Чужая правда

Что на самом деле страшно в этой жизни?.. Страшно — когда не можешь полагаться на собственную логику и здравый смысл. Страшно — когда мозг подводит тебя. Страшно — когда разрывает когнитивным диссонансом. Страшно по-настоящему сходить с ума и осознавать это. А все остальное — не страшно. — … Никита? — Богдан, видимо, уже минуты две что-то говорит, но слова его разобрать получается только сейчас. — Никита, ты слышал меня? — Нет, — честно признаюсь я и, пошатываясь, поднимаюсь с кресла. — Мне надо выйти отсюда. Душно, — расстегиваю две верхние пуговицы на рубашке, стараюсь вдохнуть поглубже, но все тщетно. — Дышать нечем. — А я говорил, что тебе не стоит сюда идти, — начинает Бодя, медленно пробираясь следом к окну. Он пока не знает, чем вызвано такое мое состояние. Не понимает, хотя абсолютно уверен в обратном. Наивный пацан. Как и подавляющее большинство, мыслит слишком узко, цепляет только очевидное и наиболее вероятное. После трех глубоких вдохов становится немного легче. Свежий, напитанный запахами сирени и черемухи воздух помогает вернуться в реальность. Прислоняюсь лбом к холодному стеклу и, как ни стараюсь, не могу прекратить анализировать. Все потихоньку складывается. Выступы идеально входят в пазы, картинка собирается, и мне совершенно не нравится то, что на ней изображено. — Ник, все в порядке? — немного обеспокоенно спрашивает Богдан, а я, хоть и стараюсь придумать, просто не знаю, что ему ответить. Да, черт возьми! Все в порядке. Только я или с ума схожу, или десятки лет жил бок о бок и общался с человеком, которого, как оказывается, совершенно не знал. Верить в собственное сумасшествие хочется не шибко. Но и в то, что все эти годы мой брат идеально играл однажды выбранную роль и умудрился наебать всех, включая меня, верить тоже не хочется. Как я мог не заметить этого, не понять, не догадаться?.. Ведь знал же его лучше, чем кто-либо. А все стереотипы. Все чертовы стереотипы, вбитые с детства в башку понятия. Кретин. Идиот. Непроходимый тупица. Я ведь даже возможности подобной не допускал. А вот теперь допускаю, что где Володя, там вполне мог быть и Андрей Петрович. И не только эти двое. Что где один ребенок, там мог быть и другой, и третий… И холодок по спине пробегает, а на лбу выступает холодная испарина. Все же так понятно. Так просто. Так легко. Если все так, как я думаю, то сколько же их было?.. Сколько их могло быть?.. Кого послушают? Кому быстрее поверят? Недоразвитому ребенку, или профессору, уважаемому преподавателю с безупречной репутацией?.. Конечно, быстрее поверят преподавателю. И послушают преподавателя. И никто даже проверять ничего не будет. Потому что ребенок не дружит с головой. Потому что выдумал все. Потому что дети любят сочинять всякие небылицы об учителях, которые им не нравятся. Люди. Люблю людей. Чем больше общаюсь с ними, чем больше узнаю их, тем основательнее крепнет мнение, что компания золотых рыбок в аквариуме куда как приятнее. Теперь почти каждая деталь занимает свое место. Практически собирается цельная картинка, но нескольких кусков мозаики все-таки не хватает. Хочется верить, что я пока еще не тронулся умом. Очень хочется. Но, если я адекватный, то смогу дать логическое объяснение произошедшему. Вот только у меня его нет. С точки зрения логики и здравого смысла объяснить это не представляется возможным. Но, если допустить возможность… Просто предположить. Просто попытаться мыслить за рамками. Просто допустить вероятность подобного… Вот так и пополняются ряды сумасшедших. Но тогда бы все заняло свои места. Картинка стала бы цельной. — Ник? — не сдается мой психолог. — Да, все отлично, — торопливо отзываюсь я, круто разворачиваюсь и направляюсь в коридор. — Мы уходим. — Погоди, — Бодя хлопает, щелкает, закрывает окно и нагоняет меня уже возле входной двери. — Что не так? — Все так, — глубоко вдохнув и шумно выдохнув, выпустив Бодю на площадку, запираю дверь. — У меня просто появилась теория. — Какая? — вопрошает он весьма заинтересованно. — Пока не могу поделиться с тобой ею, потому что не уверен в правильности, — отзываюсь я, спускаясь и наблюдая за кружением лестничных ступенек; как же мерзко… — но подтверждение найти хочу. — Я могу чем-то помочь? — кажется, Бодя замечает, что мне не шибко хорошо, но молчит, за что я ему безмерно благодарен. — Можешь, — с трудом выдыхаю; прилечь бы сейчас. — Мне нужно все, что ты сможешь раздобыть по Давыдову, и все, что удастся накопать об интернате, где работал он и мой брат, — приходится тормознуть на лестничной клетке и прислониться спиной к стене; окружающее пространство идет рябью. — Все. С самого начала, — говорить до странного тяжело, дышать нечем и голова кружится. — С момента открытия. Все, что вызывает подозрения: исчезновения учеников, несчастные случаи, подозрительные смерти — буквально все. С этим приютом было что-то нечисто, и я хочу понять, когда именно это началось, — на то, чтобы произнести последние два предложения на одном дыхании, похоже, уходят все силы. Голова кружится, перед глазами плывет, и мне приходится, соскользнув по стене, присесть на корточки, утыкаясь лбом в колени. — Ник, все хорошо? — обеспокоенно вопрошает Богдан, присаживаясь рядом и касаясь плеча ладонью. — Более чем, — с трудом выдавливаю, заставляя себя хотя бы мельком взглянуть на него. — Ты слышал меня?.. — Да, — кивает мой психолог, хмурится и выглядит крайне встревоженным. — Но ты же понимаешь, что это небыстро? — Конечно, — немного отпускает, получается даже выровняться и вдохнуть нормально. — Потому сейчас мы и наведаемся в этот приют сами, — сообщаю, вставая на ноги, а Бодя поддерживает под локоть и только головой качает раздосадовано. — Посмотрим, что там к чему. А потом ты попытаешься договориться с Петровичем. Может, эти два убийства — не единственные, связанные с тем местом. — Почему ты так решил? — вроде переключается мой психолог, больше не косится так обеспокоенно, и я этому искренне рад. Чуть меньше, чем тому, что перед глазами больше не плывет. — Не могу объяснить, — честно признаюсь, одергиваю рубашку и, как ни в чем не бывало, преодолев последних несколько лестничных пролетов, вываливаюсь на улицу; дышать становится в разы легче. — Просто слишком много смертей за такое короткое время. Мы уже пришли к выводу, что это все неспроста, и, вероятнее всего, просто расплата. Теперь возникает вопрос: что там происходило и как долго? Думаю, если копнуть глубже, можно отрыть что-то в равной степени жуткое и любопытное. — Мне это уже не нравится, — сообщает Бодя, открывая передо мной дверь и буквально заталкивая на переднее пассажирское. — Ты хорошо себя чувствуешь? Может, воды? — А вам всегда не нравится, если приходится копать, — ехидничаю, благополучно игнорируя его вопросы. — Ник, я просто не хочу, чтобы ты лез в это, — тяжело вздыхает Богдан, захлопывает дверцу, обходит машину и, устроившись за рулем, с полминуты смотрит на меня. — Слишком поздно, — усмехаясь, качаю головой. — Я уже влез. Ты сам этого хотел, но не учел, что мне свойственно делать все на совесть. Ты со мной? — А ты оставляешь мне выбор? — поворачивая ключ зажигания, отражает мою усмешку Бодя. — Да, — твердо отзываюсь, откидываясь на спинку сидения и прикрывая глаза. — Решай сейчас. — По-моему, я уже все решил, — хмыкает Богдан, недолго возится, и под вступление к «Колизею» выворачивает со двора. Минут тридцать я, глядя в окно, не вижу абсолютно ничего: ни пролетающих пейзажей, ни прохожих, ни проносящихся мимо автомобилей — копаюсь в архивах зрительной памяти, стараюсь вспомнить и выстроить все, связать, объединить, найдя доказательство своей теории. Все тщетно. Ничего. Совершенно. Даже сейчас, когда понимаю, что именно ищу. Меж тем в сознании выстраивается совершенно другая цепочка, которая абсолютно не нравится мне. Она противоречит буквально всему, во что я верил раньше, что знал, в чем был твердо уверен долгие годы. Она все опровергает. И, если допустить, если просто предположить… Я не знаю, что страшнее. Не могу пока решить. С одной стороны, Богдану ни в коем случае нельзя сообщать о том, к чему я прихожу медленно, но верно, а с другой… У меня нет иного выхода, кроме как рассказать ему. Но, если сделаю это, с вероятностью в 99,8%, Богдан Михайлович решит, что мне следует незамедлительно вернуться в клинику, дабы пройти курс лечения. Поступать так неразумно. Очень неразумно. Рискованно, но… Нескучно?.. Да, наверное, именно так — нескучно. Это немного удивляет и вызывает блуждающую улыбку. Интересно, какова будет реакция моего психолога. И, чтобы выяснить это, я готов рискнуть. Рискнуть, и посмотреть, что будет. Возможно, он окажется не как… Подавляющее большинство. Не как скучная серая масса. Возможно, он окажется особенным. Или упечет меня обратно в дурдом. В любом случае, нужно рискнуть. Делаю глубокий вдох, с полминуты смотрю за окно, наблюдая, как лепестки отцветающих фруктовых деревьев разлетаются из-под колес автомобиля, а после перевожу взгляд на Богдана. Окажись особенным, Бодя. Удиви меня. Поверь. — Я хочу кое-что выяснить для себя, — начинаю, морщась от звука собственного голоса. — Ты готов честно ответить на ряд вопросов, чтобы помочь мне в этом? — Это меня немного напрягает, — натянуто улыбается Богдан, внимательно глядя на абсолютно пустую дорогу. — Но, да, я готов. — Великолепно, — киваю, нашариваю сигареты и прикуриваю. — Начнем? — первая затяжка — как бальзам на душу. — Ты уверен в моей адекватности? — Ну, да, наверное, — смеется Бодя, и я на секунду зависаю, запечатлевая это в памяти, чтобы было, чем развлекать себя в психушке потом. — Абсолютно уверен, Богдан? — скептически изгибаю бровь, стряхивая пепел за окно. — Ну, наверное, да, — он настораживается, и наблюдать эти его гримаски — забавные, почти мальчишеские, выдающие каждую эмоцию — бесценно. — Нет, так не пойдет, — мотнув головой, заставляю себя собраться и прекратить уже пялиться. — Я нормальный, или нет? — Ты сам говорил, что «Нормальность» — растяжимое понятие, — пожимает плечами Бодя. — Богдан, — тяжело выдыхаю, качая головой и выжидательно косясь на него. — Да, ты нормальный, — отзывается он тем тоном, которым говорят с милыми, но очень непонятливыми детьми. — Нормальнее многих, хоть и со своими странностями, — «заебами» — мысленно поправляю я, усмехаясь. — Тебя могло бы что-то заставить усомниться в этом? — продолжаю прощупывать почву, внешне оставаясь совершенно равнодушным. — Наверное, — устало, но терпеливо отвечает мой психолог. — Но должны быть веские причины. — Хорошо, — удовлетворенно киваю я, пытаясь вычислить, просчитать… — А как ты относишься к мистике? К паранормальным явлениям? Веришь? — Я верю в логику и здравый смысл, — улыбается Бодя. — Как и ты. — Хорошо, — делаю глубокий вдох, как перед прыжком в воду, и морально готовлюсь к тому, что мой психолог резко ударит по тормозам, когда до него дойдет суть слов. — А как бы ты отреагировал, если бы я с абсолютной уверенностью сообщил, что какое-то время назад мой брат и, возможно, еще несколько человек, вступив в сговор, совершили нечто отвратительное, мерзкое по своей сути и крайне низкое, что закончилось, вероятнее всего, убийством? И теперь призрак того, кого грохнул Володя со своими подельниками, приходит ко мне в кошмарах, чтобы заставить разобраться, чтобы я вытряхнул все скелеты из шкафов, чтобы нашел убийц, одним из которых был мой собственный брат. Это достаточно веская причина? Этого достаточно, чтобы упечь меня в психушку на ближайшие десять лет? — Этого достаточно, чтобы от души посмеяться, Никита, — вопреки ожиданиям, он не тормозит посреди трассы и не косится на меня, как на психа — просто улыбается, внимательно глядя на дорогу. — Ведь ты же несерьезно, правда?.. У тебя очень своеобразное чувство юмора, и порой оно… — Я серьезно, — как же приятно наблюдать за изменениями выражений его лица… Как приятно осознавать, что не надежда даже — почти уверенность — разбивается вдребезги. — Нет, — качает головой Бодя, сбавляя скорость, и улыбку его никак не удается классифицировать. — Ты же казался таким… — А если я найду доказательства? — нетерпеливо перебиваю, иначе эта хуйня еще на полчаса растянется. — Если сумею доказать, что не сумасшедший, и с фантазией мое заявление не имеет ничего общего? Если мне удастся найти подтверждение того, что все это взаправду? Тогда ты поверишь, Бодя? — Но ты же не собираешься всерьез убеждать меня, что духи, призраки, полтергейсты и прочие сказочные твари существуют? — смеется Богдан, и в смехе его мне чудятся едва уловимые истеричные нотки. Это вызывает легкую улыбку. — Нет, — пожимаю плечами, в последний раз затягиваюсь и выбрасываю окурок за окно. — Я собираюсь только доказать, что все в жизни взаимосвязано и, если присмотреться, причинно-следственные цепочки могут оказаться весьма странными. Даже неожиданными. На них можно и внимания не обратить, если неспособен мыслить за рамками. А еще я предлагаю тебе пари. — Какое? — вроде бы настораживается мой психолог. Забавный он. Перепуганного дикого зверька иногда напоминает. Олененка. С ним интересно играть. Но порой я ловлю себя на мысли, что его хочется приласкать и успокоить. Херово. — Дай мне десять дней, чтобы доказать свою правоту, — говорю, помолчав недолго. — Десять дней, чтобы убедить тебя, что я нормальный, и под чокнутого косить не пытаюсь. Десять дней, чтобы ты поверил, что все мои выводы — не только результат наблюдений. Если не получится — вернусь к Димке в клинику добровольно. Буду жевать одеяла, накормленный и обколотый лекарствами, радостно пускать слюни, и забуду, что был когда-то нормальным человеком. По рукам? — А если, ну, предположим… — мнется Бодя, выглядя то ли смущенным, то ли виноватым, и я не понимаю почему. — Просто предположим. Предположим, будто тебе удастся убедить меня, что призраки и духи существуют. Что тогда? — Тогда ты забудешь об этом, — легко отвечаю, пожимая плечами. — Забуду о чем? — недоуменно хмурится Богдан. — Обо всем, не поддающемся логическому объяснению, что услышишь от меня, — разговаривать с ним — забавно, как с пятилетним ребенком: он все понимает, но хочет, чтобы старшие объяснили, потратив свое время и уделив внимание. — Забудешь, скажешь Петровичу то, что он хочет услышать и во что готов поверить, и я уйду, — мне нравится говорить, наблюдая за живой мимикой Богдана; нравится следить, как недоумение сменяется пониманием, за которым вскоре приходит едва заметный испуг. — Исчезну. Буду спокойно жить своей жизнью, и мы никогда больше не пересечемся. Ты забудешь о… — О галлюцинациях, мертвых детях, что тебе мерещатся, и умозаключениях, к которым ты приходишь на почве кошмаров? — страх определенно есть — в мимике, в голосе — едва уловимый, но он присутствует. Я только никак не могу определить, за кого страшно этому студенту-практиканту, этому почти психологу с далеко не аналитическим складом ума: за меня, за окружающих, или за себя самого. — Именно, — киваю, улыбаясь уголками губ. — А что же будет с маньяком? — вопрос звучит так по-детски наивно, что мне хочется рассмеяться. — С серийником? Это два разных дела, — сообщаю, поведя плечом, но, думаю, он и так знает — он просто не может не понимать. — Разных, пусть и пересекающихся где-то в далеком прошлом. Нынешние убийства и давнее преступление, объединившее четверых одной страшной тайной, связаны, но, чтобы доказать это, мне понадобится время. Десять дней, чтобы разобраться в мотивах, вычислить, кто нынешний преступник, и доказать, что вы его не остановите. Просто не сумеете остановить, пока ритуал не будет завершен. — Но тогда кто-то снова умрет, — констатирует Богдан, сворачивая на узкую бетонку вдоль посадки. — Все время кто-то умирает, Бодя, — пожимаю плечами, глядя на зеленеющее поле, реку и темное свинцовое небо над ней — будет гроза. — В этом суть жизни. Я помогу тебе понять. Ты направишь ментов по нужному следу. Но ловить преступника за вас я не собираюсь. «Каждое ведомство должно заниматься своими делами». — Своими делами?.. — вроде бы изумляется мой психолог. — Но ты же терапевт. Так какого черта, Никита?.. — его голос тихий и ровный. В интонации больше осуждения, чем непонимания. — Ты ошибаешься, Бодя, — мягко улыбаюсь, качая головой. — Я не терапевт. Теперь уже — нет. Я безработный, и, думаю, какое-то время таким пробуду по милости наших компетентных психиатров. А занимаюсь я всем этим, потому что сам хочу понять. И еще, быть может, потому, что один юный наивный психолог считает, что это уместно. Он каким-то образом умудрился обойти все подводные камни, вытащил меня из дурдома, и теперь, плюя на врачебную этику, несмотря на собственную заинтересованность, работает над делом в паре с подозреваемым, за которым якобы наблюдает как доктор. А все потому, что я ему… Понравился?.. Ну, да, вроде бы, — глубоко вдыхаю, замолкаю на пару секунд и меняю тон. — Только понравился тебе не я. Тебе понравилось, как я мыслю. А знаешь ли ты, Богдан, что большинство маньяков и серийных убийц — очень хорошие психологи? Сами же психологи нередко бывают психопатами. Чтобы понять психа, нужно мыслить как псих. Впрочем, ты знаешь. Ты знаешь это все, потому и затеял свою игру. Тебе кажется, что мы похожи. Это забавляет? — В некотором смысле, — ведет плечом Богдан, сворачивает на грунтовку. — Больше интригует, — не спрашиваю — утверждаю. — Ты льстишь себе. На самом деле мы не похожи, хотя оба неправильно выбрали профессию. Ты эмоционален и склонен к состраданию — это мешает тебе здраво мыслить. Я — нет. И это мешает мне нормально жить, как решили бы все те же квалифицированные специалисты. — Социопатия, — криво усмехается Бодя, сворачивает с дороги и паркуется под кленом у кованых старых ворот. — Чему тебя учили на твоей кафедре все эти годы?.. — картинно изумляюсь, и только после понимаю, что переиграл. — Я не социопат. Отсутствие подобных эмоций — не показатель. Просто почти все люди, включая меня, одинаково скучны и небезгрешны. Редкие из них заслуживают внимания, и еще более редкие — сострадания, на которое я неспособен. Включишь это в свою работу? — Возможно, — улыбается Богдан, поворачиваясь ко мне. — Ты, главное, молчи. Не ляпни чего. Говорить буду я. Готов идти? — Конечно, — отзываюсь, распахиваю дверь и выбираюсь из салона. Застыв на поляне, запрокидываю голову, прикрываю глаза и, глубоко вдохнув свежий, напитанный запахами весеннего разнотравья воздух, прислушиваюсь к звукам. Ветер шуршит листвой деревьев, где-то вдалеке плещется река, смеются дети на уроке физкультуры и ветер доносит едва слышную мелодию пианино — учитель музыки играет в кабинете. Все это уже было. Было, но не со мной. Будто не я был здесь весенним днем. Не я все это переживаю. — Ник, — окликает Богдан, направляясь к калитке, и я, словно вывалившись в реальность, следую за ним во двор. Шуршат листвой липы и клены. У старших классов урок физкультуры на площадке за зданием. Младшая детвора, смеясь, резвится и играет слева от ведущей к дому аллеи. Тихо поскрипывают качели. Девочка в синем платьице, сидя под кленом, собирает пазл. Аутистка. Как все думают. Как думает она сама, потому что так думать ее приучили. Напрасно. Богдан что-то негромко вещает, уходя вперед, но я не обращаю на это совершенно никакого внимания. Шагаю с дорожки, подхожу к клену и присаживаюсь возле девочки. — Привет, — произношу, стараясь улыбнуться как можно более доброжелательно. Ребенок вздрагивает, отчего пружинят его кукольные льняные кудряшки, запрокидывает голову и смотрит на меня поразительными васильковыми глазами. Это что же получается?.. Любой посторонний может беспрепятственно попасть сюда средь бела дня, потому что сторожа черт знает где носит, незамеченным подобраться к детям и увести любого из них? А воспитатель даже не заметит?.. Хорошо. Очень хорошо. Мне уже нравится, как здесь заботятся о детях. Полагаю, Богдан ошибается насчет меня, но поставить воспитательский состав к стенке и взять автомат очень хочется. Вопиющая халатность, непрофессионализм, безалаберность и безответственность. — Привет, — беззвучно произносит девочка, протягивая мне кубик Рубика. Почти собранный. Я верчу его в руках секунд тридцать, хмыкаю и, в несколько поворотов закончив решение головоломки, возвращаю кубик малышке. Тюленеподобная воспитательница в розовом костюме то ли вовсе слепая, то ли намеренно не замечает моего присутствия, то ли не считает нужным вообще отрывать внушительных размеров седалище от лавки под кустом чайных роз. Мне иррационально хочется пальнуть ей в затылок из дробовика. Но, к сожалению, это уголовно наказуемо. Глубоко вдыхаю, выпрямляюсь и, обойдя дерево, под домом направляюсь к центру поляны. Туда, откуда отличный вид на все окна кабинетов и комнат этого крыла. С дурной силой лупит по затылку, когда до выбранного места остается всего какая-то пара жалких метров. Ощущения сказочные. Аж в глазах темнеет и ноги подкашиваются. Приходится ухватиться за увитую диким виноградом стену, чтобы не упасть. Чердак раскалывается от дикой боли. Волной жара омывает с головы до пят, за секунды кидает в холод, и снова будто обдает раскаленной лавой. Вдохнуть не получается. Перед глазами все заволакивает густым темным дымом. Чувствую, как испарина проступает на лбу и меж лопаток, цепляюсь пальцами за кирпичный выступ, но ни дома, ни поляны не вижу. Тысячи картинок с инфернальной быстротой проносятся перед глазами, и мне удается запомнить только некоторые из них. Эфемерные щупальца из густого черного дыма тянутся ко мне, обвиваются вокруг щиколоток и запястий, ложатся на шею и плечи, забираются под рубашку… Желание заорать удается подавить только колоссальным усилием воли. Всего этого нет. Просто нет. Это не взаправду. Оно происходит только в моей голове. Хватка на шее и запястьях крепнет. Дышать никак не получается. — Никита! Никита! Ник! — в мою персональную черноту сквозь темный дым проникают знакомые руки, и Богдан, ухватив за плечи, выволакивает меня в солнечный майский полдень. Дети резвятся и смеются. Пианино все так же где-то звенит. Ветер шуршит листвой. Бодя, сжимая плечи, смотрит в упор, и взгляд его весьма обеспокоенный. — Ник, — Богдан осторожно разжимает пальцы, отстраняется немного и, вытащив платок из внутреннего кармана пиджака, прижимает к моему носу. Ну, конечно, кровь. Это уже даже не удивляет. — Ник, что случилось? — мой психолог явно не планирует уняться в ближайшее время, только платок убирает. — Как ты себя чувствуешь? Может, присядешь? Мысли путаются, на окружающей действительности никак не удается сконцентрироваться полностью, но головная боль не напоминает о себе, да и дышать получается, пусть через раз. — НКВД, — прикрыв глаза и прислонившись плечом к стене, с трудом выдыхаю я. — Что, прости? — Бодя наверняка хмурится. — НКВД, — повторяю с трудом, вынуждая себя открыть глаза и посмотреть на него максимально осмысленным взглядом. — О чем это ты? — во взгляде Богдана недоумение мешается с профессиональным интересом. — Не знаю, — пожимаю плечами я. — Просто перед мысленным взором возникает эта аббревиатура.