Чужая правда

Кровь, теплыми ручейками вытекая из носа, каплями срывается вниз и впитывается в полупрозрачный бетон пола. Ободранные ручки маленького покойника скользят по джинсе вверх, задерживаясь на коленях. Хочется совершенно не по-мужски заорать и отпрянуть, но не получается. Физически не получается. С губ не срывается ни звука. Тело, будто каменея, игнорирует сигналы мозга и отказывается двигаться. Глубоко вдыхаю и выдыхаю, потом еще раз, еще и еще. От детских ладошек холодом пробирает. До костей. Могильным. Даже инеем начинает серебриться светлая джинса. Этого всего нет. Этого нет. Нет же?.. Вдыхаю поглубже, соскребаю все мужество в кулак, а после накрываю ледяные мертвые ручки ладонями. Чтобы победить страх, нужно посмотреть ему в глаза? Ну, лады. Холодом обжигает всего на мгновение, а после ледяная кожа начинает теплеть под прикосновением, словно в мертвое, начавшее разлагаться тельце потихоньку возвращается жизнь. Пальцы розовеют, приобретая нормальный оттенок, раны зарастают за какие-то секунды, и только пятна темной свернувшейся крови остаются кляксами на руках. Это жутко и красиво одновременно. Не так красиво, как жутко. Маленький призрак под слоем бетона, больше напоминающего мутное стекло, вздрагивает и, запрокинув голову, смотрит на меня потускневшими неживыми глазами, хотя щеки его постепенно теряют мертвенную бледность, а трещины на губах затягиваются. — Тебе страшно? — спрашиваю, вставая на ноги и поражаясь, откуда силы берутся. — Не бойся, — протягиваю ему руку; кровь из моего носа капает на пол, и создается впечатление, что само строение пьет ее, жадно впитывая, втягивая в себя. — Уже поздно бояться, — мальчик опасливо косится на меня, вцепляясь в палец мертвой хваткой. — Иди сюда, — я беру его за вторую руку, сплетая пальцы. — Иди ко мне, — и резко тяну на себя. Призрак взвизгивает и пытается то ли выбрыкнуться из моих рук, то ли из бетона выбраться, затягивающего, словно болото. — Не бойся, — я рывком вытаскиваю его, бетонное болото недовольно хрюкает, голодно рычит и превращается в обыкновенный пол, а маленький призрак дрожит в моих руках. — Я не причиню тебе вреда, — успокаивающе поглаживаю его по голове, перебирая слипшиеся от крови, влажные прядки, а сам думаю, что с ума сошел. — Хуже, чем есть, уже никто не сделает. — Ты все-таки пришел, — ребенок в моих руках всхлипывает, шмыгает носом и утыкается чумазой окровавленной мордашкой в плечо; ткань рубашки пропитывается кровью, моментально начиная липнуть к телу. — Еще в тот вечер, еще тогда, когда ты в последний раз приехал, я знал, что ты найдешь меня. Найдешь всех нас. — Найду, — киваю я, машинально продолжая перебирать его волосы. — Попытайся вспомнить, как тебя звали. Это поможет при идентификации. — Я не могу, — качает головой призрак, отстраняясь немного, и мне кажется, глаза его оживают. — Я могу тебе рассказать, как нас убили, могу рассказать, где спрятали, но имени своего я не помню. — Почему именно ты, если ты здесь не один? — решаю выяснить я. — Потому что не все мы здесь, — пожимает плечами он. — Есть и другие, — растирает ладошкой темные пятна на шее, и мне делается тошно. Резко. Незамедлительно. И кулаки начинают чесаться. — Их личные дела были в интернате, — не спрашиваю — заключаю, помолчав недолго и заставив себя говорить максимально ровно, спокойно. — Все те ребята побывали на этой даче, — желание вмазать покойному брату крепнет с каждым произнесенным словом, и я жалею только об одном — о том, что Володя уже мертв. — Но вижу я только тебя, — тем не менее, рассуждаю спокойно, тоном, почти лишенным эмоций. — Почему? — Потому что я — последний, — улыбается мой маленький собеседник, и… Это страшно. Дети не должны так улыбаться. Мертвые дети вообще не должны улыбаться. И с живыми людьми они говорить не должны. Но со мной говорят. — Твоя энергетика была самой сильной, — сразу все понимаю я, проглотив странный ком, ставший поперек горла. — Ты еще не смирился с тем, что умер. Тогда, возле щитка… — пытаюсь подобрать слово, но тщетно, даже дышать нормально не могу — как душит что-то. — Это ты постарался. — Я должен был, — ведет хрупким плечиком мальчик, а мне хочется снова обнять его — крепко, прижать к себе и не отпускать, чтобы удержать таким живым, словно и не призрак он вовсе, а обычный дышащий ребенок. — Ты не видел нас. Нас не видел никто. А я должен был кому-то сказать. Должен был убедить кого-то. Чтобы кто-то поверил. Чтобы остановить это все. Нужно было срочно что-то делать, а тут такой шанс подвернулся. Обстоятельства сложились. — И ты решил, что это — лучший вариант? — со смешком спрашиваю, едва с дрожью справляясь; мне очень тяжело дается этот разговор, эта наигранная беззаботность и веселость; сложно оставаться бесчувственным мудаком, когда понимаешь, что говоришь с мертвым ребенком, а ребенку этому, от силы, четырнадцать лет… было. — Не думал, что таким напряжением можешь убить меня? — Нет, не думал, — весело улыбается он, решая, видимо, подыграть мне, но, знаю откуда-то, все чувствуя при этом — душу не обмануть. — Я всегда был плох в физике, анатомии и биологии, так что не удивляйся. Но, согласись, сработало же! — от восторга в его голосе по телу прокатывается волна дрожи. Комок в горле, кажется, растет. — Сработало, — очень серьезно говорю, кивая пару раз для верности, и стараюсь проглотить этот чертов давящий комок. — Ты мне мозги поджарил, и я теперь неадекватный. — Нет, ты теперь особенный! — горячо возражает пацан. А я смотрю на него и… Обнять и плакать. В прямом смысле. Мне, тридцатилетнему мужику, хочется плакать, глядя на этого ребенка, который никогда не повзрослеет. Который уже даже не живой, но чувства его, эмоции… Они настолько яркие, ослепительные и настоящие, что внутри все сжимается. Со мной такое впервые. Дети не должны умирать. — Конечно, особенный, — с трудом выдавливаю из себя я, машинально прижимая ладонь к губам, чтобы якобы вытереть струящуюся из носа кровь. — А тот, другой, один из вас… — не знаю, как лучше сформулировать, потому говорю, как есть. — Тот, которого оставили живым. Он тоже особенный? — после пары глубоких вдохов возвращается способность говорить более-менее нормально. — Всегда таким был, или стал особенным, решив приехать сюда? Ты над ним поработал как-то? — Нет, — отрицательно мотая головой, улыбается пацан, и на его щеках проступают ямочки, а кожа приобретает абсолютно живой цвет. — Он всегда был особенным. Еще когда мы… — мальчишка задумывается, теребя воротник испачканной разодранной рубашки. — Когда мы были совсем детьми, а он — почти взрослым. Мы боялись его, потому что он был не таким, как большинство из нас. Он видел то, чего не видели мы. Это я теперь понимаю. Когда все вижу. А тогда считал его сумасшедшим. Жаль, что для того, чтобы понять некоторые вещи, мне пришлось умереть. — Ты не скажешь мне, кто он, правда? — решаю все-таки попытать счастья, и чувствую, как снова становится дурно. Только ком в горле уже не душит. Просто дышать тяжело, и голова кружится. Ровно стоять едва получается. — Нет, — грустно улыбается призрак. — Я не помню. Не помню, как его зовут. — И найти ты мне его не поможешь? — уточняю на всякий случай, начиная, чтобы не оглядываться лихорадочно, судорожно искать в архивах памяти, за что бы поближе можно было уцепиться, чтобы удержаться на ногах. Поиски результатов не приносят. — Тебе не нужна моя помощь, — пацаненок все больше становится похожим на живого человека, только кровавые пятна на драной рубашке да джинсах остаются; только ссадины на кукольной мордашке. — Ты сам можешь его найти. Соберись. Он хочет, чтобы его нашли. Он оставил тебе подсказки, я знаю. Не мог не оставить. Ты, как и многие, смотришь, но не видишь. Все так просто — нужно только увидеть. Смотри внимательно, думай — и ты все поймешь. — Ты призрак, душа убитого ребенка, или все-таки мое ожившее подсознание? — едва держась на ногах, усмехаюсь, потому что этот мальчик читает меня, как открытую книгу, и говорит простыми, понятными словами, которыми я объяснял бы что-то другому человеку. Моими словами. — Я не подсознание, — улыбаясь, качает головой он. — Ты сумасшествие, — невесело усмехаюсь я. На самом деле, понимание не пугает. Мало что вообще пугает. Это — уже нет. — Ты узнаешь, кто я, когда во всем разберешься, — тихо, ласково и почти успокаивающе говорит он, медленно уходя в бетон, будто в болотную воду. И делается совсем паскудно, потому что… Мертвый ребенок меня успокаивает. Меня! Когда это его!.. Да, собственно, смысл уже теперь?.. Полупрозрачные мутные волны смыкаются над окровавленной макушкой мальчика. Постепенно бетон приобретает нормальный вид, хотя еще какое-то время на нем остаются бурые разводы. Я медленно оседаю на пол, и понимаю, что трясет. Меня просто колотит, как в лихорадке. Так, что зуб на зуб не попадает. Кровь, хлынувшая с новой силой, льется на пол. Как из неисправного крана. Я же врач, и прекрасно понимаю, что так не бывает. Не должно быть. Это противоречит… Слишком много противоречий. Вместо того чтобы мысленно перебирать их, зажимаю нос ладонью и, пошатываясь, кое-как выползаю из сарая. Штормит. Балов семь — не меньше. Холодный дождь льет с дурной силой. Под подошвами кроссовок сплошная скользкая грязь. Кровь, мешаясь с водой, расплывается в ней яркими разводами. На ногах удается устоять только чудом. До крыльца дома я добираюсь, цепляясь за стволы деревьев, и едва не встреваю башкой в размытую ливнем землю, зацепившись носком кроссовки за водопроводную трубу. Промокшие шмотки отвратно липнут к телу. Колотит теперь еще и от холода. Кровь штормящим морем шумит в ушах. Башка раскалывается так, будто стая дятлов в ней поселилась, и теперь с энтузиазмом обживает новое место обитания. Дрожа всем телом, начинаю раздеваться от порога. Стягиваю рубашку, бросаю на пол и, оставляя мокрый след на обоях, цепляясь за стену, добираюсь до лестницы, прислушиваясь. Странный звук, словно чечетку кто отбивает. На третьей ступеньке доходит, что это мои собственные зубы. На втором этаже я, с трудом держась на ногах, стягиваю кроссовки и насквозь мокрые джинсы. Трясет. Холодная вода, стекая с волос, ручейками бежит по шее, срываясь вниз. Кровь из носа капает на пол, мешается с ней, местами образуя полупрозрачные блекло-красные лужицы. В дверной проем спальни еле вползаю. Буквально. На ногах стоять сил просто нет. Приходится осесть на пол. Все перед глазами вращается, набирая скорость. А мне смешно от того, как хуево. Никак не получается припомнить, когда так же было прежде, и было ли. До кровати я доползаю едва-едва, по состоянию понимая, что скоро отключусь, ибо комната то тонет во тьме, то выныривает из нее. Стягиваю плавки и трупом падаю на постель. Еще заставляю себя закутаться в покрывало, а после вырубает — как кто выключателем щелкает. Просто становится темно. И ни крови, ни инея, ни снов. Вообще ничего. Я на какое-то время выпадаю из реальности. Темнота приятная, густая, плотная и теплая. Из нее не хочется выбираться. В ней хочется тонуть. И время останавливается. Не знаю, сколько это длится. — Никита, — голос далекий-далекий, еле различимый, но кажется знакомым. — Никита, ты меня слышишь? Никита, — кто-то несильно похлопывает по щекам, кто-то, кого я знаю, от кого пахнет приятным одеколоном, краской для принтера, а еще — кофе, дождем и бензином. — Ники, — меня так только брат в детстве называл. — Я таки сдох? — на то, чтобы криво усмехнуться, не открывая глаз, сил уходит немало. Голос чужой, охрипший и тихий — как шорох страниц старой книги. Пересохшие губы стягивает. Горло першит. — Нет, конечно, — Бодя честно старается говорить весело, но в его голосе раздражение с беспокойством мешается. — Так просто ты от меня не отделаешься. И от этой жизни тоже. — Ты не мог бы не орать? — я морщусь и, колоссальным усилием воли заставив себя открыть глаза, обнаруживаю, что лежу на спине, укрытый двумя одеялами. Потолок перед глазами идет рябью. Сидящий на краю кровати Богдан бледный, как смерть. И, судя по взгляду, злой, как черт. — Привет, — улыбаюсь, понимая, что губы потрескались. — Тебя когда-нибудь лупили? — очень спокойно спрашивает он. — Ну, знаешь, хорошо так? С оттягом. Ремнем. — Я упоминал, что БДСМ — это не мое? — скептически изгибаю бровь, глотая смешок. Нет, мне, правда, смешно, несмотря на хуевое самочувствие. Потому что у него харя… Я не знаю, как можно говорить это с такой серьезной рожей и «Взглядом Бэмби», который напрочь все портит. — Чем ты думал, твою мать?! — «Взгляд Бэмби» исчезает мгновенно, и на дне глаз Богдана вспыхивает адское пламя. Он становится почти прекрасным. Почти по-настоящему живым. Словно рамки, в которые его впихнули еще в детстве, из которых удавалось выбраться только изредка, теперь распадаются окончательно, и наружу вырывается чистая, яркая, ничем не прикрытая ярость. — Какого ты хуя вообще сюда поперся, блядь?! — о, он даже подскакивает, нарезая круг по комнате! Забавное зрелище. — Ты! Один! При этом зная, как… — Бодя резко затыкается, тормозит, делает глубокий вдох и, поворачиваясь ко мне, зло сверкает яркими, живыми-живыми зелеными глазами. — Там весь первый этаж и вся лестница в крови, — тяжело выдыхает, медленно направляясь ко мне. — И от ступенек сюда кровавая дорожка. Что, бля, произошло в этом доме??! — спрашивает он очень раздельно, подойдя к кровати и встав на колено, чтобы наши лица оказались на одном уровне. — Когда конкретно? — решаю на всякий случай уточнить. — Откуда кровь?! — взвивается Богдан. И это выглядит так забавно, что приходится прикусить нижнюю губу, дабы не улыбаться совсем уж по-скотски. — Из носа, — честно стараюсь оставаться серьезным, но получается паршиво. — Из носа? — он изгибает бровь почти как я; надо же, научился. — Ты хочешь сказать, что вся она — из носа? Из твоего? Ты меня за идиота-то не держи! — Хорошо, — легко соглашаюсь, улыбаясь, наверное, совсем по-блядски. — Но сложно. Особенно, когда большую часть жизни держишь за идиотов девяносто восемь процентов окружающих. Но тебя за идиота держать не буду. Буду держать за яйца. Может, тогда ты угомонишься, перестанешь нарезать круги, и мы сможем спокойно поговорить, как взрослые люди. — Ты! — взвыв, Бодя нарезает очередной круг, нервно запуская пальцы в волосы и зачем-то пару раз с силой дергая мокрые прядки; я на всякий случай сажусь на кровати, по-турецки скрещивая ноги, перекидываю край одеяла через плечо, упираюсь подбородком в переплетенные пальцы рук и с буддийским спокойствием наблюдаю. — Нет, ты, сука, блядь, вообще хоть иногда способен вести себя как нормальный человек, а не как конченый злоебучий мудак?! — Вообще — да, — киваю, подумывая, что такого отменного представления уже много лет не видел. — А ты вообще можешь не орать тут матом, сопляк? Дети, ругающиеся матом — это мерзко. — Я тебе покажу детей, папаша, — злобно рычит он. Я думаю, что хочется курить. — Вдохни и выдохни, а то скоро пар из ушей пойдет, — насмешливо фыркаю, склоняя голову набок и глядя на него. — Как же ты раздражаешь! — Богдан резко подается вперед, упираясь коленом в матрац, и замирает на расстоянии вдоха от меня; его зрачки медленно расширяются, поглощая радужку. — Где тело? — Что? — у меня вырывается нервный смешок, за ним еще один, и еще. — Какое конкретно тело? — это смахивало бы на истерику, будь на моем месте кто-то другой, но у меня не бывает истерик. — Ты, Богдан Михайлович, как никто, умеешь сговнять момент! — я ржу, как конь, и не могу прекратить. — Ты думаешь, я смылся из твоей квартиры, чтобы кого-то по-быстрому грохнуть?! — Прекрати! — Бодя выписывает мне такую звонкую пощечину, что на миг все звуки стихают, а перед глазами рассыпаются звезды. — Хорош, — порывисто притягивает к себе, заставляя уткнуться носом во влажную ткань пиджака на плече, и зачем-то поглаживает по затылку. — Считаем до десяти? Вместе? Тебе надо успокоиться. — Да я спокоен, — бубню в плечо, проглотив последний смешок. — Отпусти. И хуйню городить, бога ради, перестань, — Бодя отстраняется, недоверчиво глядя на меня. — Так где тело? — очень спокойно и раздельно спрашивает, заглядывая в глаза. — В сарае, — запрокидывая голову, шумно выдыхаю и несколько секунд смотрю в потолок. — В погребе. И не одно. — Так, — медленно выдохнув, Богдан потирает шею ниже линии роста волос. — Объясни-ка мне кое-что… — Нет, я никого не убивал, — перебиваю, опережая вопрос. — И, да, кровь действительно моя. — Откуда столько? — Бодя смотрит на меня исподлобья. — Я ж сказал, из носа, — пожимаю плечами, отвечая на выдохе. — Объясни-ка мне, терапевт, как такое возможно? — не сдается он. — Не знаю, — честно признаюсь. — Давление?.. — Никита, — тяжело выдыхает мой психолог. — Ну, хорошо, не давление, — я развожу руками и, не в силах отказать себе, оставляя ноги скрещенными, плюхаюсь спиной на кровать. — Но кровь моя, и она действительно из носа. — Да я заметил, — Богдан падает рядом, поворачиваясь на левый бок и чертя ладонью круг перед своим лицом. — У тебя прямо все. — Тебя совершенно не интересуют трупы в погребе? — выпрямившись, тоже устраиваюсь на боку, поворачиваясь к Боде. — Ты лазил в погреб? — устало вопрошает он. — Нет, — склоняю голову к плечу и выдерживаю паузу. — Я просто зашел в сарай, и все стало ясно. Надо ментов с бригадой вызывать. — Какого ты хрена поперся в сарай? — тянет Богдан, мученически сводя брови. — Какого ты хрена вообще сюда поперся?.. — Ты же знаешь, — улыбаюсь я. — Иначе бы не нашел меня. Сам скажи. — За телефоном? — он уточняет, но в ответе не нуждается. — Ты поехал на квартиру, не нашел его там, и решил мотнуться сюда. Славно съездил, что и говорить. — Не только за телефоном, — тяжело выдыхаю, вытягиваясь на кровати. — Я хотел проверить. Хотел убедиться. Какие-то слабые догадки бились о черепную коробку, но никак не могли оформиться до конца. Здесь все началось для меня. Я должен был приехать сюда. — Объяснишь потом, — Бодя не просит — требует. — Объясню, — покладисто соглашаюсь, умолкая на какое-то время. — Мы здесь лежим и спокойно беседуем, а там, в погребе, трупы. Тебя это не беспокоит? — Я думаю, — отвечает Богдан, тоже немного помолчав. — Думаю, как обыграть все так, чтобы на тебя не упало подозрение еще в нескольких убийствах, если там, как ты и говоришь, действительно трупы. Ты сможешь объяснить ментам, какого хера полез туда? — Тебе как, по-умному, или как для ментов? — решаю выяснить, чтобы лишний раз не распинаться, а то сил на это совершенно нет. — Сейчас — как для ментов, — мой психолог тоже не выглядит особо бодрым. — Потом, дома — как положено. — Хорошо, — легко соглашаюсь я. — Приехал на дачу, чтобы поискать мобильный. Ехал без ключей, потому что не помню, где оставил их. Хотел через окно забраться. Приехал, здесь все открыто. Полазил, телефон не нашел. Собрался уезжать, но не бросать же двери настежь. Пошел за инструментами в сарай. Почувствовал запах. Решил, что надо вызывать ментов. — Почему не пошел в гараж? — тут же спрашивает Бодя. — Ведь большинство инструментов там? — Там, — киваю я. — В гараж не пошел, потому что не нашел ключей. Они на одной связке с ключами от дома. Ключи от сарая в кухне всегда хранились. — Лады, допустим, — шумно вздыхает Богдан. — Но версия так себе. — Давай попробуем, — предлагаю, садясь на кровати и ненадолго замирая, чтобы справиться с головокружением. — Если не сгодится, предложу другую. Вот только менты, думаю, выслушав ее, решат, что человек, не знавший обо всем, не мог придти к подобным умозаключениям, которые в итоге оказались правильными. Они решат, что я или соучастник, или убийца. Вероятнее всего, соучастник. Так что первая версия — оптимальный вариант. Пока поработаем с ней. Я приберусь кое-где, а ты звони ментам.