Чужая правда

Кровавые волны густые, теплые, соленые и вязкие. Они накрывают, топят, утягивают все дальше в море — не выбраться. Я барахтаюсь, цепляясь за прибрежные камни, покрытые бурыми ракушками, раздираю подушечки пальцев и ладони до мяса, но это мало чем помогает. Багровое море шумит. Волны ржаво пенятся, разбиваются о гранатовые скалы и выбрасывают на темно-коралловый берег желтоватые пока еще кости. Человеческие. Понимание того, что это просто кошмар, пойманной пичугой бьется где-то на задворках сознания, но нисколько не успокаивает. Сердце с бешеной скоростью колотится, угрожая проломить грудную клетку. Паника тугим узлом скручивает все внутренности. Выражение «Утонуть в крови» приобретает для меня совершенно новый смысл… Сил на борьбу со стихией остается все меньше, и, когда я уже почти готов сдаться, очередной мощной волной вышвыривает к самому берегу. Стоя на четвереньках, какое-то время отплевываюсь, мотая головой, и не сразу понимаю, что совсем рядом кто-то есть. Скорее чувствую взгляд, и только после замечаю. Закатанные джинсы, босые изрезанные ракушечником ноги… Ребенок. Не нужно даже смотреть на него, чтобы знать. Но я смотрю. Сажусь в бурый песок, стирая кровавые капли, катящиеся по лицу с мокрых волос, и смотрю на лицо уже знакомого пацана, застывшего на фоне алого неба. Он разглядывает меня неживыми выцветшими глазами, после тяжело вздыхает и протягивает руку. — Тебя даже на пару часов нельзя оставить одного, — на внутренней стороне его рук кровоточащие узоры, какие-то символы, завитки, кресты; фенечка на запястье мокрая от крови. — Опять сбежать пытался, — он не спрашивает — утверждает, раздосадовано качая головой. — От собственного сумасшествия не сбежишь — когда же ты поймешь, Никита? Не сбежишь от себя. Все, что окружает нас — это ты сам. — Это ты, — отрицательно мотаю головой я, не спеша хвататься за протянутую руку. — Твое подсознание, — моим тоном говорит он. — Поднимайся. — Зачем? — насторожено спрашиваю, недоверчиво глядя на него снизу вверх. — Ну, если ты не хочешь искать меня там, — спокойно говорит он, кивая куда-то вверх, — то останешься со мной здесь, — тон его моментально меняется; пацан ощеривается, демонстрируя острые волчьи клыки. — И умирать со мной будешь. Каждый день. Каждый час. Найди меня! В реальность вышвыривает так стремительно, что на кровати подкидывает. Сердце колотится под кадыком. Холодный пот заливает глаза, катится меж лопаток и крупными бисеринами проступает на лбу. Стираю испарину дрожащими пальцами, и трачу, наверное, минут пять, чтобы сообразить, где нахожусь. Пахнет утренней свежестью, горелым кофе и одеколоном Богдана. Ветер играет белым тюлем гардин. За окном просыпается город. Грохочет трамвай, дворник скребет метлой по асфальту, смеются дети, идущие в школу. Сижу на смятых простынях, пытаясь отдышаться. Великолепно, блядь! Тело на резкое движение отзывается вспышками разнохарактерной боли, напоминающей, что я, оказывается… Да, еще жив. Особенно поясница и грудак радуют. Но все херня. Повязав сложенную пополам простыню вокруг бедер, кое-как скатываюсь с кровати и плетусь в ванную. До предела выкручиваю кран и, зажав слив, какое-то время смотрю, как умывальник наполняется прозрачной водой. Не помогает. Приходится засунуть голову под холодную струю, потому что умывание тоже должного эффекта не производит. — Ты в порядке? От звука голоса я вздрагиваю. Богдан, прислонившийся плечом к дверному косяку, гладко выбрит, опрятен, в идеально отглаженной светлой классической рубашке и серых брюках. Сжимает в руках белую чайную чашку с дымящимся кофе, и выглядит, сука, так, словно проспал положенные восемь часов. — В полном, — отзываюсь, едва узнавая собственный голос, и, закручивая кран, стягиваю полотенце с сушилки, принимаясь вытирать башку. Довольно. Эта кровь все равно не смывается водой. — Хочешь рассказать о том, что тебе приснилось? — осторожно спрашивает Бодя, не подходя ближе. — В жопу засунь себе свой профессиональный интерес, — оставив полотенце у раковины, бросаю я, проходя мимо, забираю из его рук чашку и, направляясь в кухню, делаю глоток отвратительной горелой жижи, которая именуется кофе в этом доме. — Прекрасное начало дня, — ехидничает Богдан, топая следом. — Мой мальчик учится язвить, — не успевая себя тормознуть, саркастически произношу, не оглядываясь. — Скоро у него получится почти как у взрослого. — Все с тобой ясно, — по голосу слышно, что он усмехается. — Брось, тебе неясно, даже когда все факты налицо, — отвратительное настроение вырывается ядом наружу. Кажется, кровавое море штормит совсем близко. — Некоторый физический и моральный дискомфорт превращает тебя в редкостного мудака, — продолжает улыбаться мой психолог. — Не превращает, — я плюхаюсь на стул в углу кухни и, нашарив пачку сигарет на подоконнике, закуриваю. — Просто желание маскироваться исчезает. — Иней и мертвые дети? — без предпосылок переключается Бодя, устраиваясь напротив. — Внеплановый прием? — скептически изгибаю бровь, отпивая мерзкого напитка. — Ну, лады. Чек я предлагать не стану. Ночью отработаю. — Прекрати, — морщится Богдан. — Я спрашиваю как друг, а не как психолог. — Друзей не трахают, — затягиваюсь, стряхивая пепел в пустующее блюдце из-под чайной чашки. — Не путай понятия. — Ты не мог бы быть чуть менее язвительной сукой? — о, мне нравится выражение его лица! — Ты не мог бы воспринимать действительность такой, какой она есть, а не через призму врожденного идеализма? — ехидничать не хочется, просто так получается. — Вспомни наш уговор. Я учу тебя жить без сердца, как и обещал. — Туше, — натянуто улыбается Богдан, примирительно поднимая руки. — Какие планы на день? — Никаких, — раздавливаю окурок в блюдце и откидываюсь на спинку стула, прикрывая глаза. — Сварить нормальный кофе, валяться в постели, спать до твоего возвращения. — И ни во что не лезть? — уточняет Бодя. — И ни во что не лезть, — киваю я. — Отличный план, — он улыбается той искренней, лучистой улыбкой, на которую способны только дети — от нее на дне глаз вспыхивают искры. — Мне нравится. Я честно варю кофе, слушая, как Богдан носится по квартире, собираясь, спорит по телефону, роняет портфель, ищет пиджак, матерится в коридоре, силясь завязать галстук и влезть в туфли одновременно… Честно пью этот кофе, успев принять душ и чинно восседая за кухонным столом в ожидании, когда мой психолог наконец-таки выпрется. Даже честно позволяю коротко поцеловать себя в щеку и честно стараюсь не морщиться. Как только за Бодей хлопает входная дверь, резко подскакиваю из-за стола. Выливаю кофе в мойку, ополаскиваю чашку, оставляю перевернутой сохнуть на столешнице, и мчусь в отведенную мне комнату. Нахожу среди шмоток незаметную спортивную рубашку и чистые джинсы, вышвыриваю из рюкзака все лишнее, оставляя только ключи от Володиной квартиры, бумажник, расписание автобусных рейсов да пачку сигарет в кармане. Одеваюсь, как солдат после подъема, повязываю ветровку на бедрах, перекидываю лямку рюкзака через плечо, в коридоре надеваю кепку и, подхватив ключи с тумбочки, покидаю квартиру Богдана. Спускаясь вниз по ступенькам, выставляю на часах время. Сам себе даю четыре часа. Этого должно хватить, чтобы обернуться. Быстрым шагом преодолеваю двор, переулок, и успеваю запрыгнуть на подножку так удачно застигнутого трамвая. Все идет по плану. Знакомый дворик старой сталинки встречает детским смехом, щебетом птиц в кустах сирени, скрипом качелей и шумом ветра в кронах лип. Я абсолютно спокойно прохожу к подъезду и поднимаюсь на нужный этаж. Старушки на лавке под бузиной не замечают меня. Ключи знакомой тяжестью ложатся в руку. Пару секунд держу их, взвешивая на ладони и собираясь с мыслями, а после открываю квартиру и шагаю внутрь. Жаром и затхлостью обдает моментально. Отвратительно. Хуже, чем на дачном чердаке солнечным июльским днем. Квартира тиха и пуста, но ощущение чужого присутствия кажется почти материальным, осязаемым. Оно витает в воздухе, мешаясь с кружащими в лучах света пылинками. Им пропитаны стены и двери, полы и вся мебель. Мне неприятно здесь находиться. Некомфортно. Быстро прохожу по коридору, заглядываю в спальни, после возвращаюсь к кабинету Володи. Долго стою на пороге, прикидывая, размышляя, стараясь вспомнить. Все без толку. Если бы я убивал его, то чем?.. Колюще-режущим, не ножом. Это должно что-то значить. Этим что-то сделали когда-то. Но что?.. Цепочка не выстраивается. Впрочем, поиски мобильного телефона тоже сложно назвать удачными. Я не помню, как вернулся в квартиру тем вечером, не помню, куда заходил и что делал, потому обшариваю все. Заглядываю под мебель, в ящики, тумбочки, даже на книжных полках ищу, но не нахожу. Это только подтверждает мои догадки. Квартиру я покидаю в девять тридцать шесть, на ходу глядя на часы, и направляюсь через парк да старый квартал к автобусной станции. Немного прибавив шагу, все-таки успеваю, хоть и запрыгиваю в уже отправляющийся автобус. С облегчением выдыхаю, плюхаясь на двадцать девятое место, и откидываюсь на спинку сидения. Следующего рейса пришлось бы сорок минут ждать. У меня этих сорока минут нет. Надо торопиться. Не хочу, чтобы Богдан о чем-то догадался. Пока не время. Совсем недолго постояв в пробке, автобус покидает город. Многоэтажки за окном сменяются аккуратными маленькими коттеджами тридцатых годов, а вскоре любые строения просто исчезают, уступая место загородным пустошам, посадкам, полям, редким остановкам да размалеванным путанам, пасущимся вдоль обочин. За час я добираюсь до деревеньки. Встаю на перекрестке у переезда и через рощицу молодых березок срезаю путь до дачного поселка, на что трачу еще пятнадцать минут. Дорожки тихи и пусты, редкие садоводы копошатся в палисадниках и на огородах. В будний день дачников мало, и это несказанно радует меня. Не приходится тратить время на пустые разговоры. Странное беспокойство рождается в груди, стоит только подойти ближе к знакомому дому с красной черепичной крышей. Распахнутую калитку качает ветер, петли жалобно поскрипывают, и мне совершенно не нравится это. Дверь в дом оказывается незапертой, но плотно прикрытой. На проволоке под крыльцом болтается мой забытый пиджак. Я толкаю дверь и, застыв, наверное, минут пять стою на пороге. Не могу заставить себя шагнуть в дом. Что-то странное, иррациональное, напоминающее панику, волнами поднимается изнутри. Жутко. Здесь просто жутко, и я не могу переступить порог. Не физически, нет. Просто не могу. Из глубин дома тянет холодом и сыростью. Застоявшейся водой, морозной свежестью, а еще гарью. Паленой плотью, свежей кровью и мерзким сладковатым запахом разложения. К горлу подступает тошнота. Еще какое-то время уходит на то, чтобы справиться с ней. Чтобы уговорить себя, что все это — мое слишком живое воображение. Всего этого нет, нет, и быть не может. Я тысячи раз бывал в этом доме. Бухал здесь, ночевал, с определенной целью водил гостей, и вырубался после жарких летних дней, напахавшись, как конь. И никогда этот дом не пах склепом. Прежде — никогда. И там, за порогом, в комнатах и коридорах ничего нет. Я знаю, что нет. Ничего. Кроме моего забытого мобильника. Глубоко вдыхаю, как перед прыжком в воду, и, помедлив еще немного, все-таки заставляю себя шагнуть внутрь. Запахом мертвечины окутывает мгновенно. Он липкой несмываемой пленкой ложится на кожу, въедается в одежду, оседает на волосах — не отмыться, не вывести. По спине проходит волна дрожи, и я не сразу понимаю, медленно пробираясь по полутемному коридору, что от дыхания в воздухе образуются облачка пара. По полу тянет сквозняком. Могильным колким холодом, пробирающим до костей. Непроизвольно ежусь, мотаю головой и заставляю себя идти вперед. Чтобы победить страх, нужно посмотреть ему в глаза. Может, с сумасшествием точно так же?.. Твержу себе это, как мантру, бродя по пустым комнатам. Даже к щитку спускаюсь, но ничего не нахожу. Только иней серебристо-белым морозным узором ползет по стенам, преследуя меня, куда ни иду. Только конденсат застывает ледяными бисеринами на подвальной двери, пока спускаюсь вниз. Не страшно. Я выхожу и, сев на пороге поперек дверного проема, иррационально опасаясь поворачиваться к пустующему коридору спиной, закуриваю. Отполированное дерево приятно холодит лопатки. Пылинки кружатся в мягком утреннем свете, пробивающемся сквозь старые гардины. В палисаднике зеленеет мята и расцветает земляника. В сиреневых зарослях поют соловьи. Хорошо и тихо. Ветер играет листвой старой груши, к которой мы с Вовкой в начале весны вытащили стол. Черный соседский котенок мурлычет, трется об ножки этого стола, и ведет себя так, словно нажрался где-то валерьяновых корней. Забавная животинка. Наблюдаю, как она, приминая траву и пачкая блестящую черную шерсть, качается в палисаднике, и на какое-то время застываю. Волной холода обдает от пяток до макушки. В палисаднике, просто у примятого куста мяты, лежит это. Грязное, потемневшее, неопределимого цвета… Но я понимаю, что это фенечка. Та самая. Окровавленная. Из квартиры Богдана. Осторожно поднимаюсь, подхожу, пугая котенка, который тут же, завидев меня, с диким шипением и вставшей дыбом шерстью отскакивает в кусты, и подбираю детскую безделушку так, словно она меня укусить может. За завязку, двумя пальцами. Рассматриваю в ярком утреннем свете, делаю глубокий вдох и шумно выдыхаю. Эту фенечку мне сплел друг. Я любил ее. Носил, не снимая. Нитки истончились от времени, воды и температуры, перетерлись и порвались, когда меня, схватив за запястье, волокли… Куда? Запихиваю фенечку в задний карман джинсов, мотаю головой, чтобы отогнать наваждение, и делаю три глубоких вдоха. Придти в себя помогает не шибко. Постояв с полминуты, бездумно глядя под ноги, вскидываю голову и стараюсь взглянуть незамыленным взглядом на давно знакомый двор. Яблони, вишни, черешни, заросли голландских лилий около подготовленных и уже поросших травой грядок, отцветающие нарциссы, кусты древовидных пионов вдоль дорожки… Баня в левом дальнем углу участка, рядом с гаражом. Сарай — в правом, в калиннике. За него-то взгляд и цепляется. Сарай… Там старый обвалившийся погреб, ненужный садовый инвентарь, лотки для рассады… Я очень редко бывал там. Лопаты, тяпки и грабли, которыми обычно пользовались мы с Володей, всегда хранились в гараже. А что же тогда столько лет хранилось в сарае?.. Меня словно волной лавы с головой накрывает. Разворачиваюсь и со спринтерской скоростью мчусь в дом, прыгая через пороги, на ходу распахивая двери так, что они с оглушительным грохотом врезаются в стены. Влетаю в кухню, открываю облезлые дверцы старого буфета и, плюхнувшись коленями просто на пыльный пол, принимаюсь рыться среди стопок исписанных листков, посуды, полупустых бутылок, аккуратно сложенных полотенец. Терпение покидает меня очень быстро и, спустя минут десять безрезультатного копания, я просто выворачиваю все добро на пол. Нужная связка ключей обнаруживается сразу же. В рекордно короткие сроки, схватив эти ключи, продираясь сквозь заросли калины, бузины да ревеня, я добираюсь до сарая и чуть ли не рожей врезаюсь в деревянную дверь, покрытую облупившейся голубой краской. Замок поддается удивительно легко. Я хватаюсь за ручку, чтобы толкнуть дверь, и пальцы примерзают. Буквально. Просто покрываются ледяной коркой, будто жидким азотом кто полил. С шипением отдергиваю руку, явно отрывая клочки кожи по живому, отскакиваю и открываю дверь с ноги. Тяжелым сладковатым запахом веет, как из промышленной вытяжки. Иней, начиная ползти от порога витиеватыми узорами, покрывает клевер ледяной коркой и медленно подползает к моим ногам. Выглядит пугающе. Вот только этого нет. Этого всего нет. И я даже верю. Шагаю просто по хрустящей замерзшей траве, глубоко вдыхаю и переступаю порог. Щелкаю выключателем, и старая лампочка, издав предсмертный треск да пару раз мигнув, лопается, брызжа во все стороны фонтаном осколков. Где-то снаружи шипит котенок и шумит ветер. С запада идет гроза. Я стою во мраке, раздумывая, что нужно вернуться в дом за фонариком, но не иду. Глаза постепенно привыкают к темноте. Удается разглядеть гору старого инвентаря в дальнем левом углу, банки с шурупами, веревки, раз десять перекрашенный стол… И крышку погреба разглядеть удается тоже. Вроде понятно, что нужно подойти, потянуть за ржавое кольцо, открыть, хотя бы заглянуть, но лучше, конечно, спуститься по трухлявой лестнице, чтобы убедиться, что все так обстоит, как говорил Володя, вот только сил нет. Я просто знаю, что там найду. Бессильно опускаюсь на колени, выдыхаю, упираюсь руками в покрытый инеем пол, и понимаю, что не могу пошевелиться. Никогда не считал себя слабонервным, а сейчас пошевелиться не могу. Надо открыть погреб и убедиться. Надо вставать и делать что-то. Проверять, идти на трассу, ловить попутку, ехать в город и как-то объяснять все Богдану. Нужно вызвать ментов. Нужно хотя бы подняться для начала. Но сил нет. Я будто примерзаю к полу. Снаружи под сильными порывами ветра трещат деревья, низко пригибаясь к земле. Совсем темнеет и тянет свежестью. Раскат грома сотрясает дачный поселок, и крупные капли весеннего дождя начинают барабанить по крыше. Маленькие посеревшие ручки тянутся ко мне, расковыривая, продирая отчего-то полупрозрачный бетонный пол. Тонкие пальцы с облезлой полуразложившейся кожей, содранной на пучках, и обломанными, местами сорванными ногтями, касаются моих коленей. Скользят по светлой джинсе, оставляя бурый смазанный след запекшейся крови. — Никита, — раздается за спиной едва различимый в шуме грозы детский голосок. — Никита… — и я понимаю, что это пиздец.