Чужая правда

— Ты любишь свою бывшую жену, — немного отстранившись, решаю напомнить я. Пряди волос Богдана зажаты в моем кулаке. Мы все еще слишком близко, и наше мешающееся дыхание отлично ощущается на коже в прохладе весенней ночи. — Ты вообще не любишь никого, — у Боди потрясающий низкий голос, затуманенный взгляд и очаровательно яркие припухшие губы. Он весь сейчас очаровательный. По-своему. — Не люблю, — согласно киваю, умудряясь при таком тесном контакте мыслить здраво. — Потому что неспособен на это, как и на жалость. Но, даже если бы был способен, вряд ли ты мог бы рассчитывать на что-то, кроме сочувствия. — Почему? Все настолько плохо? — Богдан намеренно отводит взгляд. Не нуждается в моем ответе. Для себя давно уже все определил и решил. Знает, как его ситуация в целом и сам он в частности воспринимается подавляющим большинством окружающих. Вот только я — не большинство. — Все хорошо, — ласково заверяю, и, крепче сжав прядки, ощутимо тяну вниз, заставляю Бодю, запрокинув голову, смотреть мне в глаза. — Просто я за свои годы научился так хорошо разбираться в природе человеческих эмоций и настолько преуспел в самоуважении, что не могу и не хочу становиться объектом замещения. Не хочу, чтобы ты проецировал на меня нерастраченные чувства и эмоции, которые испытываешь к Яне. — Ты не совсем правильно понимаешь происходящее, — пытается возразить Богдан, силясь качнуть головой. — Я понимаю происходящее всегда настолько правильно, что порой думаю, лучше бы мне не понимать его вовсе, — криво усмехаюсь, ослабляя хватку и принимаясь мягко, успокаивающе поглаживать Бодю по затылку, пропуская волосы между пальцами. — Ты выбрал не тот объект, — почти с сожалением произношу на грани слышимости. — Я не стану собирать по осколкам твое разбитое сердце. Сохранность собственных пальцев для меня гораздо важнее. — Я не жду, что ты соберешь его по осколкам, — Богдан грустно, едва ли не болезненно улыбается, глядя оленьим взглядом. — Я жду, что ты эти осколки сметешь и научишь меня жить без него. — Ты врач, и понимаешь, что человек без сердца жить неспособен, — не могу не ухмыльнуться я. — Но у тебя получается, — отражает мою ухмылку Бодя; выглядит это холодно. — И не съезжай с темы. Я просто подхватываю твою игру. — Ты нравишься мне, — говорю, за шею притягивая его ближе, почти вплотную, практически до касания губ. — Я смету. А ты дурей со своей едущей крышей, но не влюбляйся, — выдыхаю в припухшие губы и целую Богдана. Он легко и с готовностью позволяет вести, не пытаясь перехватить инициативу, полностью доверяя мне, растворяясь в ощущениях. И это подкупает. Чтобы поменяться местами, вжимая Бодю бедрами в капот, трачу считанные секунды. Немного отстраняюсь и долгим взглядом смотрю в затянутые пьяной дымкой зеленые глаза. Мне действительно нравится этот мальчик. Нравится, как он вспыхивает моментально. Нравится его практически детская способность привязываться к тем, кто оказывается рядом. Нравится почти показательная невинность, не являющаяся маской, но периодически откровенно сквозящая во всем образе. Таких, как он, хочется портить. Или оберегать. Две крайности, которые способны соседствовать, но не в моем сознании. Выдыхаю, касаюсь ладонями плеч Богдана, с нажимом скольжу вниз по ключицам, солнечному сплетению, оглаживаю ребра под темным трикотажем футболки и, плюхнувшись коленями в мокрую от росы траву, сжимаю пальцы на пряжке ремня. Запрокидываю голову и застываю, стараясь изобразить вопросительный взгляд. — Что ты делаешь? — удивленно спрашивает Бодя, глядя сверху вниз. Глаза широко распахнуты. Зрачки топят радужки. Растрепанные волосы в свете луны кажутся черными. — Сметаю осколки, — веду плечом я, расстегиваю звякающую пряжку, широким движением оглаживаю бедра с внутренней стороны, ненадолго накрываю ладонью ширинку, сжимая член сквозь плотную джинсу, а после тяну вниз собачку молнии. — Переключаю внимание. Замещаю травмирующие воспоминания более яркими и приятными. Терапия, — по-блядски ухмыляюсь, стягивая его джинсы на бедра вместе с плавками. — Тебе понравится, — выдыхаю на качнувшуюся перед губами влажно блестящую головку и, порнушно облизнувшись, забираю ее в рот, слыша хриплый выдох Богдана. Я не красуюсь и не выделываюсь. Просто хочу отсосать и действительно переключить внимание. Медленно оглаживаю языком головку, касаюсь уздечки, и кольцом плотно сжатых губ скольжу по стволу, вырывая очередной приглушенный выдох. Легко сжимая в горсти мошонку, подаюсь ближе, свободной рукой притягивая Бодю за бедро и позволяя члену скользнуть глубже. Так глубоко, как только получается. До самого горла. Скашиваю взгляд вверх, перехватываю за запястье руку Богдана, заставляя разжать пальцы на многострадальном капоте, и тяну ближе, прижимая к затылку. Безмолвно разрешаю трахать меня так, как ему хочется, расслабляя горло и прикрывая глаза. Он разрешением пользуется незамедлительно, понимая, что можно и даже нужно все, но на затылок не давит. Запускает пальцы в волосы, перебирая и иногда едва ощутимо сжимая отросшие прядки, шумно часто дышит и, наверное, кусает костяшки левой руки. А у меня в яйцах звенит от темного, затапливающего сознание желания. И грубые швы джинсов немилосердно давят, и шумные выдохи Богдана делают только хуже, и до ярких всполохов перед глазами хочется. Хочется уже хоть чего-нибудь. Хоть как-нибудь. Неважно как. Прижаться, потереться, ощутить кожей чужой жар — уже хоть что-нибудь. Возбуждение топит сознание волнами. Сжимаю себя сквозь потасканную джинсу и с низким вибрирующим стоном подаюсь вперед. Бодя сдавленно ахает и матерится, глотая окончания ругательств. Чтобы довести Богдана до разрядки, много времени не требуется, но горло начинает ныть с отвычки. Он кончает с глухим полустоном, пока я сглатываю, прижимая языком вену, и обмякает, цепляясь пальцами за металл, растекаясь по остывающему капоту. — Ты тут что, вырубиться собрался? — хочу съехидничать, выпрямляясь и машинально очерчивая губы подушечкой большого пальца, но должного эффекта не добиваюсь. Голос хриплый и низкий. Звучит едва узнаваемо. Джинсы жмут до темных клякс перед глазами. Мысли путаются, переплетаясь цветными проводами. — Ник, ты просто… — Бодя пьяно улыбается, вяло жестикулируя в попытках подобрать слово. — Охуеть. На несколько секунд я теряюсь, честно собираясь оскорбиться и тонко намекнуть на скудность словарного запаса, но что-то идет не по плану. Богдан за плечо тянет на себя, надавливает на затылок и лезет целоваться, оглаживая языком припухшие губы, прикусывая нижнюю, вылизывая рот. Возмутиться не получается. Ощущением неподдельного, почти детского восторга и чистой, незамутненной смущением благодарности накрывает. Чужими эмоциями омывает, как волнами. Бодя рывком подается вперед, подхватывает меня под ягодицы и, крутанувшись, усаживает на капот. Влажная трава сочно хрустит под подошвами его кроссовок. — Больной, — только и могу выдохнуть. — Я не Яна. Он похабно, абсолютно незнакомо усмехается и расстегивает мои джинсы, надавив на плечо, заставив откинуться на спину. Приподнимает, подхватывая под колени, тащит на себя, стягивая два слоя ткани на бедра. Я шиплю. Лопатки обжигает холодом, но становится непомерно легче, хотя туго натянутые струны возбуждения все равно мешают дышать ровно. Богдан секунду раздумывает, окидывая взглядом, и решает отдрочить, как себе. Меня все устраивает. Прикосновения отзываются волнами острого наслаждения, с каждым движением подталкивая ближе к грани. Бодя дрочит так, будто в башку ко мне забрался. Будто точно знает, как правильно, как надо. Я кончаю, не слыша собственного стона. Сознание разрывается ярко вспыхнувшей лампой накаливания и брызжет осколками в пустоту, чтобы вскоре собраться с нуля. — Утром я мотнусь к Петровичу, а после в университет, — говорит Богдан, внимательно глядя на дорогу, выхваченную из тьмы пятном желтого света фар. — Есть какие-то планы? За окном во мраке пролетают деревушки, поля и фруктовые сады. Поезд стучит колесами по рельсам железной дороги вдали. Я отвлекаюсь от разглядывания ночного пейзажа и лениво перевожу взгляд на своего психолога. — Сидеть и ждать, — верчу в пальцах тлеющую сигарету, но не затягиваюсь. — Хотел позвать с собой? — Нет, — он ведет плечом, сосредоточенно глядя на разметку впереди. — Предложить отдохнуть нормально. — О, обязательно, — язвительность возвращается, и это несказанно радует меня. — Отдыхать — самое то, когда наш серийник готовит очередное убийство. — А что ты предлагаешь? — весь яд стекает с Богдана, как с тефлонового покрытия. Он, кажется, и вовсе не замечает его. — Хочу план интерната. Достань мне его, — не прошу — требую. — Как можно скорее. А еще сделанные тобой снимки. Распечатай их. Я хочу найти его. — Кого? Серийника? — он не прикидывается — действительно не понимает. — Того мальчика, которого вижу в кошмарах. Он и серийник — не один и тот же человек, — легко объясняю я. — Тот мальчик — просто созданный твоим подсознанием образ, — тяжело выдыхает Бодя. — На самом деле, его не существовало никогда. — Ну конечно, — мерзко, абсолютно по-пидорски тяну я, для верности пару раз кивая. — Когда найду труп, я обязательно сообщу тебе. — Ты собрался снова лезть куда-то, — Богдан не спрашивает — заключает. — В таком случае, хоть номер мобильника своего дай. Я не посмотрел, когда листал документы, а теперь… Мне нужна возможность связаться, если вдруг потеряю тебя. — Номер я дам, но он тебе мало чем поможет, — пожимаю плечами, затягиваюсь и выбрасываю окурок за окно. — Телефона не было среди моих личных вещей при выписке. Думаю, посеял его в ту ночь, когда погиб Володя, — говорю и задумываюсь. А действительно, где мобильный?.. Он был со мной, когда я ехал в поселок — это точно. Так куда же делся потом? В нем немалый кусок моей жизни. Воскресить воспоминания не получается. — Очень славно, — мой мальчик учится на глазах, язвит уже почти безупречно. — Я отстану от тебя, если пообещаешь, что постараешься ни во что не вляпаться, пока меня не будет рядом. — Знаешь, я понятия не имею, как прожил тридцать лет, пока тебя не было рядом, и ни во что не вляпался, — любезностью на любезность отвечаю я. — Ты вляпался в убийство, — Богдан убирает из голоса всю язвительность и делается серьезным за секунды. — Можешь попытаться хотя бы день ни во что не лезть и не думать ни о чем?.. — звучит почти жалобно, но должного эффекта на меня не производит. — Я не могу не думать, — веду плечом и откидываюсь на спинку сидения. — От этого мозги ржавеют, — грудак ощутимо ноет, но это терпимая боль. — Кроме того, маленький призрак кого-то, убитого мной и не мной, не позволяет забыть о себе ни на секунду. — Я заставлю тебя не думать, — почти зло бросает Богдан, коротко взглянув на меня, врубает «Призрака оперы» на полную громкость, давая понять, что разговор окончен, и выжимает из машины все, на что она только способна. Благо, ночная трасса абсолютно пуста. — Я кое-что понял, — молчавший всю дорогу Бодя подает голос, только когда паркуется около куста сирени во дворе. — Ты бесишь, привлекаешь и настораживаешь меня в абсолютно равной степени. — Мой случай просто кажется тебе пока вполне интересным, — легко отзываюсь, выбираясь из салона. Небо над головой выглядит чернильным, и блеклая луна не мерцает за тучами. Дом спит глубоким сном. Только дальние окна на пятом этаже светятся, да где-то плачет проснувшийся младенец. Даже сверчки не стрекочут в палисаднике. Природа дышит покоем. — Ты можешь не рассматривать себя как случай? — спрашивает Бодя, едва умудряясь скрыть раздражение, нагнав меня на крыльце. — Не могу, — улыбаюсь, шагая во тьму подьезда. — Чтобы понять другого, я всегда непроизвольно ставлю себя на его место. Иногда это хреново сказывается на моем состоянии, но иначе просто не умею. Так вот, когда я ставлю себя на твое место, всегда рассматриваюсь как случай — не иначе. Потому что это действительно так. — Хреново ты других понимаешь, — глухо рыкает Богдан, толкая меня к стене. Я шиплю сквозь стиснутые зубы, недурно прикладываясь лопатками. Грудак обдает вспышкой боли. Звезды на секунду рассыпаются перед глазами. Бодю это нисколько не беспокоит. — Хреново я понимаю тебя, — выдыхаю ему в губы; Богдан касается ладонью моей шеи, надавливая подушечками пальцев чуть ниже линии роста волос. — Других — отлично. — Хорош, — он затыкает меня жестким требовательным поцелуем, запуская пальцы в волосы на затылке и ощутимо оттягивая прядки, вклинивая бедро между ног, надавливая на пах и почти до боли прикусывая губу. — Похоже, что я воспринимаю тебя как случай? — сорвано дыша, шепчет, отстраняясь, ловит лицо в ладони и ненадолго прижимается лбом к моему лбу. — Пойдем. Бодя тащит меня на третий этаж с такой скоростью, будто за нами черти гонятся. Будто каждая секунда на вес золота, и нас вот-вот растащат по разным углам, изолируют во избежание дурного влияния друг на друга. — Все по плану, — низко, бархатно смеюсь я, когда он, выплюнув с десяток глухих ругательств злым полушепотом, все-таки справляется с замком и заталкивает меня в темную прихожую. — Свидание в интернате, дрочка на капоте, а теперь что? Быстрый секс в коридоре? — Ты довыделываешься, — показательно спокойно предупреждает Богдан, и звучит это почти опасно; щелкает замком входной двери и направляется ко мне. — Буду драть, пока не забудешь, как не только язвить, но и думать. — Это угроза? — ничего не могу поделать. Мне смешно. — Это обещание, — говорит он, продолжая подбираться все ближе. Я, все еще посмеиваясь, отступаю до тех пор, пока не вжимаюсь спиной в стену. Богдан резко впечатывает ладони в обои по обе стороны от головы, подается вперед и целует меня. В его действиях нет и намека на нежность. Страсть на грани ярости, слепое желание и такой явный голод… Тоска по человеческому теплу, по отзывчивости, по взаимности. Словно и не было у него никакой Яны, словно и не было у меня десятков других, чьи имена и лица сейчас не вспомнить. Словно у нас вообще никого не было. Никогда. Эмоции Богдана — как океан, и я купаюсь в мощных волнах, едва держась наплаву. С не меньшим жаром отвечаю, запуская пальцы в спутанные русые пряди на затылке, оглаживаю шею, плечи, лопатки, и не могу припомнить, чтобы когда-либо прежде вспыхивал так быстро, легко улавливая чужое настроение, состояние. Впитывая, как губка, эмоциональный фон человека, находящегося рядом. Для меня это слишком ярко — до рези в глазах. И, вместе с тем, мало. Чертовски мало прикосновений рук и губ. Мало чужого жара, ощущающегося сквозь несколько слоев ткани, и сорванного влажного дыхания, оседающего на шее да скулах в перерывах между быстрыми хаотичными поцелуями. Мне мало, и хочется ближе, теснее, ярче. Чтобы до слепоты, до одурманивающего жара, лавой кипящего в крови, до горячего безумия на двоих, которому невозможно сопротивляться — только поддаться. Сосредоточиться никак не получается. Не получается понять, где именно Бодя касается. Кажется, его руки везде: под футболкой, на боках, за поясом джинсов — прикосновения обжигают. На шее явно проступят пятна засосов и следы зубов. Позже, не сейчас. И это совершенно не волнует. Способность соображать медленно отключается под напором возбуждения. Здравый смысл где-то на задворках сознания еще успевает задушено пискнуть, когда Богдан немного отстраняется, что поход в душ является крайне необходимым, я, после живописного полета через кусты, грязный, как скотина, и в таком состоянии в постель никак нельзя. — Дай мне пару минут, — с трудом выдавливаю из себя, настойчиво отстраняя Бодю. Если сейчас не тормозну, позже уже не остановлюсь. — Душ? — разочарованно уточняет он, с неохотой подчиняясь. Я, пользуясь возможностью и в темноте ориентируясь не хуже, чем в собственной квартире, в несколько шагов оказываюсь у ванной, щелкаю выключателем и шагаю за дверь, прикрывая ее за собой. Пенная вода жжет и щиплет разодранную кожу. Душ не приносит совершенно никакого удовлетворения, но немного освежает. Возбуждение, тугим клубком скрутившееся внизу живота, немного отпускает. Я смотрю, как бурые ручейки утекают в водосток, и умудряюсь переключить внимание на что-то, кроме ощущения прикосновений Богдана к коже. Выбравшись, едва вытираюсь и, повязав влажное полотенце вокруг бедер, распахиваю дверь, из клубов пара шагая во мрак коридора. На несколько секунд зависаю, раздумывая, куда идти, и не сразу понимаю, что происходит. Чужое теплое дыхание касается плеча, за ним следует мимолетное прикосновение сухих обветренных губ, и широкая полоска гладкого шелка темной лентой ложится на глаза. — Ты доверяешь мне? — бархатным полушепотом осведомляется Бодя, завязывая узел на затылке. — Нет, — скольжу подушечками пальцев по ленте, безошибочно угадывая в ней галстук. — Я не доверяю никому. Но твои условия игры принимаю. — Я научу тебя доверять, — от голоса по телу проходит волна дрожи. — Навряд ли, — со смешком отзываюсь я, мысленно уговаривая себя расслабиться, оказавшись в непроглядной тьме. — Ты и руки мне свяжешь? — А ты хочешь? — мягко шепчет Богдан, тычется губами куда-то за ухо и осторожно подталкивает меня вперед, судя по ощущениям и поднятому в архиве памяти плану квартиры, в направлении давно пустовавшей спальни. — Нет, но, если хочешь ты, я готов уступить, — усмехаюсь, слушая скрип петель открываемой двери. — Ты сейчас анализируешь мое поведение? — по голосу слышно, что Богдан улыбается, чуть склоняясь вперед, обдавая кожу дыханием. — Конечно, — легко соглашаюсь и, как с обрыва в море, шагаю через порог. — Это не из-за потребности доминировать или… — начинает оправдываться Бодя. — Я знаю, — перебиваю нетерпеливо, разворачиваясь к нему лицом. — Просто сделай то, чего хочешь. Не надо объяснять мотивы. И он порывисто целует меня, притягивая ближе, вжимаясь всем телом. Сдирает полотенце к чертям, отшвыривает куда-то, сминает под пальцами ягодицы и, подхватив под бедра, поднимает над полом. Я цепляюсь за плечи, машинально скрещивая щиколотки на его пояснице. Обнимаю, на автопилоте подставляя шею, зарываясь пальцами в пряди волос на макушке, выгибаюсь, как последняя блядь, и понимаю это слишком поздно. Впрочем, плевать. На все плевать. Ощущения ярче, сконцентрироваться на них в полной темноте гораздо проще. Осознание, что мы оказываемся на кровати, приходит только после того, как под нашим весом, скрипнув, прогибается матрас. Чистое постельное белье хрустит, окутывая запахом свежести и порошка. Богдан, нависая надо мной, покрывает скулы, шею и грудь россыпью хаотичных поцелуев. Тычется губами везде, куда ухитряется дотянуться, наверняка обжигаясь щетиной, легко прихватывает зубами подбородок и оставляет под кадыком засос, который точно потемнеет к утру. На Боде все еще оскорбительно много одежды, и я, лишенный возможности видеть хоть что-то, стараюсь стянуть ее, больше мешая, чем помогая раздеться. Он отстраняется под скрип кровати, и становится неестественно холодно. Пусто в темноте. Не люблю темноту. Хрен знает, что в ней может быть. Стараюсь не думать об этом, концентрируясь на звуках. Слушаю, как Богдан шуршит шмотьем, отбрасывая его куда-то, предположительно, в угол у окна, и под скрип кровати снова нависает, прижимаясь всем телом, притираясь. Кожа к коже. Восхитительно. Выгибаюсь под ним, подаваясь навстречу, скользя влажной головкой налитого члена по упругому прессу и чувствуя чужой стояк. Жар от прикосновений волнами разливается по телу — правильно, как надо. — Расслабься, — шепчет Бодя, оставляя легкий поцелуй под ключицей, и снова отстраняется, соскальзывая вниз, устраиваясь где-то между широко разведенных ног. — Я расслаблен, — звучит резче, чем хотелось бы, но ощущение, что вся эта херня до утра затянется, а потрахаться нормально так и не удастся, посекундно крепнет. — Я и вижу, — насмешливо фыркает Богдан, а после перехватывает за щиколотку и широким мазком языка влажно чертит полоску от пятки до кончика большого пальца. Какой-то странный, совершенно непонятный, не поддающийся классификации звук вспарывает тишину комнаты, и до меня не сразу доходит, что звук этот издаю я. Не сразу верится, что вообще способен выдать что-то подобное. — Ты ебанулся?! — голос звучит едва узнаваемо, и возмущения в нем немерено. — Давно, — красиво переливчато смеется Бодя, и воображение в красках рисует, как он запрокидывает голову. — Как только шагнул за порог твоей палаты. Богдан склоняется, тепло выдыхая на кожу, а после принимается подниматься дорожкой поцелуев вверх от щиколотки к колену, и выше, по бедру, оставляя влажные отметины. И вроде ничего такого нет, и не должно от этих касаний так вести, но меня ведет. Шумно выдыхаю, немыслимо изгибаясь и чувствуя под коленом тепло так удачно подставленного плеча, а после стискиваю зубы, с шорохом сминая под пальцами ткань простыни, потому что чертов Бодя, влажный жар его рта и кольцо плотно сжатых губ… Это слишком. Так — слишком. Запускаю пальцы левой руки во взъерошенные волосы Богдана на макушке, перебираю пряди и изо всех сил борюсь с желанием податься навстречу ласкающим губам и языку, надавить на затылок, заставляя взять глубже. Самоконтроль трещит по швам. Бодя сосет дисциплинированно и оказывается неожиданно хорош в этом. Настолько, что хочется шипеть матом, срываясь на сбивчивые просьбы и мольбы, выгибаться навстречу, метаться головой по подушке и судорожно мять в пальцах многострадальную простыню. Вместо этого сжимаю наволочку до треска материала, с тихим хриплым выдохом тянусь за ускользающими касаниями губ и языка, но Богдан, в последний раз скользнув по головке, снова отстраняясь, выпускает член изо рта. Разочарование вырывается наружу низким хриплым стоном, на который, казалось бы, я в принципе неспособен. Влажную кожу неприятно холодит. Бодя чем-то хлопает, шуршит, скрипит совсем близко. Я, до предела возбужденный, могу только слушать, лежа в обволакивающей бархатной темноте и пытаясь определить, что он делает. Звуки незнакомые. В этой комнате мне не доводилось бывать долго прежде. Богдан возвращается, с шорохом-шелестом бросая что-то в направлении соседней подушки. Матрац прогибается под его весом. Тепло тела ощущается совсем близко, но ожидаемых прикосновений не следует, и я не выдерживаю. Подаюсь вперед наугад, притягиваю Богдана ближе, буквально опрокидывая на себя, заставляя вжать в постель, проезжаясь стояком по животу, и целую быстро, жарко, почти яростно, оглаживая плечи, скользя ладонями меж лопаток, сминая под пальцами бицепсы. Зацеловываю все, до чего получается дотянуться, и понимаю, что от возбуждения меня уже потряхивает. — Ник, Ник, — Бодя хрипло смеется, отстраняясь, обхватывает подбородок и подушечкой большого пальца с нажимом оглаживает губы, — притормози. — К черту, — выдыхаю сорвано, влажно мазнув кончиком языка по солоноватой коже. — Я хочу снять эту мешающую тряпку, хочу видеть тебя. Хочу, — тянусь к повязке на глазах, но Богдан, перехватывая за запястья, надежно вжимает мои руки в матрац. — Рано, — шепчет, едва касаясь губ, соскальзывает ниже, целует в солнечное сплетение и отстраняется, напоследок коротко прикусив левый сосок. Я шиплю, стискивая зубы. Дрожь по телу прокатывается волной. — Хватит уже, — получается неузнаваемо и настолько позорно жалобно, что поморщиться хочется. — Ты так до утра возиться собрался?.. — Нет, — заверяет Бодя, щелкая крышкой, предположительно на тюбике смазки, и по комнате тут же распространяется сладковатый запах чего-то фруктового. — Еще немного, — склоняется, придерживая под коленями, приподнимает над кроватью, подпихивая подушку мне под поясницу и, скользнув меж ягодиц влажными теплыми пальцами, легко проталкивает внутрь, едва-едва, на одну фалангу. Меня на кровати так корежит, что, кажется, матрац скрипит оглушительно, когда дугой выгибаюсь. И прикосновений мало, и хочется больше, глубже, сильнее, прямо сейчас, иначе рехнусь. Подаюсь вперед, сам насаживаюсь, скользя по простыне короткими ногтями, облизываю моментально пересохшие губы, и надеюсь только, что не слечу. Чернота раскрашивается золотыми мерцающими пятнами. Богдан, к счастью, не особо заморачивается на подготовке, вытаскивает пальцы, влажно очерчивает по кругу пару раз, отстраняется, усаживаясь на постели, шуршит простыней, шелестит упаковкой презерватива, а после рывком переворачивает меня, перехватывает поперек живота и ставит на колени. Я только успеваю нащупать резное изголовье и, вцепляясь в него мертвой хваткой, прогнуться в пояснице, низко опуская голову. Бодя раздвигает ягодицы и, плавным толчком войдя до упора, замирает, позволяя нам обоим привыкнуть. Глубоко шумно дышу, считая в уме до десяти, а после разжимаю пальцы одной руки, запрокидываю голову, упираясь затылком в плечо Богдана, за волосы на макушке притягиваю Бодю ближе, вынуждая уткнуться в подставленную шею, и шиплю: — Двигайся, твою мать! Дважды повторять не приходится. Он чувствительно, почти до боли коротко прикусывает кожу у сонной артерии, обхватывает меня поперек груди и начинает двигаться, сразу срываясь на безумный, бешеный темп. Кровать под нами оглушительно скрипит, простыни шуршат, и только изголовье, в которое я снова вцепляюсь обеими руками, не впечатывается ритмично с глухим стуком в стену, что вызывает слабую вспышку радости где-то на краю затуманенного сознания. Почти каждое движение отзывается вспышкой жгучего удовольствия, и я не понимаю, когда начинаю глухо стонать сквозь зубы, закусывая губу до боли, силясь удержать рвущийся наружу звук. Доходит, только когда солоноватый металлический привкус становится ярко выраженным, а влажные шлепки кожи о кожу — слишком громкими. Колени начинают дрожать, каждый шумный выдох Богдана жаром оседает на покрытой испариной шее. Всего слишком много. Для меня — слишком. Приходится обхватить член у основания плотным кольцом пальцев, потому что еще чуть-чуть — и все, тьма расцветет огненной метелью. — Тише, — с трудом выдыхаю, облизывая сохнущие губы и мелкими глотками хватая раскаленный воздух. — Тише. Бодя замирает, коротко касается губами шеи у кромки влажных волос, медленно выскальзывая из меня, но только затем, чтобы, крутанув, опрокинуть на спину и, войдя под новым углом, начать в прежнем ритме вколачивать в матрац. Простыня под лопатками намокает, начиная влажно липнуть к разгоряченной коже, как и шелк галстука на глазах. Темнота поминутно вспыхивает зарницами, а от смеси звуков в комнате пьяно ведет. В башке становится до звона пусто. Архивы зрительной памяти схлопываются, запирая все образы и картинки внутри старой шкатулки-головоломки, уменьшаясь до ее размеров, трансформируясь из огромной картотеки. Чтобы кончить, мне хватает всего пары сильных толчков, всего нескольких движений сомкнутых на члене пальцев Богдана. Оргазмом оглушает и вышибает из реальности. Я, распахивая рот в беззвучном крике, дугой выгибаюсь на кровати, и не слышу, как Бодя рыкает, срываясь следом. Кажется, проходит невероятно много времени, прежде чем способность соображать с неохотой возвращается, принося с собой звуки, запахи и образы. Спальня в утреннем полумраке приобретает мягкие очертания. Отброшенные шмотки Богдана свалены кучей около тумбочки. Их хозяин, скинув на пол подушку, лежит, вытянувшись на кровати, и выглядит весьма бодро. Галстук серой шелковой лентой свисает с изголовья над ним. Хочется воды и закурить. — Ты как? — поворачиваясь ко мне, с улыбкой спрашивает Богдан, стараясь дышать максимально ровно. — Как заново на свет родился, — хрипло произношу, разглядывая его в полумраке. Постель под нами влажная. Тела все еще разгорячены и в предрассветных сумерках блестят от пота. Руки и колени немного подрагивают, а в голове приятная полупьяная дымка. — Но в следующий раз я хочу видеть тебя, — ставлю перед фактом, помолчав немного. — Значит, будет следующий раз? — Бодя лукаво улыбается. — Конечно, — заверяю я. — Хочу видеть, как ты кончаешь подо мной.