Чужая правда

Домой нас отпускают поздно. Мы едем в полном молчании по сонному городу, и даже музыка в салоне не играет. Зато чувствуется напряжение. Живое. Осязаемое. Одно на двоих. Мое и Боди. Он вертит в голове свое кино, я — свое. У моего психолога слишком много вопросов. У меня их тоже валом, только озвучивать не хочется. Потому что тошно. Просто тошно от этого всего. И усталость подкашивает. И башка раскалывается. И я малодушно подумываю, что если бы ебнуло тогда чуть сильнее… Может, сейчас не пришлось бы проходить через все это. Может, было бы лучше. Правильнее. Как только оказываемся в квартире, Богдан идет варить омерзительный кофе, я — в ванную. Затыкаю слив, выкручиваю краны до предела и, скинув шмотки, стою босыми ногами на прохладном полу. Жду, когда наберется вода. Постепенно становится жарче, комната заполняется паром, а я все стою, и не могу пошевелиться. Смотрю на свое отражение в покрытом конденсатом зеркале. Смотрю и вижу останки под слоем глины. Вижу полуразложившееся самое последнее угловатое тельце в рыжеватой грязи. Вижу криминалистов и ментов. И от этого тошно. Я не вижу себя в зеркальной глади. Вижу призрака с обломанными ногтями и выцветшими радужками. Вижу кровавое море — волны, разбивающиеся о гранатовые скалы. Забравшись в воду, нахожу мочалку и, щедро налив на нее мыла, вспениваю, а после принимаюсь тереть. Смывать запах крови и разложения, склепа и смерти. Пальцы щемят, кожа под жесткой мочалкой пылает, но я даже не думаю остановиться. Моюсь яростно, с ожесточением, и хочу не думать вообще. Ни о чем. Никогда. И не анализировать. И не пытаться поставить себя на чужое место. Мне и на своем-то не особо комфортно теперь. Хочу не искать ответы на вопросы, потому что, оказывается, на некоторые вопросы ответов просто не существует. Вода в ванне постепенно окрашивается в мутный блекло-красный. Руки дрожат. Мочалка плюхается на пол, выпав из подрагивающих пальцев и скользнув по бортику. Я утыкаюсь в него лбом и прикрываю глаза. Тошно. В голове пиздец. Тело все горит. Кровь, вытекая из носа, ручейком сбегает по эмали и расплывается в воде красивыми яркими разводами. — Никита… — заходя в ванную, Богдан явно собирается что-то спросить, но тут же обрывает фразу. — Твою мать, Никита! — он за считанные секунды оказывается рядом — определяю по звуку — и, ласково сгребши в горсть патлы на затылке, неслабо тянет, вынуждая меня запрокинуть голову. — Ты чего меня не позвал? — в зеленых глазах плещется неподдельное беспокойство, а мне ровно. — Вылезай немедленно! — Бодя собирается, видимо потянуть меня из воды. — Нет, — перехватываю за запястья, останавливая его. — Я не закончил. — Ты видел, что натворил, еблан хренов?! — весьма эмоционально осведомляется мой тактичный и интеллигентный до усрачки психолог. — Да, — я усмехаюсь, наверное, совсем обдолбанно, смываю кровь из-под носа и на миг прикрывая глаза. — И чего ты этим добивался? — несколько раздраженно бросает Бодя, кивая на яркие царапины. — Кровь смывал, — продолжая усмехаться, просто отвечаю, хотя знаю, как это звучит. — Вернее, запах. Крови, тления и смерти. Ты не поймешь. — Поговорим, Ник? — меняя тон, осведомляется Богдан, разжимает кулак, выпуская прядки моих волос, и на колени встает возле ванны. — Поговорим о детях? Об инее и крови? Поговорим о том, что происходит? — в его взгляде надежда мешается с сочувствием — и это мерзко. — О том, что у меня едет крыша? — со смешком фыркаю. — Нет, спасибо, — откидываюсь, спиной упираясь в противоположный бортик, ноги закидываю на этот, и пару секунд молчу, слушая, как стекающие по ступням капли воды, сорвавшись, с плеском разбиваются о кафельный пол. — А хотя… — покусав губу, выдыхаю. — Почему нет? Давай поговорим, — воздух в ванной кажется горячим, особо влажным и тяжелым. — У меня масса вопросов. Ты, как специалист, мог бы попытаться ответить на них. Хочешь? — Я постараюсь, но не могу ничего обещать, — Бодя ведет подушечкой большого пальца по царапине на моей лодыжке. — Как и у любого специалиста, у меня нет ответов на все вопросы. Никакой спец не знает всего. — Почему для того, чтобы тебя заметили, чтобы твой крик о помощи услышали, надо убить? — почти зло бросаю я. — Почему для того, чтобы поверить другому, чтобы просто понять, некоторым приходится умереть? Почему вообще дети умирают? Это неправильно. — Ты же равнодушен к детям, — хмыкает Богдан без усмешки. — Был, — киваю, делаю глубокий вдох и недолго молчу. — Сегодня что-то изменилось. — Это плохо или хорошо? — осторожно спрашивает мой психолог. — Правильно, — веду расцарапанным плечом. — Только то, что правильно для кого-то, неправильно для окружающих и мира в целом. Хотя мир в целом не подозревает, какой он неправильный на самом деле. Не смотри на меня, как на накуренного. Я в порядке. А вот с миром этим явно что-то не так. Но мне это ясно было задолго до последних событий. — Ник, — тяжко выдыхает Бодя, поднимаясь на ноги и протягивая мне руку. — Хорош уже. Выбирайся. — Ты чувствуешь, как она пахнет? — спрашиваю, даже не думая двигаться. — Кровь? — уточняет он почти жалобно; я киваю. — Нет, не чувствую, — качает головой и умолкает ненадолго, задумываясь. — А должен бы, учитывая, что ты разодрал все, до чего смог дотянуться, и царапина у тебя на груди снова кровоточит. Выбирайся, надо обработать, — он делает еще одну попытку, но я игнорирую протянутую руку. — Я купаюсь в ней ночами, — говорю, задумчиво глядя, как конденсат стекает по кафелю. — В море. Волны накрывают с головой. Захлебываюсь, барахтаюсь, но выбраться не могу. А после, днем, все вроде нормально, и нет ее вроде. Вот только запах я чувствую. Чувствую, как она тонкой пленкой покрывает все тело, подсыхает и начинает стягивать кожу. А смыть не могу. Она не смывается. Ничем. Что скажешь, психолог? — стараюсь усмехнуться весело. — Меня надо лечить? — Тебя надо вымыть, — очень серьезно говорит Богдан, начиная раздеваться. — Ты ебанулся, — решаю я. — Давно, — кивает он, скидывая рубашку на пол к моим шмоткам. — Сядь по-человечески. — Ты не будешь меня мыть, — мне делается смешно. — И мы не поместимся в одной ванне. Она не рассчитана на пару здоровых мужиков. — Закрой рот, и подвигайся, — командует Бодя, раздевается донага и забирается ко мне, едва успеваю устроиться более-менее нормально. — Это терапия. — Тебе не кажется, что наши методы лечения немного… М-м-м… — задумываясь, прикусываю ноготь на указательном пальце и пытаюсь сформулировать максимально прилично. — Пиздец, — впрочем, прилично не получается. — Не кажется, — Богдан устраивается так, что приходится упереться лопатками ему в грудь, возится еще недолго, и в ванной начинает пахнуть чем-то странным; никак не удается разобрать, что это за масло. — Расслабься, — он скользит ладонями по моим плечам, чертит какие-то узоры над ключицами… — Лучше скажи, если я попрошу нормально объяснить, буду послан на хуй? — Безусловно, — прикрыв глаза, отзываюсь непривычно низко. — Я объясню все, но не сегодня, — заставляю себя добавить, и чувствую, как прикосновения убаюкивают, — а ты продолжай. — Хорошо, — на выдохе говорит Бодя и, думается мне, кивает. — Слушай мой голос, Никита. Слушай и концентрируйся на нем. Ни о чем больше не думай. Мы сейчас смоем всю кровь, и больше она не появится. Никогда. А потом ты выберешься из ванны, ляжешь в постель и уснешь. И тебе будут сниться герои любимых книг, будут сниться приятные, давно знакомые места. Будет сниться шум березовой рощи в сентябре и первый ноябрьский снег. Будет сниться спорыш в росе, по которому ты пройдешься босиком, и августовское небо перед восходом. Ты видел, какое оно в такое время в эту пору года? — Я не помню, — честно признаюсь, чувствуя, как медленно отъезжаю. — Я покажу тебе, — обещает Богдан. — А еще научу абстрагироваться и отключаться от всего. Представь себе приятное, успокаивающее место. — Твоя постель, — полусонно улыбаюсь, не открывая глаз. — Никита, — тянет Бодя почти укоризненно, но с улыбкой в голосе. — Давай серьезно. Найди в памяти нужное место и оживи. Представь в красках. Пусть оживет в твоем воображении. — М-м… Лады, — сосредотачиваюсь на ощущении скольжения мыльных ладоней по телу и, немного перебрав, нахожу в картотеке нужное. — Осенний смешанный лес. Холмы, низины и пригорки. Туман стелется по ложбинкам, небо на востоке розовеет. Желтые березы, красные осины, пестрые кусты… — говорю, а сам бреду по предрассветному лесу среди лент молочно-белого тумана. — Шелест листвы и камышей. Запах хвои и прелых листьев. Проседающий влажный мох под подошвами сапог, хрустящие ветки… Бля! — что-то идет не так, из-под прелой листвы у корней старого дуба торчат посеревшие кончики маленьких тонких пальцев. — Хорош, — распахиваю глаза и мотаю головой. — Хватит. Твои методы неэффективны. — Что ты там увидел? — вроде бы недоумевает Богдан. — Ничего, — быстро смываю пену и поспешно выбираюсь из ванны. — Я просил план интерната и снимки. Ты раздобыл? — Конечно, — кивает Бодя, так и продолжая сидеть в остывающей воде. — В папке на кухне. Остановись и подыши. Мне не нравится твое состояние, Ник. — Можно подумать, мне оно нравится, — криво усмехаюсь и, повязав полотенце на бедрах, не вытершись, выхожу из ванной. — Бред какой, блядь… Нахожу нужные распечатки, закуриваю и, захватив пепельницу, отправляюсь в зал. Распахиваю окно, сажусь на пол, вытряхиваю листки, раскладывая веером перед собой, и отключаюсь от реальности. Хватит. Надо работать. Времени осталось совсем мало. Перебрав стопку фотографий, подскакиваю, нахожу на письменном столе ядовито-зеленый маркер и принимаюсь писать годы с месяцами просто поверху личных дел. Так проще выстроить цепочку. Проще разобраться. Нужные файлы в архивах памяти обнаруживаются без труда. Перебрав картотеку, я вытаскиваю их, сдуваю пыль, и рассматриваю со всех сторон, прикидывая, анализируя мельчайшие подробности. Думаю, мог бы даже сделать предположения насчет дат, но пока не вижу в этом смысла. Листки креплю на стену к прочим фотографиям, соблюдая хронологию. Добираюсь до плана приюта, только бросаю на него взгляд, после смотрю на снимки с мест преступлений, и меня закорачивает. Осознанием с такой дурной силой шибает по затылку, что я просто на какое-то время зависаю. — Никита, Ник, — Бодя склоняется надо мной и осторожно забирает дотлевающую сигарету из пальцев. — Не сиди так на сквозняке. Простудишься. И прикройся уже, бога ради. — Тупорылые долбоебы, — вставая на ноги, медленно выдыхаю я. — Кретины! Дебилы! Деграданты! И я идиот! Какой же идиот! Тупица непроходимый! — Ник? — Богдан удивленно смотрит на меня. — Слепые придурки! — меня просто накрывает. — Ты посмотри на это! — сую ему в руки план и тычу пальцем в стену с развешенными снимками. — Ты что, тоже не видишь?! Все же налицо! — А что я должен видеть? — осторожно спрашивает мой психолог, удивляясь, видимо, такому воодушевлению пациента, и на всякий случай на пару шагов отступает. — Да вот же! — рявкаю я, ища, по чему бы грохнуть кулаком от досады. — Вот! Ну! — выдергиваю из рук Богдана план, бросаю на стол, срываю фотки и кладу рядом. — Вот! Смотри внимательно! Вы все — безмозглые идиоты! И я идиот! Слепой притом! Что ты видишь? — Кровь, мазня… — Бодя явно не догоняет. — Да вот же, ну! — почти вою, разворачивая фотографии, и в зародыше давлю желание натыкать Богдана в них харей. — Вот вам план! Соединяй по краям! Здесь центр картинки! Все так просто! — Что просто? — хмурится Бодя. — Ник, хорош орать. — У-у-у, пиздец! — не выдерживаю я, запускаю пальцы в мокрые волосы на висках и нарезаю круг по комнате. — Он же нам, идиотам, подсказку оставил! Вот же она — в смещенном центре изображения! Он приходил в интернат! Он оставил вам, кретинам, что-то там! Помещение в центре плана — его надо осмотреть! Там будет что-то. Обязательно что-то будет! Ну как, как этого можно было не понять?! Ты же держал эти ебаные снимки в руках! — Ну, прости, — пожимает плечами Богдан, — у меня не настолько хорошая зрительная память, как у тебя. И, да, взяв их в руки, я даже не предположил, что надо вспомнить и сопоставить. Ты думаешь, он с нами играет? — переключается без предпосылок, а мне взвыть хочется. — Нет! — и я не вижу смысла отказывать себе в этом. — Нет же! — нарезаю круг по комнате, затем еще один и еще. — Что с вами играть?! Вы же дебилы! Он гораздо умнее вас! Он с вами не играет! Он вам уже прямым текстом говорит элементарнейшие вещи! Вы же не умеете слушать! Вы смотрите, но не видите! Смотрите внимательнее! Он там что-то оставил! Звони своему Петровичу! Надо собираться и ехать! Надо действовать! — на очередном кругу полотенце падает. Я, в чем мать родила, застываю посреди комнаты. — Бля. — Угомонись, деятельный не в меру, — тяжело выдыхает мой психолог, опускаясь в кресло. — И трусы надень, — сдергивает со спинки кресла простыню и бросает мне; я ловлю на рефлексах. — И кто из нас теперь чересчур эмоциональный?.. — Иди в жопу! — шиплю я, но в простыню кутаюсь на манер греческой тоги, насколько позволяет длина ткани. — Прямо сейчас? — Бодя скептически изгибает бровь. — Ты же собирался ехать в интернат. Или поездка откладывается до завершения незапланированного похода в жопу?.. — У-у-у! Как ты меня бесишь! — я нарезаю очередной круг, нервно ероша волосы. — Похоже, мы махнулись местами, — Богдан усмехается, наблюдая за мной со смесью лени и профессионального интереса. — Давай телефон! — не выдерживая, резко торможу у кресла и со всей дури впечатываю ладони в спинку по обе стороны от плеч Богдана; он даже не вздрагивает. — Я сам позвоню твоему Петровичу! — Ты сейчас допросишься, Бессонов, — Бодя предупреждает почти угрожающе. — Уймись и сядь — добром прошу, — я шумно выдыхаю, театрально возвожу взгляд к потолку и плюхаюсь на пол перед креслом, по-турецки скрещивая ноги. — Кто из нас старше, и оттого должен быть спокойнее и рассудительней?.. — со смесью укора и, в то же время, глубочайшего похуизма, спрашивает Богдан, а я удивляюсь, как у него так получается. — Я никому в этой жизни ничего не должен! — рыкаю почти зло, но чувствую, что желания шипеть поубавилось. — Хотя нет, должен, если хочу самому себе помочь! Должен предотвратить очередное убийство, а для этого нужно поехать в интернат и посмотреть, что наш Ангел Смерти оставил ментам! Как до тебя не доходит?! — Нет, как — это — не доходит до тебя? — качает головой мой психолог. — Ты видел, который час? Мы не в сказке живем, Ник. Никто не будет подрываться сейчас и мчаться черт-те куда, чтобы черт-те что отыскать. И уж точно этого не станет делать Петрович. Вспомни, что сам говорил мне. Петрович ограниченный, обозленный, уставший от жизни мент на грани развода. Его давно не интересует эта работа. Он не живет ею, не сопереживает, не стремится доставить преступников в руки правосудия. Срать он вообще на все хотел, и мечтает на пенсию поскорее свалить. Если кто-то куда-то и поедет, то это произойдет завтра утром. Петрович работает с девяти. До девяти он и палец о палец не ударит. Поверь мне. Вдохни, выдохни, сядь и успокойся. Все будет утром, но, если будет, тебя все равно туда никто не пустит, Бес. — Меня так одногруппники называли, — усмехаюсь, прикрывая глаза и качая головой. — Я должен увидеть, что он вам оставил, — выдыхаю, садясь ровно, и стараюсь состроить просящий взгляд, прекрасно зная, что ни черта не умею этого. — Пожалуйста, Бодя. — Нет, — качает головой он. — Мы не полезем больше в интернат, Никита. Я постараюсь привезти тебе фотографии, если выяснится, что этот Ангел Смерти действительно что-то оставил нам, но на территорию приюта среди ночи пробираться больше не буду, и тебе не позволю. Единственное, что могу предложить — жди утра. А еще поспи хоть немного. Тебе не помешает. — Не хочу, — качаю головой, рвано шумно выдыхаю и поднимаюсь, поворачиваясь к увешанной снимками стене. — Свари кофе, пожалуйста. Восемь ложек сахара. Мне надо подумать. — Ты так заработаешь сахарный диабет, — хмыкает Богдан, но, встав, все же направляется в кухню. — К черту диабет! — ору ему вслед. — Мне нужна глюкоза! Кофе привычно отвратительный и приторно-сладкий, но мне вполне подходит. Я отпиваю его, бездумно уставившись в фотографии, а сам, тем временем, перебираю пыльную картотеку, стараясь из сотен архивных записей найти те, которые помогут понять, определить, вычислить. — Судя по останкам, в погребе было только три тела, — рассуждаю вслух, полностью уходя в свои мысли. — Идентификация, конечно, покажет, но, думаю, только три. Меня интересует, куда ты девал всех прочих сбежавших сироток, Володя. Я хочу понять твою задумку, — прикрываю глаза и, вытащив нужную из горы карточек, силой мысли стираю стену, квартиру, и все окружающее пространство — передо мной остается только лесная дорога и коттеджи. — Тут все несложно и почти логично. Деревенька, старые дачники, занятые копанием в своих грядках, домик на отшибе, где бываю только я да мой младший сводный брат-идиот. Лучшего места не найти, никто ничего не видит и не слышит, потому что никого ничто не интересует, кроме себя самих. Двор большой, сарай заросший, всегда запертый и неиспользуемый, погреб глиняный. Глина — отличный консервант. Подключаю элементарные познания в органической химии, судебной медицине — и прихожу к правильным выводам. Беру в расчет грунт, температуру, пору года — и трупы сироток благополучно омыливаются. Никто их не обнаруживает. Тут все ясно — я не ищу, куда девать тела именно этих мальчиков. Я хочу, чтобы они остались рядом со мной. Они для меня что-то значат. Они мне нравились особо, чем-то привлекли больше других. Хорошо, прекрасно. Но их только трое. Куда я девал всех остальных. Я их должен был увезти куда-то подальше. В хорошо знакомое место, где, знаю точно, никто их не найдет. Где я бывал часто, которое знал отлично. Это уединенное тихое местечко. Дикое и безлюдное, где никто… — меня осеняет. — Я знаю, где остальные! — Никита?.. — кажется, Бодю слегка перекашивает всего. — Только не снова. — Ты не хочешь на еще одно свидание? — спрашиваю, полностью поворачиваясь к нему и скрещивая на груди руки. — Съездим за город, Богдан Михайлович? Прогуляемся по весеннему лесочку с утреца?