу. Что-то неуловимо ускользает. Утекает, как песок сквозь пальцы. Оно вроде близко, вроде совсем на виду, но ухватиться не получается. — Никита, у тебя все в порядке? — тактично покашляв, спрашивает мой психолог осторожно. — Ник? — Более чем, — моргнув-таки, отзываюсь и сажусь на кровати. — Как ты спал? — Три часа, — с тяжелым вздохом сообщает Бодя. — Ты снился мне, — и устраивается около кровати на полу, по-турецки скрестив ноги. — Тебе было лет пятнадцать, наверное, и руки у тебя были по локти в крови. Грохнулся с дивана, проснулся. Ты не слышал? — Нет, — мотнув головой, отзываюсь, плюхаясь обратно на подушку. — С чего ты взял, что видел во сне именно меня? Ты понятия не имеешь, как я выглядел в пятнадцать. — А мне не надо иметь об этом понятие, — криво усмехается Богдан. — Я просто знаю, что это был ты. — Нет ничего хуже, чем мнительный психолог, — качаю головой я. — Да ну, — запрокидывает голову, упираясь затылком в матрац, и застывает с нечитаемым выражением лица на долгих полминуты. — Я никогда не был мнительным. Но и мальчики кровавые мне никогда не снились. До знакомства с тобой. — С тобой просто не смешно шутит подсознание, — пожимаю плечами я. — Подсознание? — Богдан скептически изгибает бровь. — Или, может быть, ты? — На что ты намекаешь, Бодя? — непонимающе хмурясь, сажусь на постели. — Та вчерашняя хрень пропала, — сообщает он, изучая меня пристальным взглядом. — И пакет чистый. Такой, словно был пуст изначально. Словно не было никакой пропитанной кровью херни. — Клонишь к тому, что я схожу с ума, а ты — за компанию? — мне ржать хочется от подобного идиотизма. — Нет, — качает головой Бодя. — Да, — тяжело вдыхает и шумно выдыхает. — Я не знаю, Ник. Если не ты, то кто? — Лечи свое больное воображение, Богдан, — очень спокойно советую я. — Мотив, причины? Только реальные, не надуманные. Ну? — Я не знаю, Ник, — качает головой он. — Но эта херня ведь была? — Само собой, — утвердительно киваю я. — Да ну ее, — раздосадовано отмахивается Бодя, — хуйня какая-то! Пойдем кофе пить. — Хуйня не какая-то, — я, улыбаясь, лениво выползаю из постели, хрустнув суставами. — Хуйня нездоровая, Богдан… — ухожу вперед, а он следует за мной. — Как там тебя по батюшке? — Михайлович, — наверняка морщится мой психолог, — только какое это имеет значение?.. Разумнее было бы сомневаться в тебе, Ник. Так почему я начинаю сомневаться в собственной адекватности? — потерянно и как-то почти жалобно спрашивает он. — Потому что я понравился тебе? — хмыкаю полушутя, и не могу не улыбнуться. — Ну, или потому, что псих из меня не очень. Но, тем не менее, возвращаясь к теме кровавых мальчиков… — выдыхаю тяжело, шагнув в кухню. — Давай не за завтраком, — скорчив непонятную гримасу, в которой мешается отвращение и сочувствие, просит Богдан. — Присаживайся, — кивает на стул и щелкает кнопкой электрочайника. — Кофе или чай? — Кофе, пожалуйста, — отзываюсь, на лету ловлю брошенную пачку сигарет и, распечатав ее, пододвигаю поближе пепельницу. — Мне надо съездить в приют, — оповещаю, нашарив на столе зажигалку и, вытащив зубами сигарету из пачки, с удовольствием прикуриваю. — Ты со мной, или пойдешь убеждать Петровича, что он пока не совсем безнадежен, хотя на самом деле это не так? — Сегодня убеждать его необязательно, но заскочить надо, — Богдан вроде бы улыбается, звякает чашками, и кухня наполняется запахом растворимого кофе. Не ароматом. По мне, так любой растворимый кофе — уже «Оно», только потому, что растворимое, и аромата у него быть не может. Но деваться некуда. Получив в руки горячую чашку, недолго грею пальцы о фарфор, и отпиваю, че предложили. — А потом в приют? — морщусь и ставлю ее, затягиваясь — на редкость мерзкий кофе. — Кого ты хочешь найти там? — вроде недоумевает Бодя, делает глоток со своей чашки и тоже морщится. — Ну и дрянь же. — Хочу покопаться в архивных записях, — веду плечом я, протягивая ему пачку. — У них все по старинке, насколько мне известно. Над данными работают уже года три, но упорядочить все и внести в электронную базу до сих пор не судьба. — Я не курю, — говорит Богдан, забирает мою сигарету, докуривает в две затяжки и раздавливает окурок в пепельнице. — Но не о том речь, — выдыхает дым и прикрывает глаза. — Ты думаешь, что сможешь получить к ним доступ? — Я хочу верить, что, если приложить усилия и использовать твою силу убеждения, на это можно надеяться, — улыбаюсь невесело. — Но не верю почему-то, — добавляю на выдохе. — В чем твой секрет? — Ты про силу убеждения? — лыбится мой психолог беззаботно. — Взгляд Бэмби. — Пиздец, — качаю головой я. — Логика и здравый смысл, если серьезно, — сдается Богдан довольно быстро, — но я надеялся, что ты улыбнешься. — И умилюсь замашкам манипулятора? — тихо хмыкаю, на миг прикрыв глаза. — Это не про меня. Да и склонностью к манипулированию ты не отличаешься. В логику и здравый смысл я поверю охотнее. — О здравом смысле, кстати… — начинает Бодя, тянется к чашке и морщится. — Нет, это пить невозможно, — забирает обе и выливает содержимое в раковину. — Я заварю нам чай, — его голос едва различим за шелестом воды. — Так вот, отвлекся. Возвращаясь к теме здравого смысла… Неразумно переться в приют и пытаться кого-то в чем-то убедить, тратя на это приличное количество времени и сил, если мы даже не знаем, кого ищем. — Почему не знаем? — удержаться от самодовольной ухмылки удается едва ли. — Знаем. — Ты можешь что-то сказать после изучения снимков с мест преступлений? — с надеждой вопрошает Богдан и ставит передо мной чашку ароматного дымящегося чая. — Могу ли?.. Конечно, могу, — снова закуривая, киваю я. — Могу сказать, что это не подросток, какие бы следы мне там ни мерещились в бреду. Это парень до двадцати пяти. Сирота, бывший воспитанник приюта. Довольно умный, рациональный, несмотря на возраст. Он был занудой, отличником в школе. Морально слабым, неуверенным в себе хлюпиком, которого вечно умывали из толчка. А потом что-то изменилось. В его жизни произошло что-то, запустившее программу преображения, вывернувшее наизнанку всю его личность, ставшее катализатором этого процесса. Скорее всего, сексуальное насилие со стороны старшего. Не воспитанника приюта — одного из воспитателей — было причиной сдвига. Теперь это уверенный в себе, умный, смелый парень. Он не закрылся, как это бывает с большинством жертв сексуального насилия. Злость и жажда мести сделала его таким. Субъект ничего не боится. Буквально. Ничего и никого. Потому что думает, что ничего хуже с ним уже произойти не может. Он отлично знает, что делает. Знает, кого убивает, зачем, и как правильно это обыграть. Вы найдете только те улики, которые он захочет оставить. А оставить он захочет. Это его подпись, его почерк. Его способ общения с ментами. Это игра. Каждое место преступления так и кричит: «Обратите внимание! Заметьте!» Он пытается подвести вас к чему-то. Что-то сказать. Все не просто так. Он надеется, что его поймут. Он не слетевший с катушек маньяк. Уровень самоконтроля этого субъекта чрезвычайно высок. Это выглядит как убийства в припадке ярости, но на самом деле все продумано, четко спланировано и безупречно выполнено. Существует определенный ритуал, которому следует субъект, и он остановится только тогда, когда ритуал будет завершен. Не раньше. Совпадает этот портрет с тем, который составил ты? — Почти, — кивает Богдан. — А что можешь сказать насчет себя и Зинаиды Ивановны? — Я не знаю, — поведя плечом, затягиваюсь и, откинувшись на спинку стула, выдыхаю дым в потолок. — У меня нет логического объяснения этому. Временное помутнение рассудка? — Нет, Ник, — со странной усмешкой качает головой Бодя. — Одинаково, тем более — вместе, с ума не сходят. Это не грипп. — А ты что скажешь, специалист? — получается чуть более ехидно, чем мне хотелось. — Я пока думаю над этим, — Богдан словно и не замечает этого — все стекает, как с тефлонового покрытия. — Лучше ты мне скажи, что насчет плана? — Все налицо, — отзываюсь, отпив чая, — он играет. План поделен на четыре части — по одной на убитого. Сообразив, что объединяет жертв, кроме места работы — а есть что-то еще, я уверен — сможете вычислить, кто следующий, и предотвратить убийство. После сумеете сложить цельную картинку, а затем уже определите, что это за строение. А потом, может, осмотрите и поймете, почему именно его выбрал субъект. — Я не знаю, как, глядя на эту мазню, можно что-то сложить и определить, — тяжело выдыхает мой психолог. — Ну, это уже не твоя забота, — улыбаюсь я, раздавливая окурок в пепельнице. — Знаешь, прежде чем ехать в приют, я бы хотел наведаться на квартиру к Володе. Это можно устроить? — При большом желании, устроить можно все, — отражает мою улыбку Бодя. — Только зачем тебе это? — А ты разве не знаешь? — яда в моем голосе столько, что можно сдавать фармацевтам. — Преступника всегда тянет на место преступления. — Никита, прекрати, — тоном детсадовского воспитателя просит Богдан. — Ролевое исполнение, — легко сообщаю, пожимая плечами. — Хотя я немного неточно выразился. — Хорошо, — покладисто соглашается мой психолог. — Допивай чай и собирайся. Выезжаем. Богдан собирается быстро, что меня ни грамма не удивляет. Подобная легкость на подъем была вполне ожидаемой. А вот его молчание — это странно. Мой психолог молчит, не переспрашивает по сто раз, уверен ли я, не пытается переубедить, хотя должен бы… Это хорошо, но странно. В салоне негромко играет рок, а оставшийся еще с ночи туман обволакивает двор, когда мы выезжаем. Город за окном постепенно просыпается, мамаши тащат своих упирающихся и орущих чад по школам и детским садам, страдающие похмельем мужики ждут автобус, дворник матерится у лотка на углу — все привычно и естественно. Но где-то глубоко внутри рождается совершенно незнакомое, иррациональное беспокойство, медленно нарастающее по мере того, как мы приближаемся к нужной улице. — Ник, все в порядке? — начинает Богдан, убавляя звук так, что голос Беркута теперь едва различим. — Ты не обязан делать это, если не хочешь. Ну вот, начинается… — Я хочу, Богдан, — говорю очень раздельно, но совершенно без яда, и даже сам удивляюсь. — Мне не пять, не пятнадцать, не двадцать, и даже не двадцать пять уже. По меркам некоторых, я уже стар, как мир, если на то пошло. — Ты совершенно не старый, — вклинивается Бодя. — Не перебивай, пожалуйста, — крайне спокойно прошу и умолкаю ненадолго, выдерживая паузу. — А вел я к тому, что меня не надо опекать. Я не ранимая барышня и не трепетный юноша. Пойми простую истину: рядом с тобой довольно стойкий мужик, давно сформировавшаяся личность, многое перенесшая, и от этого ставшая только сильнее. Мою хрупкую психику и тонкую, блядь, душевную организацию, не надо оберегать. — Не злись, — с тяжелым вздохом просит мой психолог. — Просто то, что ты там увидишь, когда мы приедем… — еще раз тяжело вздыхает и качает головой. — Я не хочу, чтобы ты заходил в его кабинет, Никита. — Зато я хочу, — произношу, печатая слова. — Закрыли тему. — Идет, — еще более тяжко вздыхает Богдан и на полную громкость врубает «Березы». Беспокойство сворачивается тугим скользким и холодным клубком где-то под ребрами, и застывает там до тех пор, пока мы не въезжаем в знакомый двор. Бодя выключает музыку, паркуется под тополем и поворачивается ко мне. — Только скажи. — Мы идем внутрь, — чеканю я. — Хорошо, — кивает Богдан с тяжелым выдохом. — Ты знал? — О чем? — хмурюсь, открыв дверь, но из машины не выбираюсь. — О дарственной, — очень тихо произносит Бодя. — Володя оставил мне квартиру, которую я получу только после его смерти, — хмыкаю, криво усмехаясь. — И вот он — мотив? — Ник, я просто… — виновато начинает мой юный наивный психолог. — Ты знаешь, жадность — это мерзко, — сообщаю с ласковой — насколько это вообще возможно в моем исполнении — улыбкой. — Хуже — только жалость. — Никита, я не это… — делает очередную попытку оправдаться Богдан. — Я не убивал Вовку, — не позволяю ему договорить. — А если бы убивал, то руководствовался бы явно не таким мотивом. Глупо и мелочно. — Я должен извиниться? — спрашивает он, видимо, решив проверить на мне «Взгляд Бэмби». — Нет, — «Взгляд Бэмби» производит эффект такой же, как гипноз, то есть нулевой. — Ты в этой жизни вообще никому ничего не должен. Поймешь это — сможешь взглянуть на мир иначе. Пойдем, — выбираюсь из салона, и какое-то время топчусь на тротуаре, разглядывая знакомые окна, пока Богдан возится в машине. Мы поднимаемся наверх молча, так же молча выуживаю ключи из заднего кармана джинсов и стою напротив двери минуты три. Не с духом собираюсь — с мыслями. — Ник, если не хочешь… — я жестом прошу заткнуться, и, надо отдать должное, Бодя понимает, чего от него хотят. Вставляю ключ в замочную скважину, проворачиваю до щелчка и толкаю дверь — все как в замедленной съемке. Мысли начинают знакомо путаться, и вот это пугает. Пока не очень. Пока чуть-чуть. Стоит только переступить порог, и воздух, кажется, застревает где-то под кадыком. Слишком густой, вязкий, будто напитанный характерным солоновато-металлическим запахом свежей крови. И, хоть умом я понимаю, что это невозможно, мне все равно ею пахнет. — Никита, ты как? — осторожно интересуется Богдан, касаясь моего плеча. — Лучше всех, — отзываюсь, поборов подступающую тошноту, и, глубоко вдохнув, шагаю во тьму прихожей. Щелкаю выключателем, с полминуты молча изучаю грязный пол, бросаю на ходу: «Не закрывай дверь!» — и уношусь в сторону кабинета. Бодя мчится за мной, и почти нагоняет, лишь на секунду опаздывает. Я распахиваю двери кабинета и застываю на пороге. Грязь, бурые засохшие кровавые пятна, десятки следов, бардак… — Ник, — Богдан сжимает мое плечо кончиками пальцев, но я, перехватив за запястье, вынуждаю его убрать руку. — Со мной все нормально, — отвечаю, опережая вопрос. — Я не собираюсь ни блевать, ни в истерике биться, ни слезами заливаться. — Никита?.. — судя по голосу, Бодя несколько недоумевает. — Люди мрут, — пожимаю плечами я. — Смерть — это естественная часть жизни. Я просто не вижу смысла оплакивать кого-либо. Это не значит, что я не любил Володю, что желал ему смерти. Нет. Просто все мы когда-нибудь умрем. Так смысл разводить сырость? Факт свершен, соплями горю не поможешь и покойника из гроба не поднимешь. Что думаешь по этому поводу? — А можно, я не буду это озвучивать? — спрашивает Богдан почти жалобно. — Можно, — великодушно разрешаю я, едва заметно усмехаясь. — Ваши развели здесь отвратительный срач. — Хочешь, я помогу? — предлагает мой психолог с уже знакомой осторожностью. — Давай найдем то, что может понадобиться нам, и отмоем здесь все. Я помогу тебе. — Смыть кровь? — скептически хмыкаю я. — Станет легче, — торопится заверить Бодя. — Мне не тяжело, — холодно сообщаю, разглядывая кабинет. — И в помощи я сейчас не нуждаюсь. Лучше замри в каком-нибудь углу и не отсвечивай. Дай подумать. Мне нужно понять. — Что понять? — Богдан, вероятнее всего, недоуменно хмурится. — Умолкни и застынь в углу, — немного раздраженно прошу я, подтягиваю джинсы на коленях и сажусь просто на грязный пол у порога, по-турецки скрестив ноги. — Не мешай, — прикрываю глаза и сжимаю виски кончиками пальцев. — Так, промежуток от восьми до одиннадцати, парадная дверь должна была оставаться открытой, чтобы он мог попасть в подъезд… Все только выглядит так, будто он спешил. Нет, не-ет… Времени у него было предостаточно, — кадры воспоминаний с инфернальной быстротой мелькают перед мысленным взором, но в цельную картинку не собираются. — Черт, — выдыхаю тяжело, растирая виски подушечками пальцев. — Я не могу сосредоточиться, — подскакиваю с пола и уношусь к входной двери. — Ник! — судя по звуку, Богдан мчится следом. — Куда?.. Выскакиваю за порог и торможу. — Я поднялся на площадку, позвонил, постоял, обвел звонок кончиком пальца несколько раз, — говорю, глядя на следы осыпавшейся побелки. — После Володя открыл, пригласил в квартиру, — продолжаю, шагая внутрь и направляясь на кухню, — предложил кофе, — указываю на вымытые перевернутые чашки на столешнице. — Почему я не убил его здесь и сразу?.. Потому что я играю. Мне важно соблюсти ритуал. Важно, чтобы жертва почувствовала себя комфортно в моем присутствии. Важно, чтобы ничего не подозревала. Мы пили кофе здесь… Нет, — криво усмехаюсь и качаю головой; осеняет — мозг включается, не иначе. — В кабинете. Володя не стал бы поить его кофе на кухне. Не то воспитание, не такой человек и не тот уровень близости. Они пили кофе в кабинете. И этот сукин сын чувствовал себя здесь настолько уверенно, что, никуда не торопясь, после вымыл посуду. Он не рассчитывал, что кто-то придет и помешает. Хозяйничал здесь, а я приперся так некстати… — Ник, может, прервешься? — осторожно предлагает прислонившийся спиной к дверному косяку Богдан. — Да ну! — отмахиваюсь я, проскальзываю мимо него и ухожу в кабинет. — Здесь я сидел, — плюхаюсь в кресло напротив стола. — Мы беседовали довольно долго, допили кофе, после я встал, — проделываю озвучиваемые действия и прикрываю глаза, — поставил чашку на кофейный столик, Володя что-то сказал, удивился, отодвинул свою на край стола… — смотрю на бардак на столешнице с полминуты и качаю головой. — Нет. Вес, рост, расположение тела, бумаги и книги на столе… Нет. Я подошел сам. Сам отодвинул его чашку и присел на край столешницы, вот здесь. Зачем? Что я говорил ему в это время?.. Когда успел оказаться за спиной?.. Где-то просчитался. Вес и рост. Я ниже, легче и слабее. Не смог удержать и одним движением перерезать горло. Хотя… — разглядываю размазанные пятна на полу и молчу с полминуты. — Нет. Я хотел, чтобы он сообразил, что происходит. Рассчитывал на это. Конечно. Мне нужно было, чтобы он осознал, я хотел видеть… — все ускользает, тая в жутком тяжелом осознании. — Что сделал мой брат? — голос едва узнаваем. Неверяще качаю головой и, только прикусив костяшку, понимаю, что пальцы дрожат. — Что ты сделал, Володя?.. — со мной происходит что-то странное, внутри все как на нитке — очень смахивает на панику, и я бы, может, даже поверил в это, если бы не был практически спокоен. — Что ты натворил?.. — создается впечатление, что это все не мое — не мои чувства и эмоции, и колотит тоже не меня. — Никита, ты как? Ты хорошо чувствуешь себя? Ник, давай выйдем, — предлагает Бодя, ладонью накрывая мое плечо, и все как в форточку сдувает. Выдыхаю ровнее, даже головой мотаю, пытаясь отогнать наваждение, и это помогает. Будто пелена с глаз спадает. Пара капель густой темной крови, сорвавшись, летит вниз и разбивается о грязный паркет, превращаясь в красные кляксы. — Ник, — Богдан за плечи разворачивает к себе лицом и несколько секунд пристально смотрит в глаза, а после вынимает платок из внутреннего кармана пиджака и прижимает к моему носу. — Что с тобой происходит, ты как сам думаешь, терапевт? — обеспокоенно спрашивает он, убирая окровавленный платок. — Давление, — шмыгаю носом я. — Перед глазами плывет? Голова кружится? Тошнит? — тараторит он почти испуганно. — Тебе надо присесть и запрокинуть голову. — Голова кружится, перед глазами плывет, — честно признаюсь я. — Не тошнит, и не надо мне ничего. Все в порядке. Я просто… — вдох застревает в горле. — Просто открой окно. Дышать нечем. — Хорошо, — Бодя оперативно пихает меня в кресло и начинает возиться с окном, а я опускаю голову и ненадолго прикрываю глаза. — Какой абсурд… — кровь капает на паркет, а я бездумно смотрю на алую увеличивающуюся кляксу. — Это невозможно. — О чем ты? — распахнув-таки окно, мой психолог тихо спрашивает, присев на корточки напротив. — Я, кажется, начинаю сходить с ума, — оповещаю шепотом, и понимаю, что вот-вот ненормально, абсолютно истерично заржу.