Чужая правда

Чернота. Только лишь чернота вокруг. Густая. Обволакивающая. Вязкая. Как смола. Не выбраться. Это моя плата за такой склад ума и чрезмерно живое воображение. За все в этом мире приходится платить. Хочешь понять убийцу — плати своим спокойствием. Своей совестью. Своей личностью. Потому что не всегда и далеко не каждый способен, нырнув в чужую черноту, вынырнуть на свет. Я пока способен. Способен, если соберусь, если уговорю себя, что это необходимо, если найду дорогу обратно. Чернота колышется и булькает, превращаясь из смолы в темную венозную кровь, моментально пропитывающую ткань рубашки и джинсов. Легкий тонкий материал начинает мерзко липнуть к телу. Плотная джинса, задубев, стягивает кожу. Отвратительно. Не повернуться. Нормально не вдохнуть. Вокруг плещется багровое море. Тошнотворный солоновато-металлический привкус на губах становится постоянным спутником. — Никита… — в вязком кровавом мареве не определить, откуда доносится знакомый, едва различимый голос. — Никита, смирись, прими, признайся хотя бы самому себе: мы едины; мы с тобой одной крови — я и ты. — Нет, — качаю головой, нервно облизнув пересохшие губы, и морщусь от мерзкого привкуса. — Нет. Я даже не знаю тебя. — Ты знаешь меня лучше, чем кто бы то ни был, — сладко тянет мое персональное сумасшествие, подбираясь со спины, и узкими холодными липкими ладошками сжимает плечи; кровавое море вокруг нас колышется. — Ты меня понимаешь. Ты веришь мне. — Пока не полностью, — чудом умудряясь сохранить ровный тон и не уйти от прикосновения, отзываюсь я. — А ты играешь со мной. — Я? — галлюцинация красиво переливисто смеется. — Ты, — киваю, стараясь разглядеть оттенки красного в волнах — благо, крови только по пояс. — Нет ничего хуже игр сознания с подсознанием. Ты хочешь вызвать сочувствие, сострадание? — Нет, — легко отзывается мое маленькое помешательство. — Тогда прекрати приходить в образе ребенка, — бросаю почти раздраженно, и непроизвольно морщусь, стискивая зубы — не так, не так все… — Ребенку легче сочувствовать, даже если он убийца. Взрослому мужику, убившему двух преподавателей, хоть и конченых ублюдков, сочувствовать гораздо сложнее. — Я никого не убивал, — отзывается маленький холодный призрак совсем еще детским, даже не начавшим ломаться голосом. — Это они убили меня. Руки на плечах становятся почти ледяными. Я, шагнув вперед, резко разворачиваюсь, стремясь уйти от прикосновения, и оказываюсь с мальчиком лицом к лицу. Ему, наверное, лет четырнадцать. Темные, завившиеся от крови кудряшки-спиральки неровно обкромсанных волос. Бледные потрескавшиеся искусанные губы с заскорузлой коркой запекшейся крови. Выцветшие почти до белизны радужки в застывших неживых глазах. Потемневшие бурые пятна на серых лохмотьях, когда-то бывших, вероятно, белой рубашкой, и обломанные, местами даже полностью сорванные ногти на тонких посиневших пальцах со счесанными пучками. Вся нижняя часть тела утопает в крови. Мне делается тошно. В горле застревает ком, а глаза непривычно жжет. — Как тебя зовут? — с трудом выталкиваю слова, чувствуя, как по телу проходит волна крупной дрожи. — Я не помню, — тихо, почти виновато произносит давно мертвое тельце. — Найди меня, Никита. Узнай имя и найди. Он начинает рассыпаться. Омертвевшая плоть клочьями отваливается, с характерным хлюпаньем падая в густую темную кровь вокруг нас. Остаются только желтые кости. Делается настолько жутко, что даже легкие сжимает — не заорать. А скелет, превращаясь в прах, продолжает говорить: — Найди меня. Найди меня, Никита, или я всегда буду с тобой. Всю жизнь. И после. У нас целая вечность впереди. У всех нас. — Нет! — я с диким воплем подскакиваю на кровати, тут же оказываясь в плотном кольце теплых рук Богдана, и не понимаю, что происходит. Ничего не понимаю, инстинктивно стараясь высвободиться, вывернуться, но хватка у Боди крепкая. Сердце колотится под кадыком. Холодный пот заливает глаза и крупными бисеринами катится меж лопаток. Сбитое дыхание не выровнять. Способность хоть сколько-то понимать происходящее возвращается только после того, как Богдан хорошенько встряхивает меня за плечи. — Никита, дыши. Это сон. Просто сон. Дыши, Никита. — Я дышу, — выдавливаю из себя с трудом, силясь разжать пальцы на ткани его футболки, и не могу. — Воды? — участливо интересуется мой психолог, ненавязчиво высвобождая материал из хватки. — Курить, — качаю головой, судорожно вдыхаю, и как ребенок радуюсь, что в легких не булькает кровь. — Пиздец какой-то… — Ты хочешь об этом поговорить? — Бодя находит полупустую пачку на подоконнике, распахивает окно и, прикурив, сует сигарету мне в губы. — О чем? — даже почти получается скептически изогнуть бровь, и, наверное, благодаря одному лишь взгляду, окатить его волной презрения. — О твоих кошмарах, — Богдан словно и не замечает. — Кошмары — как кошмары, — затягиваюсь, откидываюсь на смятые простыни и, выдохнув дым, с полминуты смотрю в темный потолок, расчерченный светом дворового фонаря. — Нечего о них говорить. — Но, думаю, если разобраться в природе, я смог бы помочь, — продолжает упорствовать мой психолог. — Здесь не в чем разбираться, — бросаю, взглядом ища в полумраке, куда бы пепел стряхнуть. — Просто живое воображение. — Ничего не бывает просто, — качает головой Бодя, протягивая стакан с водой. — Такое бывало раньше? До того, как… — До того, как я попал в дурку? — язвительно хмыкаю, стряхивая пепел в воду. — Бывало, но не такое. Похожее. Это не имеет значения. — Иней, кровь, мертвые дети? — не сдается Богдан. — Нет, — мотаю головой я, затягиваюсь и выдыхаю дым в потолок. — Не мне тебе рассказывать, что, пока мы спим, мозг продолжает работать. Он ищет в подсознании ответы на вопросы, не найденные в сознании во время бодрствования. Мои кошмары — это ответы, только в несколько извращенной форме. — И что же ты вынес полезного из своих кошмаров? — мне кажется, он ехидничает. Немного совсем, совсем чуть-чуть. Ему почти идет. — Пока ничего, — честно признаюсь, сделав последнюю затяжку. — Который час, Бодя? — Первый. — Отлично, — топлю окурок в стакане и поднимаюсь с кровати. — Нам пора, собирайся. Богдан ночью неуверенно чувствует себя на дороге, хотя, на самом деле, хуже времени, чем сумерки, для водителя нет. Я наблюдаю за погруженными во тьму пейзажами, пролетающими за окном, за вспышками семафорных огней, и стараюсь побороть странное необъяснимое беспокойство. Это не предвкушение, ведь ночная вылазка — не приключение для меня. И не опасения, потому что, ну, какую опасность может представлять для нас один вечно спящий старый сторож?.. Это что-то другое. Что-то инородное, чужое, необъяснимое. Оно не мое, но сидит где-то глубоко внутри, под ребрами, мешая дышать и периодически сжимая плотное кольцо своих мерзких липких холодных щупалец то вокруг желудка, то вокруг легких. Не вдохнуть нормально. Иррационально хочется распахнуть дверь и выйти из машины на ходу — странное, определенно, чужое желание, с которым пока удается справляться. И о котором точно Боде знать не следует. — Ник, ты хорошо знаешь историю города? — осведомляется мой психолог, сворачивая с трассы, и голос его успокаивает, отвлекает. — Я не запоминаю то, что мне по жизни не нужно, — пожимаю плечами и прикуриваю, откидываясь на спинку сидения. Пусть говорит. Пусть только говорит. Я буду слушать его голос — не слова. Он успокаивает, отвлекает и не подпускает ко мне то, чем полон сумрак со всех сторон. — То есть не знаешь? — весело продолжает Богдан, совершенно не замечая моего состояния, и это несказанно радует. — Но почему я тебе тогда не верю? — Ты психолог, — прикрываю глаза и, с удовольствием затянувшись, выдыхаю дым. — Ты скажи мне. — Тогда, во дворе… — он ненадолго задумывается, косится на меня и таким привычным движением забирает из губ сигарету, словно ничего естественнее и быть не может. — Ты сказал: «НКВД», — затягивается, задумчиво глядя на дорогу в пятне света фар, и молчит несколько секунд. — Где ты взял эту аббревиатуру? — Я не знаю, — честно признаюсь, пусть и не смотрю на него. — Она просто вспыхнула в воздухе. — Как вспыхнула? — очень натурально недоумевает Бодя, проявляя чудеса идиотизма. — Огнем вспыхнула, — раздраженно бросаю я. — А как еще она могла вспыхнуть? — И часто у тебя так слова вспыхивают? — осторожно интересуется мой психолог. — Если скажу, ты это в историю болезни впишешь, или в свою работу? — не могу не съязвить, но понимаю, что зря, очень зря. — Я никуда это не впишу, — Бодя стряхивает пепел за окно и убавляет звук на магнитоле. — Часто? — С тех пор, как выписался из лечебницы — часто, — сообщаю, прекрасно понимая, что он не отстанет просто так. — Мне не давали покоя твои слова, и я решил выяснить, — выбросив окурок, начинает Богдан с таким видом, словно находится сейчас где-то в архивах памяти, а не в салоне автомобиля рядом со мной. — В начале прошлого века на месте интерната был барский особняк, потом случилась революция, все вытекающие… Всю барскую семью расстреляли в саду за домом, несколько лет особняк пустовал, а в тридцатые годы там неофициально размещалось некое отделение одного из отделов НКВД. После была война, здание снесли, в пятидесятые на его месте построили приют. Ты знал? — Нет, — качаю головой я. — Кого и как допрашивали в старом барском особняке? — Это не столь важно, — отмахивается Бодя, паркуясь у зарослей терна при дороге. — Я просто не верю, что ты не знал. Может, слышал когда-то, и память просто… — Нет, — усмехаясь, качаю головой я. — Это вспыхнуло перед глазами. На территории интерната очень тяжелая энергетика, — Богдан скептически хмыкает, поворачивается и смотрит на меня удивленно. — Я просто не знаю, каким еще словом обозвать это, — отвечаю на не озвученный вопрос. — Думаю, «Энергетика» — самое то. — И давно ты способен определять, какая где энергетика? — вопрошает мой психолог с нескрываемым профессиональным интересом. — С больницы, — пожимаю плечами я. — То есть, мне так кажется. В тот вечер, когда погиб Володя, я на даче в мокрых шмотках в щиток полез. Ну, меня и ебнуло. Дальше я не помню ничего. Очнулся уже в лечебнице. Полагаю, когда меня шарахнуло, в мозгах что-то перемкнуло, и с тех пор все это началось. — Но ты никогда не рассказывал, — в голосе Богдана недоумение мешается с удивлением. — Но ты не спрашивал, — отвечаю, чуть коверкая его интонацию. — Теперь считаешь меня больным? — спрашиваю уже серьезно. — Здоровых нет, — тяжело выдыхает он. — Есть недообследованные. Но я не считаю тебя неадекватным, если ты об этом. — Я пугаю тебя, — не спрашиваю — утверждаю. — Нет, — мягко улыбаясь, качает головой Бодя. — Твои слова просто удивляют, поражают, где-то шокируют, но, нет, ты не пугаешь меня. Пойдем? — подмигивает он, распахивая дверь и выбираясь из салона в ночную весеннюю прохладу. Поляну окутывает тишина. Слышен лишь стрекот сверчков в высокой траве да шелест листвы старых лип под порывами ветра. Главная калитка и ворота закрыты. Интернат мирно спит под покровом ночи. Только в окнах одной из комнатушек на первом этаже горит свет. Вероятно, в каморке сторожа. Я пробираюсь через покрытые росой заросли ковылей да иван-чая на восток, чувствуя, как в кроссовках мерзко хлюпает, а Бодя, тихо ругаясь под нос, старается не отставать. Вскоре обнаруживается то, что приметил, еще когда днем мы посетили это место. Вот только щель между прутьями решетки слишком узкая, чтобы в нее протиснулся взрослый, пусть и вполне стройный мужчина. — Ты же не собираешься щемиться туда? — кивает Богдан на забор, а я лишь тяжко вздыхаю, качая головой. — Нет, туда, — быстро смотрю вверх, прикидывая. — Я слишком стар для всей этой подростковой хуйни. Подмогни-ка, — прошу, отступая к терновому кусту. Бодя понимает сразу, с готовностью подставляет колено. Разогнавшись, отталкиваюсь, цепляюсь за прутья, а после с легкостью перемахиваю забор, умудрившись не оцарапаться о пики, и мягко приземляюсь на покрытую росой траву на территории приюта. Мой психолог матерится, карабкается, и не без труда, но все же перебирается, хотя тратит на это чуть больше времени. — Похоже, слишком стар для этого я, а не ты, — кряхтит он, выпрямляясь и одергивая футболку. — Ну, куда теперь, аферист? Хоть бы план додумались посмотреть, а то как… — Умолкни, — морщусь я, прикрываю глаза и принимаюсь копаться в архивах памяти, силясь из увиденного воссоздать цельную трехмерную картинку. — Мне не нужен план. Я и так проведу тебя туда, куда надо. Окно на втором этаже, — распахиваю глаза и киваю вверх, — видишь? — Ну? — хмурится Богдан. — По липе вверх, а потом аккуратненько на подоконник и в коридор. Оттуда прямо до лестницы и налево, — говорю, не видя ночного двора — перебирая в памяти картинки. — Попадем в кабинет Володи, я взгляну, что хранится у него в компьютере и на книжных полках, а потом отправимся в архив. Он должен быть недалеко от библиотеки. Это на первом этаже возле запасного выхода, полагаю. — Ты хоть представляешь, когда я в последний раз лазил по деревьям? — скептически хмыкает Бодя. — Думаю, примерно тогда же, когда гонял мяч во дворе, — на выдохе отзываюсь, направляясь к старой раскидистой липе. — С тех пор, как лазил по деревьям я, прошло еще больше времени, но ничего. Вспомним юность, Бодя. — Ты сведешь меня в могилу, — наверное, он качает головой, но я не смотрю. Подпрыгиваю, цепляюсь за одну из нижних веток, подтягиваюсь, запоздало думая, что легко оцарапаю так ладони о кору, и карабкаюсь вверх. Не то, чтобы очень уж сложно, просто было подобное слишком давно. Вот перебраться с ветки на подоконник распахнутого окна оказывается гораздо сложнее, но я справляюсь, тратя на это, правда, чуть больше времени, чем хотелось бы. Стоит только коснуться подошвами пола, и накрывает в тот же миг — образами, картинками, эмоциями, которых я не испытываю. Которые просто не могу испытывать я. По башке лупит с такой дурной силой, что приходится, прижавшись спиной к стене, медленно соскользнуть вниз, стискивая виски кончиками пальцев. Просто много всего. Для меня — много. Не получается все упорядочить, выстроить в последовательную цепочку и как-то идентифицировать. Как лавина — погребает под собой. Не вдохнуть, не выбраться. — Ник, — присевший рядом Богдан не в первый раз, надо полагать, встряхивает меня за плечи. — Никита, тебе плохо? Посмотри на меня. — Все под контролем, — с трудом выдыхаю, фокусируя взгляд на его лице. — Мне хорошо. — Я и вижу, — хмыкает Бодя, вытаскивает платок из кармана джинсов и сует мне под нос. — Может, вернемся в город? — Нет, — забираю платок машинально, вытираю кровь, струящуюся из носа, и заставляю себя встать на ноги. — Если мы уже здесь, надо идти. По пустым темным коридорам бегают разновозрастные тени — маленькие призраки кого-то, убитого мной и не мной. Детский смех эхом звенит на лестничных пролетах и за закрытыми дверьми кабинетов. Здание осуждающе смотрит десятками глаз из темноты, и мне нелегко здесь находиться. Я чувствую, как давит чужая вина, тяжелой ношей ложась на плечи. Причина тому — попытки примерить на себя личность убийцы, чтобы лучше понять его. Не одного из бывших воспитанников приюта. Чтобы лучше понять собственного брата. Пока с пониманием сложно. Слишком много неподтвержденной информации извне, приходящей независимо от моего желания. Замок на двери кабинета Володи простенький, что было ясно еще днем. Я окидываю его взглядом, прислушиваюсь к звуку несуществующих шагов, гулким эхом разносящемуся по коридорам и, извлекая из кармана простую женскую невидимку, присаживаюсь на корточки. — Где ты взял это? — кивает Богдан на разогнутую заколку в моих пальцах. — В супермаркете, когда заходил сегодня за продуктами, — улыбаясь, пожимаю плечами, принимаясь возиться с замком. — Откуда эти воровские замашки? — судя по голосу, я забавляю Бодю. — У меня была богатая приключениями юность, — бросаю в ответ, слыша характерный щелчок, выпрямляюсь, толкая дверь, и, отступив на шаг, замираю в приглашающем жесте. — После тебя. Богдан шагает внутрь, а я юркаю следом, воровато оглядев коридор. Закрываю дверь и, убедившись, что шторы задернуты, включаю настольную лампу. — Давай рассуждать логически, — начинает Бодя, застывая посреди кабинета и окидывая его изучающим взглядом. — Если бы я был серийным убийцей… Я отключаю звук, воспринимая только красивую картинку. В простых шмотках и без дурацкого галстука-удавки мой психолог почти похож на нормального человека. На совсем юного мальчика. Пусть у нас и небольшая разница в возрасте, в мокрых закатанных джинсах и черной футболке с ярким принтом, с растрепанными, давно не стрижеными волосами он воспринимается именно так. Мотаю головой, заставляя себя собраться, и силой мысли стираю Богдана с картинки, оставляя только пустой кабинет Володи, бумаги на столе да забытый пиджак на стуле, портящий правильное восприятие комнаты. — Я чувствую себя здесь как рыба в воде, — говорю, глядя в темень за окном и не видя ее. — Это моя крепость. Не квартира в центре города, а именно этот кабинет. Я хозяин здесь. Знаю, где чему место, знаю, какое мнение обо мне составляют посетители, попадая сюда. Я не стал бы совмещать две роли, которые играю, на этой территории. Не стал бы приносить сюда что-то, как-либо связанное с моими жертвами, а если бы стал, оно не выбивалось бы из общего контекста. Среди десятков документов и фотографий невозможно сразу определить, найти связь… — смотрю на книжные полки с полминуты, не издавая ни звука, а после решительно пододвигаю журнальный столик и взбираюсь на него. — Они где-то здесь, — скольжу подушечкой указательного пальца по ровному ряду бордовых корешков, по золотистому тиснению; подшивку и переплет делали в типографии, на каждой подборке годы. — Как я выбирал их из множества других детей?.. Подшивая личное дело к десяткам других — таких же серых и безликих?.. Наблюдая, как мальчишки играют в футбол во дворе?.. Слушая детский смех в коридорах?.. Как? Сколько их было? Как их личные дела найти среди сотен других? Где подсказка? Я думал, что самый умный, — криво усмехаюсь, не скрывая презрения. — Ошибся, как ошибаются все. На любого конченого психопата найдется десяток гораздо более умных и больных, — делаю глубокий вдох и прикрываю глаза. — Они где-то здесь, — перебирая пыльную картотеку и стараясь воскресить в памяти состояние Володи, перепады его настроения, вытаскиваю подшивки с нужными годами. — Они где-то здесь. Их нужно только найти, — бросаю на пол книги, продолжая вынимать на автопилоте, находясь далеко от этого кабинета, книжной полки и собственной жизни. — Август, декабрь, апрель, июнь, сентябрь — они попали сюда примерно в это время. Их нужно только найти. Это будет просто, у них будут общие черты, возможно, похожие заболевания, обязательное сходство во внешности. Взгляд. Взгляд у них будет одинаковый, — выдыхаю и, запустив руки в волосы, скольжу подушечками пальцев от висков до затылка, стряхивая наваждение, скидывая с себя чужую личину, чужую жизнь и чужие заебы. — Я найду их, — говорю уверенно, плюхаясь на ковер среди горы подшивок, по-турецки скрещивая ноги и принимаясь листать в поисках нужного месяца. — Мы не пойдем в архив. Здесь все, что нам нужно, чтобы анализировать и искать. Я не знал Давыдова, но достаточно хорошо знал Володю, чтобы теперь безошибочно читать его по кровавым следам, сопоставляя следствие и причину. Мне нужно только увидеть этих мальчиков. Я сразу пойму, что это они. А ты пока поищи характеристики и личные дела сотрудников. Может, кто-то приглянется тебе. — Пароль? — негромко спрашивает Богдан, осознавая, что я полностью в реальности, и теперь есть смысл разговаривать. — Его дата рождения наоборот, — не задумываясь, отвечаю. — Или моя. Или дата первого убийства. — Почему ты так решил? — вроде бы недоумевает Бодя. — Потому что хорошо его знал, пусть даже ту сторону, которая предназначена обществу, и хорошо знал его ребенком, — пожимаю плечами, листая страницы. — Но я не решил. Просто предположил. Попробуй. — Дату первого убийства? — скептически хмыкает мой психолог. — Ее не знает никто, кроме соучастников. Пока. Скоро я узнаю. Это был пропавший ребенок. Сбежавший. Проблемный. Исчезновение которого было бы предсказуемым. Логичным, — на одном дыхании произношу и умолкаю ненадолго. — Сукин сын, — выдыхаю, очень надеясь силой мысли разогнать кровавый дым перед глазами, но не получается. — Сколько же их было?.. Скольких они оставили в живых? Я найду их всех. — Ты сейчас об убийцах, или о жертвах? — вопрошает Бодя, продолжая щелкать клавишами. — И о тех, и о других, — я листаю подшивки, оставляя открытыми там, где считаю нужным, правильным. — Что было бы для тебя достаточно веской причиной, чтобы убить человека? — Богдан вроде копирует что-то, сбрасывает на флэшку, щелкает клавишами. — Не знаю, — веду плечом, продолжая листать. — Это бы стало? — он нависает надо мной, подойдя совсем близко, и кивает на раскрытые личные дела воспитанников. Я не понимаю, как потерял эпизод его пути от стола сюда, почему не услышал шагов. Застываю и, запрокинув голову, стараюсь сфокусировать взгляд на лице моего психолога. — Если бы ты знал, — продолжает он с абсолютно невинным выражением лица. — Если бы осознавал, что происходит, или выяснил случайно — неважно. Ты бы решился на убийство? — Да, — абсолютно не задумываясь, с ледяным безразличием отвечаю я. — Детская жизнь бесценна. — Любая жизнь бесценна, — говорит Богдан профессиональным тоном — ровным, спокойным. — Жизнь твоего брата тоже. — Если на одной чаше весов десяток детских жизней, а на другой — жизнь серийного маньяка-убийцы, что перевесит, как ты думаешь? — не могу не съехидничать я. — Ты странный, — качает головой он. — Впиши это в свою работу, — безразлично бросаю, возвращаясь к личным делам и характеристикам. — А если бы он понял, что ты, зная, размышляешь, как ловчее его грохнуть, и решил избавиться от тебя — это было бы веской причиной? — не сдается Бодя. — Можем обсудить это в более подходящем месте, чем кабинет моего покойного брата в интернате, куда мы незаконно проникли среди ночи? — яд так и сочится, вырываясь ехидством наружу. — Можем, — покладисто соглашается Богдан. — И прекрати анализировать меня, — требую, продолжая быстро скользить взглядом по ровным строкам печатного текста. — Я сам анализирую тебя. И любого. Каждую минуту, каждую секунду, всю свою сознательную жизнь. Просто так информацию воспринимаю. И твои нелепые попытки анализировать меня смешат, отвлекая от важного дела. Я не убивал Володю и тем более Давыдова. Но понимаю убийцу. Тоже грохнул бы, не задумываясь, но не стал бы превращать места преступления в послание. Знаю прекрасно, что большинство людей, будь они сотрудниками правоохранительных органов или случайными свидетелями, глухо и слепо. Обращаться к ним бесполезно. Не стал бы я и превращать место преступления в театральную сцену, чтобы другим неповадно было, по причине среднего, а то и невеликого ума подавляющего большинства. Я бы грохнул, не путая это с самовыражением, обставил все как ряд несчастных случаев, и не оставил бы никаких улик, кроме тех, которые оставить хотел бы, и знал, что криминалисты их не заметят. Теперь я пугаю тебя, — решаю, бросив быстрый взгляд на него. — Но не говори ничего, не отвлекай меня еще хотя бы пару минут, — склоняюсь обратно к записям и быстро перебираю страницы пальцами, распахнув очередную подшивку, нахожу нужное дело и, бросив поверх остальных, выдыхаю. — Это они? — Бодя присаживается на пол около меня и горы книг. — Все? — Только те, о существовании которых я догадался, сопоставив состояние Володи и личные дела воспитанников по дате поступления в интернат, — отзываюсь, растирая виски и, чувствуя, как по губам стекает теплый ручеек пряной крови, выуживаю уже грязный чужой платок из кармана джинсов. — Сколько? — Богдан хмурится, принимаясь перебирать подшивки. — Сколько их было?.. — Пока нашел тринадцать, — стираю кровь и прижимаю платок к носу, но голову не запрокидываю. — Уверен, были и другие. — Пропал, пропал, скончался, переведен, — мой психолог скользит пальцами по листкам, глядя на фотографии взглядом, не поддающимся классификации, — скончался, пропал, пропал… Неужели никто не занимался этим? — «Взгляд Бэмби» у него получается непроизвольно и в один миг. — Неужели никто не заметил сходства?.. Они же все — как один. Бодя прав. Мальчики похожи друг на друга чуть больше, чем слишком. От тринадцати до пятнадцати. Темные, несколько вьющиеся волосы, светлые глаза, бледная кожа, внешняя хрупкость — это типаж. — Все налицо, — киваю я, — но кого волнуют больные ничейные дети?.. — Ничейных детей не бывает, — качает головой Богдан, пребывая в некотором подобии шока. — Я это сфотографирую, — он начинает возиться со смартфоном, а я поднимаюсь с пола и глубоко вдыхаю. — Они чем-то похожи на тебя, — глухо и заторможено подмечает мой психолог. — Где я это делал?.. — спрашиваю у сознания с подсознанием, медленно бродя по кабинету. — Куда я девал тела тех, от кого счел целесообразным избавиться? Где я оставил достаточно четкий след?.. Это должно быть на поверхности. Сознание и подсознание молчат. Только детские силуэты под тканью портьер шевелятся, как тела в речных волнах, а из-под фризов под потолком по стенам струится темная густая кровь. Делается тошно за доли секунды. В горле застревает ком, мешающий нормально дышать. Пол уходит из-под ног так стремительно, что приходится плюхнуться в кресло, дабы не упасть. Не слабонервный, и эмоции не мои вроде, но стены давят. Крови, текущей из носа, слишком много, и я запрокидываю голову, зажимая ноздри, безуспешно пытаясь остановить ее. — Никита, — Бодя, закончив распихивать подшивки по местам на книжной полке, обращает внимание на меня весьма некстати. — О, черт… — вероятно, увиденное ему не очень нравится. — Очень плохо? Нам надо уходить. — Сейчас, — киваю инстинктивно, только после додумываясь стереть кровь тыльной стороной ладони; платок уже не помогает. — Дай мне минуту. Покидаем здание мы тем же путем, которым пришли, только тратим на это в два раза больше времени. Меня шатает, как пьяного, и колотит, как в лихорадке. Не могу припомнить, чтобы когда-то было так же херово. Иначе — да, в той или иной степени. Но именно так, никогда. Самое интересное — заболевание по симптомам определить не получается. Как пересекаем темный двор и добираемся до забора, в памяти не отпечатывается, зато как сигаю через него — помню. Неудачно очень, особенно, если учесть приземление. Папоротники и ковыли совершают кульбит, и я не сразу понимаю, что сам это делаю, а растения остаются на месте. Осознаю, только когда обнаруживаю себя, лежащим в терновых кустах. — Ник! — Богдан мягко приземляется на траву где-то рядом и, судя по звукам, продирается через терновник. Харя горит, спина болит немилосердно, башка раскалывается, а темное ночное небо с багровой луной вращается, медленно набирая скорость, но кровь из носа больше не струится. По крайней мере, это не ощущается. — Ник, — Бодя присаживается возле меня, протягивает руку и помогает принять полувертикальное положение. — Сильно ушибся? Где болит? Ты хоть видел, куда прыгал? — Не тараторь, — болезненно морщась, прошу, прикрывая глаза. — Не видел я ничего. Вообще ничего. Того, что происходило в реальности. Я… Не знаю, как объяснить. У меня с головой что-то не так? — Конечно, — покладисто соглашается Богдан. — Ты ею здорово стукнулся, судя по всему, — протягивает руку и мягко скользит подушечкой большого пальца по моей щеке как раз в тот момент, когда открываю глаза. — У тебя кровь, — и взгляд у него такой… Нечитаемый. Я залипаю на этом взгляде и не сразу понимаю, что ободрал не только щеку, когда кубарем летел сквозь колючий кустарник. Где-то в области солнечного сплетения и пресса неприятно жжет. Очень неприятно. Опускаю взгляд, силясь разглядеть царапину в свете луны, и Бодя делает то же самое. — О, черт, — тяжело выдыхает он. — А вот это надо обработать и, скорее всего, показать тебя врачу. — Безусловно, — если могу язвить, значит, не все так плохо. — А в больнице мы скажем, что я заработал это, незаконно проникая на территорию интерната для нездоровых детишек. Гениальное решение, коллега. — Ну, это не огнестрел, — пожимает плечами Богдан. — В больницу обращаться можно. Ты встать сможешь? — вопрошает, поднимаясь и протягивая мне руку. — Встать — смогу, — выпрямляюсь, полностью игнорируя ее, и тут же цепляюсь за ствол ближайшей березки; полянка кружится перед глазами. — Идти, боюсь, пока нет. Чтобы отдышаться и справиться с головокружением, трачу, наверное, минут пять, и только после, собравшись, решаюсь выровняться, отпуская ни в чем не повинное дерево. — Ну что, пойдем? — осторожно спрашивает мой психолог, но руку больше не протягивает, и это радует. Кажется, до машины добираемся слишком долго. Сознание барахлит, как старый телевизор, то погружая меня в полную тьму, то выбрасывая в освещенный луной лес. Когда плюхаюсь на переднее пассажирское, осторожно запихнутый Бодей в салон, позволяю себе выдохнуть с облегчением и прикрываю глаза. — Что же с тобой такое происходит?.. — ни к кому конкретно не обращаясь, спрашивает Богдан, заводя мотор. — Ничего, — я хрипло смеюсь, не узнавая собственного голоса. — Ни со мной в целом, ни с головой моей в частности. И не думай, я абсолютно здоров душевно, даже если на первый взгляд кажется, что это не так. Просто кому-то за понимание приходится платить слишком высокую цену. — За знание, — поправляет Бодя, поворачивая в совершенно противоположную трассе сторону. — Ты не понимаешь, Никита. Ты знаешь, а это — другое. — Знаю, только когда удается понять, — пожимаю плечами и открываю глаза, когда он паркуется под раскидистой елкой. — Куда ты меня привез?.. — Это, конечно, не колхоз «Светлый путь», но вполне сойдет, чтобы осмотреть тебя, — пытается усмехнуться мой психолог, но совершенно не выглядит беззаботным. — Наружу? — Да, — киваю, распахивая дверь и выбираясь из салона. — Мне душно. — Тебе надо умыться, — говорит Бодя, обходя автомобиль, и останавливается рядом, вертя в руках бутылку минералки так, что жидкость плещется и болтыхается. — Еще бы, — криво усмехаюсь, представляя, как выгляжу сейчас, и с готовностью подставляю ладони. После трех-четырех пригоршней теплой выдохшейся воды становится немногим лучше, но хотя бы кожу не стягивает от подсыхающей крови. Даже дышится легче, и ночная прохлада мягко ложится на плечи, окутывая, успокаивая. Богдан возвращается в салон и, недолго повозившись, снова покидает машину, как раз когда я устраиваюсь на капоте, ладонями опираясь о теплый металл, бросает аптечку рядом и требовательно произносит: — Снимай футболку, — я скептически хмыкаю, но подчиняюсь, сжимая в горсти ткань на лопатках, тяну через голову и чувствую, как все тело отзывается на это движение яркой вспышкой разнохарактерной боли. — Пиздец, — констатирует Бодя, раздосадовано качая головой, когда отбрасываю на капот комок темного трикотажа. — Не ругайся, сопляк, — усмехнуться получается лучше, чем у него несколькими минутами раньше, и это вроде помогает снять напряжение, буквально повисавшее в воздухе. — Это не пиздец. Просто царапина от пик. Могло быть и хуже. — Не хорохорься, дядя, — в тон мне отзывается он. — Твоя просто царапина выглядит не очень-то хорошо, — ковыряется в аптечке, вытаскивает оттуда бутылочку спирта, щедро поливает на ладони, ополаскивая, а после отдирает кусок марли, пропитывая его перекисью. — Надо остановить кровь, — прикосновение неприятное, антисептик шипит и пенится, но не сказать, что особо больно, на фоне всей остальной боли эта, даже если она есть, незаметна. — Ну как? — Бодя прижимает ткань к расцарапанной груди одной рукой, а другой умудряется наклонить бутылочку и, щедро смочив пальцы в перекиси, скользит по царапине на моей щеке. — Жить буду, — я больше скалюсь, чем улыбаюсь. — Хорош носиться со мной, как с хрустальной вазой. — Я брал тебя у Сапронова целым, живым и относительно здоровым, — тяжело начинает Бодя, тут же понимая, что сморозил. — И вернуть должен целым, — заканчиваю за него я. — Ну, точно, хрустальная ваза. И давно ты решил, что вернешь меня? — Я не… — Богдан шумно выдыхает, после фыркает и совершенно по-детски закатывает глаза, убирая марлю; прохлада на мокрой коже ощущается сильнее. — Не собираюсь я тебя возвращать, просто сказал так… — безуспешно пытается подобрать слова, и это бесит его. — Просто так сказал, не знаю, почему. — Если не собираешься возвращать, по крайней мере, в ближайшее время, то расслабься, — с несколько ехидной полуулыбкой рекомендую я. — Синяки скоро сойдут, царапины затянутся. Никто не узнает. — Что ты наебнулся с забора, когда мы с тобой лазили среди ночи на территорию интерната? — мне кажется, на него накатывает что-то, отдаленно напоминающее панику и вырывающееся наружу глухими смешками. — Просто прекрасно. Из меня на редкость херовый и безответственный доктор, потакающий своему пациенту… — Когда он совершает хуйню, — не могу удержаться, и снова заканчиваю за него предложение. — Но я не пациент. Не твой, во всяком случае. — Тогда кто? — Бодя слишком близко, так близко, что теплое дыхание ощущается на коже, и понимаю я это только теперь, когда интонация его неуловимо меняется, голос, кажется, становится ниже, а ладонь застывает на моей щеке. — Я же лечу тебя. — Аномалия, — очень честно стараюсь не реагировать на невербальные сигналы, — интересный случай?.. Объект для изучения. Не знаю. Кроме прочего, сейчас ты оказываешь первую помощь — не лечишь. — Объект… — задумчиво тянет Богдан. — Вот, значит, как ты считаешь. — А как считаешь ты? — задаю вопрос, хотя ответ и так знаю. — Я считаю, что наши отношения давно за рамками врачебной этики, — отзывается Бодя тем самым бархатным голосом, которым не говорит постоянно. — Считаю, что, возможно, они в них никогда и не были. Мы… Друзья? — У меня не бывает друзей, — вопреки ожиданиям, фраза не вызывает должного эффекта. Разбить надежды Богдана не получается. — Постоянных партнеров у тебя тоже не бывает, — произносит он с улыбкой, — но ты все равно позвал меня на свидание. — Я же несерьезно, — усмехаюсь, качая головой, насколько поза позволяет. — Зато серьезно я. Бодя подается вперед, склоняется, и даже не целует — просто касается губ сухими губами. Скользит ладонью на затылок, надавив, притягивает меня ближе, но нормально поцеловать не пытается. Лбом прижимается ко лбу, на миг прикрывает глаза и шумно выдыхает. — У меня крыша от тебя едет. — Психолог, у которого едет крыша от пациента — это печально, — тихо делюсь умозаключениями я. — Слишком много противоречий, которые одновременно пугают и привлекают тебя. Ничего не едет. Всего лишь взыгравший интерес. Это пройдет. — Навряд ли, — его искренность подкупает, бархатные нотки в голосе завораживают, а пьяный, чуть поплывший взгляд кажется невероятно привлекательным в тусклом свете блеклой луны. — Пари? — очень сложно выглядеть равнодушным, когда твой собеседник грубо вторгается в личное пространство и, в наказание за это, хочется, рывком опрокинув его на лопатки, разложить на капоте. — Нет, — мягко улыбаясь, качает головой Богдан, насколько это возможно. — Я просто поцелую тебя, а после отвезу к себе домой. — Продолжение фразы так и просится, — усмехаюсь я, теперь уже сам за шею притягиваю его ближе и целую. И это как взрыв. Как яркая россыпь разноцветных брызг на темном холсте. Как мощная морская волна, накрывающая с головой, смывающая посторонние, налипшие, словно грязь, чужие чувства и эмоции, но не сбивающая с ног. В ней растворяется все: кровавые потеки на стенах, пятна на письменном столе, детские силуэты под гардинами и говорящие покойники из кошмаров — все исчезает. Богдан с готовностью и таким пылом отвечает, стараясь, видимо, выразить, по возможности, все, и, желательно, одновременно, что я тону. Купаюсь в его эмоциях, омывающих со всех сторон, и чувствую себя настолько живым, настолько собой, насколько не чувствовал уже очень давно.