Чужая правда

— Может, Вам воды? — подает голос немолодая светловолосая женщина в темном костюме. У нее обеспокоенный материнский взгляд, морщинки в уголках глаз и обручальное кольцо на безымянном пальце левой руки. Мужа похоронила месяц назад. С тех пор почти живет в интернате. Детей нет, родственников нет. Домашних животных нет. Она заместитель Володи. Завуч, наверное, или что-то вроде. Эта работа — ее жизнь. Анализирую на автопилоте, все еще неспособный собрать расползающиеся мысли в кучу. Неспособный понять, где нахожусь и как тут очутился. Приятный весенний ветер приносит с запада запах скошенной травы и свежей выпечки. Шуршит листвой липы, на лавке под которой обнаруживаю себя, сидящим, прислонившись спиной к стволу. Тошно. На губах солоновато-металлический привкус. Воздух застревает в легких. По фасаду приюта медленно струится тягучими темными потеками густая кровь. Омывает окна, просачивается меж кирпичами, капает с листьев дикого винограда. — Никита? — Богдан легонько встряхивает меня за плечи, и кровь исчезает. — Ник, все в порядке? — Да, все отлично, — киваю, нервно облизнув пересохшие губы. — Вы — Беата Сергеевна? — спрашиваю, переводя взгляд на женщину. — Володя о Вас рассказывал. Я Никита, его брат. — Примите мои искренние соболезнования, — говорит Беата, качая головой и глядя куда-то под ноги — в заросли подорожника и клевера. — Такая потеря для всех нас. — Да, — выдыхаю, очень стараясь не усмехнуться криво. — Такая потеря… Вы теперь станете директором? — меняю тон намеренно и просто жду, наблюдая за реакцией. — О, я пока не думала об этом, — она не очень талантливо врет. — Это большая ответственность… — Не большая, чем у ИО, — вот теперь не усмехнуться не получается. — Соглашайтесь на этот пост, Беата. У Вас все получится лучше, чем у моего брата, — на лице завуча так отчетливо проступает шок, что хочется рассмеяться. — Я могу взглянуть на его кабинет? — вместо этого осведомляюсь очень серьезно. — Вы позволите, Беата Сергеевна? — Да, конечно, — будто спохватившись, отвечает она, и выдыхает с заметным облегчением, осознав, что я не собираюсь развивать тему, касающуюся ее должности. Нас с Бодей проводят по тихим пустым коридорам учебного крыла, и, как только мы оказываемся в помещении, я понимаю, что что-то не так. Это не поддается здравому смыслу. Этому не существует логического объяснения. Просто что-то не так. Это в воздухе. В каждой мраморной плитке. В старых ступенях. Этим пропитаны стены и полы. Пропитаны вздымающиеся от порывов ветра гардины на распахнутых окнах в коридорах. Это — неотъемлемая часть приюта. Настолько старая, что пережила уже не одного директора. Оно живет в этом здании. Дом дышит этим. Более того, оно — сердце этого дома. Оно — как живая сущность, выделяющая яд. Этот яд токсичен и несмываем. Он въелся в каждую дверь, просочился в каждую щель меж паркетными досками. Он несет информацию, как кровь несет по организму питательные вещества. Страх, боль, отчаяние, одиночество, обреченность… Я не чувствую этого. Вижу. Слова горящими полупрозрачными буквами вспыхивают в воздухе, на отполированных временем и сотнями детских ног паркетных досках, на оконных стеклах и выкрашенных в «приятный» зеленый цвет стенах. Это повсюду. От него не спрятаться, не уйти. Оно меж кирпичами в кладке, и этот дом давит не своими стенами, а тем, что в них заключено. Мне душно. Тяжело дышать. Воздух застревает где-то под кадыком и отказывается проталкиваться в легкие. Идущая впереди Беата что-то говорит, говорит, говорит, но я не слышу ее. Отключаю эту функцию. Голос — как фоновый шум. Никакой нужной информации не несет. Под вздымающимися и опадающими тюлевыми гардинами проступают детские силуэты. Ткань — словно вода, омывающая тела. Под ней видны только очертания. Мордашек не разглядеть. Не страшно. Просто холодок пробегает по спине. Просто желудок скручивает в тугой узел. Иду следом за Беатой и стараюсь убедить себя, что не страшно, хотя всегда был несилен в аутотренинге. На самом деле мне не страшно. Нет. Мне жутко. И я затрудняюсь опередить, от чего больше: от детских силуэтов под гардинами, или от осознания того, что рассудок покидает меня. Скажу Богдану — и это будут мои последние часы вне стен психушки. Беата открывает довольно старую лакированную дверь, пропуская нас внутрь, и застывает на пороге. Завуч говорит что-то, говорит, продолжает говорить… Я не слушаю. Отметаю, как фоновый шум. Мне нужна полная концентрация, а эта стоит и бубнит, и бубнит, и бубнит, будто если она умолкнет хоть на секунду, я тут же сообщу, что у нее вполне себе был мотив и она хотела бы избавиться от Володи, и могла бы не надеяться, что, прыгнув выше головы, сумеет занять директорский пост. Бодя отвечает ей что-то, Беата пуще прежнего начинает тараторить. Я не могу сконцентрироваться. Раздражает. — Тихо! — произношу чуть более резко, чем стоило бы, и понимаю только теперь. — Вы бы не могли помолчать несколько минут? — интересуюсь, смягчая тон и поворачиваясь к психологу с завучем, при этом очень надеюсь, что моя улыбка не смахивает на маньячный оскал серийного убийцы. — Если вы не против, я хотел бы… — О, я все понимаю, — тут же находится Беата. — Вы, наверное, хотите остаться одни. Если понадоблюсь, я жду снаружи, — она юркает в коридор, плотно притворяя за собой дверь, а я выдыхаю с облегчением. — Интересно, она хоть иногда затыкается, — качаю головой, глубоко вдыхаю и прикрываю глаза. — Сейчас. Дай мне собраться. Тридцать секунд. — Никита, как ты себя чувствуешь? — вопрошает Бодя вроде обеспокоенно. — Отлично, но было бы еще лучше, если бы ты заткнулся, — ядовито бросаю, еще раз глубоко вдыхаю и наблюдаю, как перед мысленным взором собирается пазл. — Я готов. Здесь все началось, — прохожу по кабинету и устраиваюсь в кресле за письменным столом. — Здесь я все спланировал. Здесь все обдумал и решил, — встаю и, подойдя к окну, отдергиваю штору, глядя на двор и играющих внизу детей. — Здесь я выбирал жертв. Здесь наблюдал за ними. Но происходило все не здесь. Слишком опасно. Рискованно. Происходило все в другом месте. Возможно, далеко отсюда. А возможно, там, где никто не увидит, не услышит и не станет искать. Зато подельников себе я нашел именно здесь. Выбрал из своего окружения. Я хороший психолог. Принцип «Рыбак рыбака» здесь не действует. Я знал, кого выбирал. Знал, на кого можно рассчитывать. Знал, потому что просчитал и понял. Видел их насквозь. Знал, что они не сдадут, потому что сами ни за что не откажутся. У них такой же взгляд, как у меня. У них похожие привычки. Они видят мир не так, как все остальные. Они видят его, как вижу я. Когда же я начал видеть его таким?.. Когда все пошло под откос?.. Когда полетело к чертям?.. На каком этапе? Где я?.. Не-ет, — тяну, качая головой и, бездумно глядя в пространство, перебираю пыльную картотеку архивов зрительной памяти. — Нет. Чудовищем стал я не здесь. Я стал им много раньше. Я был им всегда. Родился им. Еще в детстве обожал жечь костры, лупил из рогатки по воробьям, поджигал дворовым кошкам усы, а в тринадцать лет «случайно» свернул шею соседскому вечно тявкающему пекинесу. А родителям было не до того. Родители ничего не замечали и не знали. Мой тупорылый младший братец тогда ничего не знал, не придавал значения… А потом я научился маскироваться. Научился жить в социуме, научился взаимодействовать. Научился прятать свою истинную сущность. Хочешь что-то спрятать — оставь на видном месте. Сделай заметным. Убеди всех, что тебе нечего скрывать. И я стал ярким, заметным, очаровательным и харизматичным. Я научился производить впечатление и быть незабываемым. Я стал тем, кого никогда не будут подозревать. Кого никому даже в голову не придет подозревать. Но я ошибся. Просчитался. Все мы ошибаемся. Рано или поздно. Так или иначе, — выдыхаю и прислоняюсь к подоконнику; картинка перед глазами вращается, набирая скорость, а к горлу подступает тошнота. — Никита, — обеспокоенный Богдан тут же оказывается рядом, стискивает мои плечи и заглядывает в глаза. — Никита, ты как? — Мы найдем их, — очень спокойно сообщаю, запрокидывая голову и глядя на него. — Рано или поздно. Так или иначе. Все они когда-нибудь ошибаются, о чем-то забывают, в чем-то просчитываются и где-то оставляют улики. Нужно только понять, когда и где. Мы найдем их — это лишь вопрос времени и жизни. Их жизни, потому что без Володи и Андрея они скоро не решатся повторить. Володя и Андрей были организаторами. Они все планировали. Двое оставшихся — больше исполнители. Если эту парочку не грохнут в ближайшее время, то мы найдем ее до того, как она решится на очередное преступление, — глубоко вдыхаю, мысленно считаю до трех и выдыхаю. — Мне нужен доступ к записям, к документам. Не обещаю, что получится, но, хорошенько изучив все, я попытаюсь найти убийцу. Указать на него, по крайней мере. Не для Петровича или ему подобных. Я сделаю это для тебя. — Не сделаешь, — качает головой Бодя. — Беата не предоставит доступа к записям ни мне, ни тебе, ни Петровичу, пока не увидит соответствующих бумаг. Я говорил с ней. — Так в чем проблема? — хмыкаю, чувствуя, как силы потихоньку возвращаются, даже просыпается желание язвить. — Достаньте ебаный ордер. Часики тикают. До следующего убийства остается все меньше времени. Вы сомневаетесь? Так не сомневайтесь. Он убьет снова, если мы его не найдем — это я вам гарантирую. — Никита, послушай, — с тяжелым вздохом начинает мой психолог, — все не так просто, как ты думаешь… — Непросто? — яда в голосе столько, что впору фармацевтам предлагать. — Так надавите. Покажите фотографии с мест преступлений. Скажите, что он не остановится на достигнутом. Что он не остановится никогда. Что, вероятно, переключится на мирных граждан, когда ритуал будет завершен. Давите на жалость. Вызовите сочувствие, пусть даже это непросто, когда жертвы сами, предположительно, являлись преступниками. Приведите доводы. Вы же умеете это. Не мне учить вас, как манипулировать. Работайте. Пока не получите доступа к базе данных сотрудников, пока не зароетесь в архивные записи, вы не найдете ни одного из убийц. — Никита, не заводись, — осторожно просит Богдан. — Да я не завожусь, — тяжело выдохнув, мысленно считаю, уговаривая себя успокоиться, и не понимаю, чьи, чьи, черт возьми, это эмоции. — Мало того, что твои обожаемые менты неприлично ленивы, до ужаса тупы и шокирующее слепы, они еще и поразительно медлительны! Никакой пользы… — растираю переносицу, прикрыв глаза. — Хочешь, чтобы все было сделано хорошо — сделай это сам. — Ты о чем? — судя по интонации, Бодя не на шутку настораживается. — Мы не можем заставить Беату отдать нам документы. — Заставить — не можем, — холодно произношу, открыв глаза, и для верности киваю. — Но мне в жизни никогда не нужно было кого-то заставлять. — Что ты задумал, Никита? — Богдан смотрит загнанным зверьком. Травоядным. Умильная, но, если разобраться, скучная картина. — Это законно? — осведомляется он с нескрываемой надеждой. — Почти, — криво усмехаюсь, склонив голову набок. — И что мы делаем? — вопрошает мой психолог, уставившись выжидательно. — Прямо сейчас? — не без труда выпрямляюсь, справившись с головокружением, и направляюсь к двери. — Возвращаемся в город. Потом ты отвезешь меня домой и поедешь по своим делам. Встретишься с Петровичем, поработаешь над проектом, навестишь бывшую жену, чтобы расковырять себе все затягивающиеся раны и получить моральное удовлетворение от с трудом переносимой боли… Словом, сделаешь все, из чего состоит твоя повседневная жизнь. — Никита, — предупреждающе тянет Бодя где-то позади. — Я считаю, что больше не могу находиться в твоей квартире, — продолжаю, полностью проигнорировав его. — Мне нужно вернуться в свою. Все, что мог, я уже сделал. Чем мог, тем помог. При данных обстоятельствах не представляется возможным помочь чем-либо еще. Во-первых, твой обожаемый Петрович морально не готов и просто неспособен принять помощь от психически нездорового подозреваемого. Во-вторых, у меня недостаточно материала, чтобы еще какую-нибудь помощь предложить. Потому я вернусь в свою квартиру и попытаюсь хотя бы немного собрать по кирпичикам свою развалившуюся жизнь, вместо того, чтобы стараться спасти чужую. С твоего позволения, конечно же. А еще я считаю, что моя компания — это небезопасно для тебя. Кто знает, что может примерещиться мне среди ночи… — Прекрати, пожалуйста, — очень жалобно просит Бодя, явно морщась, и, поймав за плечо, разворачивает к себе лицом как раз в тот момент, когда уже касаюсь пальцами дверной ручки. — В город мы возвращаемся — и это все. Я не могу отвезти тебя к тебе на квартиру и — тем более — оставить там одного. Ты видел, что в ней творится. Останься пока у меня. Мы вернемся в город, я завезу тебя к себе, а после заскочу к Петровичу. Мы сейчас, как ни в чем не бывало, выйдем отсюда. И ты будешь милым. Очаровательным. Я знаю, ты умеешь это не хуже, чем умел твой брат. Так вот, ты будешь милым, и с неподдельной искренностью поблагодаришь Беату, и извинишься, что мы отняли у нее время, и не будешь похожим на психопата, готового ей шею свернуть за одно только лицемерие. Ты будешь милым с ней. Настолько, что она ничего не заподозрит. А по дороге в город расскажешь мне, что на самом деле задумал. Идет? — Я ошибался в тебе, Богдан Михайлович, — тихо фыркаю, усмехаясь. — Ты все-таки удивительный. — И что тебя так удивляет? — скептически изгибает бровь он. — Приспособляемость, — ухмыляясь, прислоняюсь плечом к двери. — Умение подстроиться под ситуацию и способность отлично чувствовать собеседника, — глубоко вдыхаю и пытаюсь сосредоточиться на том, что хочу сказать, а не на кровавом пятне, расплывающемся на рабочем столе Володи просто за спиной Богдана. — Ты не понимаешь его, но чувствуешь, и каждый ход, который делаешь, не продумываешь — это происходит на интуитивном уровне. Однажды интуиция сыграет с тобой злую шутку, Богдан. Ты умрешь из-за нее. — Все мы однажды умрем, — пожимает плечами он, улыбаясь лукаво, намеренно коверкая мои слова и оборачивая против меня. — Я могу умереть в любой момент, просто переходя дорогу, как и ты, как и каждый из нас. Ну и что? Лучше рискнуть и выиграть, или застыть в ожидании, походя на оленя посреди трассы в свете фар? Нет, Никита, я предпочитаю рискнуть, а не стоять на шоссе, терпеливо выжидая предназначенную судьбой фуру. — Твою фуру не придется выжидать, — качаю головой я. — Она станет для тебя сюрпризом, когда, положившись на интуицию, ломанешься вперед через совершенно незнакомую трассу. Оставь Петровича. Забудь обо всем этом. Выбери работу, на которой вероятность сдохнуть от руки психопата, коего ищешь и в чьей башке роешься, гораздо ниже, иначе твоя нездоровая тяга к риску убьет тебя. — Если я так поступлю, велика вероятность, что сдохну от скуки, — улыбается Бодя. — Нет, Ник, — его тон моментально делается серьезным, а в голосе почти звенит металл, почти — не хватает немного для желаемого эффекта. — Мне не нужен ни старший товарищ, ни наставник, ни ангел-хранитель, освещающий путь во тьме и уберегающий от беды, ни кто там еще, кем ты себя возомнил. Мне просто нужна помощь в этом деле. Ты мне поможешь? — Тебе — помогу, — твердо произношу я и, распахнув дверь, не дожидаясь, пока мой психолог войдет в образ, шагаю в коридор. Мне, чтобы в образ войти, достаточно нескольких секунд. Беата выглядит иррационально виноватой, пока провожает нас до калитки. Я стараюсь не выглядеть слишком довольным. Все идет по плану. — Что ты задумал? — спрашивает Богдан, как только мы оказываемся в машине, заводит мотор и негромко включает музыку. — Как ты относишься к ночным прогулкам, Бодя? — лукаво ухмыляюсь, прикуриваю и скашиваю на него взгляд. — Ты зовешь меня на свидание? — со смешком вопрошает он, выворачивая на дорогу. — Конечно, — отзываюсь, копируя его тон. — Согласишься? — Конечно, — он подхватывает игру легко, словно чувствует меня. — Я же не могу оставить самого интересного своего пациента наедине с его призраками. Что насчет культурной программы? Ресторан, кино, прогулка под звездами, жаркий секс? — Банально, — скорчив гримасу отвращения, мотаю головой я. — Поездка за город, вторжение в частную собственность, быстрая сортировка и поиск в херовой горе бумаг одной — нужной, а потом спасение бегством от сторожа, сигание через заборы и попытки не свернуть себе шею впотьмах. Как тебе такая культурная программа? — Восхитительно, — улыбаясь, подмигивает он, выворачивая с грунтовки на трассу. — Я согласен, — забирает у меня сигарету, затягивается и прибавляет громкости, когда из динамиков начинает звучать вступление к «Игре с огнем». Богдан отправляется к Петровичу, а меня завозит в госпиталь, даже не пытаясь отговорить, и на прощание сует в ладонь ключи от квартиры. Последнюю ниточку, связующую с прежней, нормальной жизнью, куда дорога теперь заказана, порвать оказывается очень просто. Чтобы порешать все, трачу около сорока минут со всеми поисками и выжиданиями, и, выйдя во двор, глубоко вдыхаю, прикрывая глаза. Положение должно бы пугать, особенно, учитывая, что всех сбережений, при скромной жизни, мне хватит от силы месяца на три, но оно не пугает. На душе непередаваемо легко. Давно так легко не было. И спокойно. Я больше не доктор, не терапевт, и чувствую себя абсолютно свободным. Мне только тридцать. Попробую начать все сначала. Несколько минут стою под черемухами, улыбаясь и глядя в свинцовое предгрозовое небо, а после прикуриваю, разворачиваюсь и ухожу, не оглядываясь. Эта глава дописана, страница перевернута. Красная строка. То, что я напишу теперь, зависит только от меня самого. Выходя на проспект, расстегиваю три верхние пуговицы рубашки, отбрасываю окурок и в последний момент успеваю прыгнуть на подножку трамвая. Цветут каштаны, детишки возвращаются со школы, студентки у ЦУМа пьют молочные коктейли, придерживая от ветра легкие юбки. Я улыбаюсь, глядя на это, и, как в пятнадцать, размышляю, кем бы хотел быть, с одной только разницей — теперь выбор несколько ограничен, но это вовсе не огорчает. Мне лучше было изначально в моторах ковыряться, чем пациентов лечить, но в пятнадцать я был глуп и максималистичен. Жаждал помогать людям, придурок, видя только одну сторону медали. Теперь-то, по прошествии лет, я это понимаю очень ясно. Ну, ничего, лучше в тридцать. Лучше поздно, чем никогда. Встаю за квартал до дома Богдана, захожу в супермаркет, покупаю продукты, оставляю сдачу хмурой коротко стриженой кассирше, одетой в клетчатую рубашку и пахнущей мужским одеколоном, поначалу отказывавшейся пробивать мне сигареты, улыбаюсь и, склонившись к ней, говорю: — Все у Вас будет хорошо. Ваша девочка все поймет и вернется. Вы помиритесь. Ахуй так четко проступает на лице девушки, что мне делается смешно, но выхожу из магазина я с совершенно серьезным видом. Закуриваю на ступеньках, открываю бутылку пива ключами, удобнее перехватываю пакет и направляюсь дворами к нужному дому. В квартире никого не обнаруживаю, когда добираюсь-таки, сгружаю продукты на кухне и, подумав немного, решаю, что Бодя особо не обидится, хотя это, конечно, апофеоз наглости в чистом виде. Нахожу среди трех десятков дисков Богдана один — композитора, с творчеством которого хоть сколько-то знаком, врубаю музыку, закатываю джинсы, распахиваю окна во всей квартире и принимаюсь за работу. Прибираюсь на кухне долго и мучительно, но, закончив, остаюсь морально удовлетворенным. Ставлю вариться ужин, запихиваю гору шмотья в стиральную машинку, а сам навожу порядок в зале, прикидывая, что Бодя, наверное, секунд тридцать потратит, решая, что лучше: смутиться, или обматерить меня. Это почему-то вызывает улыбку, и удается не думать ни о потеках крови на фасаде интерната, ни о детских силуэтах под тканью гардин. Заканчиваю расставлять приборы на столе я как раз в тот момент, когда замком щелкает входная дверь, улыбаюсь и стряхиваю пепел в мойку. — Яна? — удивленно вопрошает Богдан Михайлович из коридора, стаскивает туфли и, под оглушительный раскат грома, проходит в кухню. — Нет, — пожимаю плечами и тушу окурок под струей воды. — Я разочаровал тебя? — Ты прибрался, — у Боди такой взгляд и интонация, что мне смешно делается. — Ты спрашиваешь, или констатируешь? — решаю поинтересоваться, безуспешно маскируя смешок фырканьем. — Я просто немного… — он выдыхает, плюхается на стул и разводит руками. — Не уверен, что знаю, как реагировать. — Вымой руки, — бросаю, принимаясь возиться у плиты. — Я накормлю тебя ужином. — Лады, — покладисто соглашается Богдан, несколько раз кивая, как китайский болванчик, — а ты фартук этот сними. На педика смахиваешь. — Хорошо, я буду смахивать в другую сторону, — скорчив гримасу, призванную продемонстрировать всю глубину презрения и незаинтересованности во мнении кого бы то ни было, стягиваю малиновую кружевную тряпку и вешаю на крючок рядом с прихватками. — Богдан Михайлович, иди жрать, пожалуйста! — ору в сторону коридора, стараясь перекричать шелест воды, доносящийся с ванной, и шум дождя за окнами. — О чем бы ты ни собирался попросить, мой ответ — «Нет», — сразу же предупреждает устроившийся за столом напротив Богдан, проглотив первую ложку супа. — Ты уже согласился, когда я попросил, — усмехаюсь, перевожу взгляд на свою тарелку и понимаю, что есть совершенно не хочется. — Лучше расскажи, что там Петрович. — Петрович недоволен, — уплетая суп, отмахивается Бодя. — Впрочем, он недоволен всегда. Ничего нового. — Недоволен тем, что ты плюешь на врачебную этику и мораль, явно переступая черту в общении со мной? — еще с полсекунды разглядываю содержимое и решительно отодвигаю тарелку. — Всем недоволен, — пожимает плечами Богдан. — Я уже не пытаюсь определить, чем конкретно. — Ты же не рассказал ему все, — я больше утверждаю, чем спрашиваю. — Все — нет, — улыбается мой психолог одними глазами. — Я же не хочу, чтобы он начал волосы на себе рвать, орать, и все это закончилось инфарктом. Кроме того, мы ничего такого не делаем. — Совершенно ничего, — со смешком фыркаю, притягиваю к себе чашку остывающего сладкого чая и с удовольствием отпиваю. — Аккуратненько пороемся в бумагах, аккуратненько вернем все на места и тихо уйдем. Если, конечно, нас не заметят. — Мне почему-то от этого смешно, — выдыхает Бодя, покончив с супом. — Петровичу, наверное, тоже было бы смешно, не будь он таким… — морщится, слово силясь подобрать, но быстро сдается. — Петровичем. — Ну, несмотря на то, что он такой Петрович, тебе придется кое-что с ним обсудить, — хмыкаю я, пододвигая к Богдану вторую чашку, закуриваю и, откинувшись на спинку стула, какое-то время молчу, глядя в потолок. — У нас есть две возможные следующие жертвы, которые, вероятнее всего, сами окажутся подозреваемыми, только уже по другому делу. Делу, коего пока не существует. Зато существует жертва, которая, переродившись, превратилась в убийцу. Тебе как больше нравится, — ненадолго задумавшись, невесело усмехаюсь, — «Мстительный дух» или «Ангел смерти»? — И то, и другое звучит просто отвратительно, — качает головой мой психолог, отпив чая. — Впрочем, неважно, — отмахиваюсь я, стряхивая пепел в блюдце из-под чашки. — Не в том суть, как мы его обзовем. Суть в том, что сам он не остановится. Не прекратит, пока не завершит ритуал. Его двух намеченных жертв мы сможем уберечь, только если найдем раньше и задержим по подозрению в убийстве. Только тюремные решетки уберегут их от смерти. Больше ничто. Нужно донести эту мысль до Петровича. На все у нас десять дней. Если не поторопимся, гора трупов будет расти, Бодя. — Ты сочувствуешь ему, — с задумчивым видом заключает Богдан, немного приводя меня в замешательство. — Кому? Петровичу? — доходит далеко не сразу, что не ему, но, как только доходит, меня почему-то кидает в жар. — Нет! — Да, — кивает Бодя, плотно сжав губы. — Ты сочувствуешь, сопереживаешь, и… — умолкает ненадолго, и в глазах его вспыхивает искра шокирующего осознания. — Понимаешь, — выдыхает глухо, глядя на меня так, словно видит впервые. — Ты понимаешь его. — Если бы не понимал, шансы на его поимку стремились бы к нулю, — просто отвечаю, раздавливая окурок в блюдце. — Чтобы поймать серийного убийцу, надо мыслить как он. Я пугаю тебя? — спрашиваю, усмехаясь лукаво, и выжидательно смотрю в живые-живые сейчас зеленые глаза. — Нет, — качает головой Богдан. — Не сказал бы. — А по-моему, пугаю, — не без самодовольства тяну, продолжая совершенно по-блядски усмехаться. — Потому я и говорил, что лучше мне вернуться в Володину квартиру, чтобы уберечь… — Меня от тебя? — нетерпеливо и язвительно перебивает Богдан. — Ты не представляешь для меня никакой угрозы, — говорит очень спокойно, моментально и полностью сменив несколько раздраженный тон на почти воспитательский. — Зато ты интересен мне. — Как кто? — не могу отказать себе в удовольствии смутить его немного. — Затрудняюсь определить, — Бодя отпивает из своей чашки, ведет плечом и, вопреки ожиданиям, ничуть не смущается. — А как бы тебе хотелось? — ответный ход — это, конечно, интересно, но ты еще морально не дорос, чтобы этот номер прошел у тебя со мной, мальчик. — Не знаю, — бесхитростно отзываюсь, ни секунды не думая. — Как пациент? Как человек? Как мужчина? — явно воодушевляется Богдан, все еще пытаясь пробовать. — Как отвратительная аномалия, требующая углубленного изучения, — легко прерываю игру, и Бодя, ориентируясь на тон, тоже моментально делается серьезным. — Ты не отвратителен. Ты просто… — он ненадолго задумывается, вертя в пальцах чайную ложку. — Другой. — Ты эмоционален, — начинаю я, закуривая, — даже слишком, и моя неспособность сочувствовать, сопереживать и сожалеть вызывает в тебе недоумение, граничащее с отвращением. Как это — не горюю по собственному брату? Как это — читаю убийц, легко ставя себя на их места? Я всерьез рассуждаю о призраках. Со мной что-то не так. — Зачем ты пытаешься лепить из себя бесчувственное чудовище, которым на деле не являешься? — с искренним недоумением спрашивает мой психолог. — Ты способен и сочувствовать, и сопереживать. Просто по-своему. — Нет, — усмехаясь, качаю головой. — Неспособен, и, поверь, осведомлен об этом лучше, чем кто-либо. Я не хочу, чтобы ты питал на этот счет какие-то надежды и пытался разглядеть во мне то, чего нет. Все, что делаю, я делаю из собственной корысти и чтобы развеять скуку. Мне всю жизнь скучно, Богдан. Я не святой, не ангел, не подвижник и не безмозглый альтруист. На самом деле, я конченая сволочь, и нам будет гораздо проще общаться, если ты, поняв это, не станешь ждать от меня какого-либо благородства. Я помогаю не тебе, не несчастному, как ты думаешь, слетевшему с катушек мальчику, превратившемуся в убийцу, и не старым педофилам, которых бы, признаться честно, сам замочил, и рука бы моя не дрогнула. Я помогаю себе. — Но, делая это, ты помогаешь и всем остальным, — улыбается Богдан. — Если тебе проще считать иначе, я не стану разубеждать тебя. Но иное мнение тоже имеет право на существование. — Хочешь видеть ангела во мне — пожалуйста, — немного раздраженно бросаю, поднимаясь и начиная убирать со стола. — Только не надо насильно крылья с нимбом лепить и разочаровываться потом. Я тебя предупредил. — Лады, учту, — со смешком произносит Бодя, забирает из моих губ сигарету, когда склоняюсь за его тарелкой, и затягивается. — Я вымою посуду. Отдохни немного. Ты паршиво спал, а у нас предвидится интересная ночь сегодня. Он собирает оставленные тарелки, закатывает рукава рубашки и принимается прибираться, а я отправляюсь в свою комнату, падаю мордой в подушку и практически моментально отрубаюсь под шум дождя за окном. Мне снятся детские силуэты под тканью гардин, кровь на кирпичной кладке да листве дикого винограда, и Володя за рабочим столом в своем кабинете. Он выглядит немного испуганным, шокированным, и совершенно не выглядит собой. — Ник, я все объясню, — тараторит, порываясь вскочить с кресла, но я, стоя у него за спиной, кладу ладони на плечи, удерживая Вовку на месте. — А что тут объяснять? — усмехаюсь чужой усмешкой, жестко обхватываю пальцами его подбородок, фиксируя, и, невесть как оказавшимся в другой руке ножом перерезаю горло. Кровь хлещет фонтаном, пачкая руки, чужую рубашку, стену, заливая ковер на полу и бумаги на столе… Потрепанная старая фенечка, пропитавшись ею, мерзко липнет к запястью. Мне делается тошно и как-то холодно. Не физически. Морально. Этот холод глубоко внутри, под ребрами, и избавиться от него можно, только смыв чужой теплой кровью. Я это понимаю. От понимания не страшно, потому что оно не мое. Все это снится мне. Просто снится, но проснуться никак не получается.