Чужая правда

Над еще сонным городом стелется густой молочно-белый туман. Улицы внизу окутывает тишина. На востоке небо начинает сереть. Я курю в открытое окно, даже не потрудившись прикрыться, и наблюдаю, как первые лучи восходящего солнца золотят кромки туч. — Тебе бы поспать немного, — Бодя подходит сзади, накидывает на плечи простыню и забирает у меня сигарету. — Все равно я буду занят часов до одиннадцати. Поспи, пока с Петровичем встречусь. После я приеду и отвезу тебя, куда скажешь. — Я и сам мог бы съездить, если ты занят, — говорю, кутаясь в ткань и поворачиваясь к нему так, что мы оказываемся лицом к лицу. — А вот хрен на всю физиономию, — Богдан затягивается, упираясь ладонями в подоконник по обе стороны от моих бедер. — Ты уже съездил один, — я окидываю его скептическим взглядом. — Ничего хорошего из этого не вышло. Сигарета дымится. Мы молчим. За окном светает. — Покурим по-цыгански? — выдыхаю, криво усмехаясь. — Никита, — качает головой мой психолог. — Тогда убери руки. — Я просто хочу, чтобы ты послушал меня, — устало произносит он, но отстраняется; я, протиснувшись мимо, направляюсь в ванную, — и не совершал глупостей! — орет мне вслед Бодя. Захлопываю дверь и выкручиваю краны до предела. Он уезжает рано. Не шумит привычно, не копошится и не звякает посудой на кухне. Я отключаюсь на свежих простынях, обложившись фотографиями, распечатками, личными делами сотрудников интерната и разобранным досье Давыдова, когда за окном совсем рассветает. Мне снится раннее утро в осеннем лесу. Широкие ленты густого тумана окутывают стволы деревьев, сворачиваются в ложбинках и тянутся вдоль русла реки. Первые лучи восходящего солнца золотят иней на опавшей листве и пожухлой траве. Холод обжигает босые ступни, хвоя колет ноги, ветки боярышников цепляются за одежду и оставляют царапины на коже, а я мчусь. Лечу, невесть куда, периодически оглядываясь, ни на секунду не останавливаясь, забывая про холод и усталость. Капли пота срываются с мокрых волос, ткань рубашки липнет к лопаткам, изо рта вырываются облачка пара от тяжелого сбитого дыхания, а я бегу, не разбирая дороги. Метусь мимо кустов, огибаю елки и черемухи, мчусь к реке, и все еще думаю, все еще хочу верить, что пронесет, что обойдется, но в глубине души знаю, что из этого леса, окутанного предрассветной морозной дымкой осеннего утра, живым не выберусь. Знаю, что это просто охота, а я — дичь. Меня обязательно нагонят. Не один, так другой, так третий или четвертый, и тут все закончится. Вот здесь — среди этих черемух и сосен, неподалеку от камышей, растущих у реки. Я буду лежать, невидящим взглядом глядя в небо, перепачканный кровью и спермой. А эти четверо соберутся вокруг и, глядя на остывающее тело, станут решать, что же с ним делать дальше. Глупо. Так глупо — умирать в пятнадцать лет. Но никто не поможет. Никто не придет и не спасет. Никто даже искать меня не станет. Никому я не нужен. Все слушали, но никто не верил. Никто не слышал. А теперь я останусь здесь — под одним из этих деревьев. Листвой после заморозков засыплет могилу, если она окажется достаточно глубокой, и зверье не растащит останки. Никто не узнает, где я. Потому что всем все равно. — Никита! — орет где-то позади Володя. Трещат ветки, и хрустит замерзшая листва под подошвами чужих ботинок. Мое шумное дыхание эхом разносится над холмом, заросшим высокой, серебристой от инея травой. Солнце восходит над рекой. Ветер шумит в верхушках деревьев, и елки щетинятся замерзшей хвоей. Я лихорадочно озираюсь, инстинктивно запахивая разодранную, совершенно не греющую рубашку, и ищу, куда бы спрятаться. Куда бежать?.. А бежать-то и некуда. Внизу опушка, река, открытый простор, редкие черемухи да сосны. И сил нет. Колотит всего. Исколотые ноги ноют и кровоточат, и в ушах шумит. Выдыхаю, пятерней зачесываю челку назад, основанием ладони стирая испарину со лба, и падаю на колени в пожухлую заледенелую траву — как приговоренный перед казнью, даже голову опускаю. Привычно касаюсь ладонью груди, хочу сжать крестик, но понимаю, что потерял, пока летел по лесу. Тонкая серебряная цепочка порвалась, зацепившись за колючие ветки, когда продирался сквозь терновник. Ничего. Оно и к лучшему. Все равно таких, как я, Бог не слышит. — Никита, — знакомый голос звучит над самым ухом. Ладонь горячей тяжестью ложится на плечо, и я, вскрикнув, рефлекторно отшатываюсь. — Ник! — Богдан ловит меня, подскочившего на кровати, и незамедлительно прижимает к себе. — Тихо. Дыши, Никита. Это сон. Просто сон. Дыши, Бес. Я здесь. Дыши. Делаю, как велят — дышу. Только загнанно и сорвано. Сердце колотится под кадыком, кровь шумит в ушах, а по спине холодный пот катится градом. Осознать, где нахожусь, получается далеко не сразу. — Ник, — Бодя, кажется, успокаивающе поглаживает по спине и тычется губами в мокрый висок. — Слушай мой голос. Ты Никита Бессонов. Сейчас май две тысячи шестнадцатого года, и ты находишься в моей квартире на Красноармейской. Ты это понимаешь? Помнишь? — Нет, — заставляю себя тяжело выдохнуть. — Резко взыграла амнезия. — Если ты способен ехидничать — значит, все в порядке, — улыбается Богдан, отстраняясь немного, но, на всякий случай, удерживая меня за плечи. — Воды? — Закурить, — качаю головой я, нашариваю на тумбочке полупустую пачку «Честера», вытряхиваю сигарету и зажигалку, но прикурить не получается — руки дрожат, как у алкоголика. — Пиздец какой-то. — И не говори, — Бодя качает головой, отбирает сигарету, прикуривает и, затянувшись, прижимает фильтр к моим губам. — Расскажешь, что снилось? — И расскажу, и покажу, — тоже затягиваюсь и выдыхаю дым, прикрывая глаза. — Но не сейчас. Отвези меня кое-куда. Я покажу тебе куда, только примерно. Этого места нет ни на одной карте. — Заинтриговал, — хмыкает мой психолог. — Смотри, вот здесь деревенька, — говорю я, выводя круг на карте зеленым маркером, отпиваю отвратительного кофе и полотенцем вытираю мокрые после душа волосы; Бодя сидит рядом и кивает. — Какая-то Петровка-Ивановка, которых сотни. Зажопье глухое. Его на карте нет. Это уже даже не деревня — так, хуторок какой-то, несколько хат. Вот здесь река, — веду линию влево, — а здесь лошадиная ферма, — ставлю крест. — А вот здесь, в лесу, есть охотничий домик, — вывожу точку. — Его сдавал дедок, живущий в деревне. До домика переть и переть по лесным дорогам. Кругом километры сосен, малинников, буреломов и бездорожья. Мы с Володей снимали этот дом пару раз осенью, когда хотелось от цивилизации сбежать и поохотиться немного. Прелесть в том, что людей ты там хрен встретишь. Кругом дикая глушь. Бабки с хутора так далеко в лес не заходят, сеть не ловит, и до трассы, на которой, в лучшем случае, фуру удастся тормознуть, топить да топить. Короче, никто тебя там не найдет, если точно не будет знать, где искать. Никто не услышит, как бы ты ни кричал, и никто не придет. Мы поедем вот по этой трассе к лесу, а там, через него, в деревеньку. От нее несколько километров — и за тополиной рощей будет мост через реку. Переберемся на другой берег — попадем в лес. А потом отведу тебя к дому. Я могу, конечно, ошибаться, но, кажется, знаю, где трупы. Я знаю, как они убили этих мальчиков, где спрятали тела, что делали после — я знаю про этих ублюдков все. Я тебе покажу. — И скажешь, кто они, или где их найти? — Богдан спрашивает без сарказма. — Этого я не знаю, — качаю головой и выбираюсь из-за стола. — Найди какую-нибудь олимпийку и кепку. Твой костюм не годится. Мы в лес едем. И поторопись, уже полдень. Бодя возится еще минут сорок — собирается, носится по дому, ищет что-то, и, только когда я на него гаркаю, начинает шевелиться реще. В машине душно до усрачки. Солнце печет нещадно. На западе начинают клубиться тучи. В салоне играет классика в рок-обработке, и оба мы молчим. Богдан сосредоточенно следит за дорогой, думая, наверное, о том, что гора трупов рядом со мной стремительно растет. Я, как только выезжаем за город, принимаюсь разглядывать пейзажи, и думаю, как бы убивал Володю, если бы тот был еще жив. Это странным образом успокаивает и вовсе не пугает меня. До хутора мы добираемся почти три часа. Сначала по трассе, после по глухому бездорожью, и все-таки застреваем в дикой грязи на размытой весенними ливнями грунтовке средь цветущих лугов. Возимся долго и мучительно, упоминая всех матерей, известных роду человеческому, и даже парочку, кажется, неизвестных. Богдан матерится на жуткой смеси русского, немецкого и французского, психует и наматывает круги. Мне хочется то ли ржать, толи бахнуть двести грамм — и ебись оно все конем. Ни один оператор, конечно, здесь не ловит. Никто не знает, куда мы с моим нестабильным психологом подались. Мы оба грязные, как свиньи. До ближайшего населенного пункта пылить херову гору времени, до трассы — чуть меньше, но тормознет там разве что дальнобойщик, и то вряд ли, если ты не горячая цыпочка с охуенными сиськами, обряженная в яркий топик да мини-юбку. Хотя вкусы у всех разные… Я ржу от идиотизма ситуации. Из-за кошмарной жары закатываю заляпанные грязью джинсы, снимаю насквозь мокрую футболку и в шутку говорю Боде, что пойду искать сердобольных дальнобойщиков. Богдан Михайлович отчего-то взвивается, начинает психовать пуще прежнего, орет матом, носится с ветками и сыплет проклятьями во все стороны. Смотреть на пацана больно. Решаю все же помочь. Из новоявленного болота на размытой дороге мы кое-как выбираемся, чуть не закипев. Машина вся в подсыхающей грязи. Бодя немногим лучше, еще и ржет, стараясь игнорировать нервный тик. У меня обожжена ладонь, в кроссовках мерзко хлюпает, все открытые участки тела искусаны комарами, но, в целом, порядок. С запада приближается гроза, и это настолько очевидно, что я настаиваю на поездке в деревню. Под ливнем и по такому бездорожью мы точно не выедем на трассу до темноты. Богдан недолго отнекивается, но в итоге соглашается. Дед Вася — старый вдовец с шестью собаками, встречает нас радостно, как и любых гостей, нечасто появляющихся в его доме. Он узнает меня сразу, но ни о чем не спрашивает. Удивленно взирает на Бодю, говорит, что тот очень бледный и, уйдя в дом ненадолго, приносит ему стакан, как мне хочется верить, воды. Богдан лихо опрокидывает этот стакан, а после долго кашляет. Что произошло, я понимаю не сразу, а поняв, не акцентирую на этом внимания, зато договариваюсь с дедом насчет дома. Старик отдает нам ключи и провожает до ворот. Бодя, садясь за руль, выглядит перекошенным до ужаса. Мне, на самом деле, смешно и непривычно, но я стоически терплю, в зародыше давя дикий ржач, и лишь говорю, что деда Васю надо будет допросить, если подозрения мои подтвердятся. Старик понимающий и древний. Он никогда просто так не распространяется о своих клиентах и их визитах, даже если один из этих клиентов — мой брат, что дедку прекрасно известно. Мы с Богданом кое-как доезжаем до моста, чуть не сшибив попутно придорожную маслину, оставляем машину около сосны, и дальше идем пешком. Лес кажется заросшим после весенних дождей. В высокой траве шныряют ящерки, в буйной зелени крон цокают белки. Природа дышит умиротворением и покоем. Плавно плывущие по небу облака, кажется, цепляются за верхушки высоких вековых сосен. Я вспоминаю не русские сказки, а «Твин Пикс», и невесело усмехаюсь, но молчу, топая вперед по лесной дороге. Спустя сорок с лишним минут, продравшись через малинник и преодолев березовую рощицу, мы выходим к поляне у охотничьего домика. Ветер шумит в верхушках старых сосен, тихо поскрипывающих под его порывами. Где-то вдалеке плещется река, и шуршат ковыли. Я глубоко вдыхаю сладкий, напитанный запахами хвои, прелой листвы да разнотравья воздух и, толкнув скрипучую калитку, шагаю во двор. Здесь все привычное, знакомое: мягкая зеленая трава, по которой хочется пройтись босиком, отполированные десятками ступней доски крыльца, древний замок и стойкий запах древесины. Глубоко вдыхаю его, стоя в дверном проеме, и на какие-то доли секунды позволяю себе поверить, что всего произошедшего не было. Что это — моя прежняя жизнь. Отпускает, впрочем, быстро. — Ник? — голос Богдана меня возвращает в реальность. Я оглядываюсь на своего психолога и решаю, что тешить себя иллюзиями — это малодушно. В домике тихо, пусто, но уютно. Пройдясь по нему, сразу даже не чувствую никакого дискомфорта. А может, просто не хочу концентрироваться на этом. — Пойдем пройдемся, — бросаю Боде, и, пока тот озирается, успеваю, оказавшись на крыльце, откатить джинсы. С запада надвигается гроза. Небо стремительно темнеет, поднимается ветер, хорошо ощущающийся в лесу, но меня это не напрягает и не останавливает. Богдана, по-видимому, тоже, потому что он безропотно плетется за мной, как только, закрыв дверь, устремляюсь к лесной дороге. Ступив на поросший ромашками песок, я делаю три глубоких вдоха, прикрыв глаза, стою неподвижно несколько секунд, после снимаю кроссовки, молча отдаю их в руки Богдану и, перебрав определенное количество карточек в архиве зрительной памяти, вытаскиваю нужную. Отматываю время назад, заставляя тонкую желто-зеленую пленку сосновой пыльцы исчезнуть из дорожных луж, ромашки — отцвести, а птиц — прекратить петь. Передо мной осенний лес после дождя. Листва березок вдали желтеет за пару секунд, осинки краснеют, трава жухнет и покрывается инеем. Я считаю до пяти, на миг прикрываю глаза и делаю глубокий вдох. Готово. Так все и было. — Мы с мужиками приехали сюда вечером, — начинаю, глядя на пейзаж вдали. — Рассчитались с дедом Васей, добрались до дома, выгрузили привезенные шмотки, бухло и прочее, — перед мысленным взором ночной осенний лес, свет в окнах охотничьего дома и россыпь звезд на темном небе, а в ушах шелест гравия под подошвами ботинок. — Его из багажника вытащили ближе к ночи. Он был обдолбан чем-то. Ничего не соображал, почти не шевелился нормально, — явственно вижу все, о чем говорю, и от этого понемногу начинает тошнить. — Мы посидели, подождали, пока ему попустит, развлекли себя, чем могли, а потом, перед рассветом, выпустили пацана из дома, — делаю глубокий вдох, стараясь игнорировать запах прелой листвы да морозную осеннюю свежесть, и иду вперед по дороге; прохладная грязь хлюпает под босыми ступнями, мокрая трава скользит. — Он был резвый и способный. Бегал быстро, несмотря на состояние, полнейшее незнание местности, истощение и усталость, — дохожу до раскидистой елки и сворачиваю в лес. — С ним было интересно играть, — недолго молчу, застыв у рощицы молоденьких березок, перебираю в сознании картинки, а после срываюсь на бег. Бодя орет что-то, судя по хрусту веток под подошвами кроссовок, несется следом, но мне наплевать. Я продираюсь сквозь малинник, раздирая ладони, огибаю черемухи, и торможу только возле терновника, взбежав на склон. Оцарапанные руки горят, разодранные исколотые ступни тоже. Дыхание выровнять довольно сложно, но удается, пока Богдан, чертыхаясь и матерясь, в рекордно короткие сроки трезвея, нагоняет меня. — Ты в край ебанулся?! — зло бросает он, упираясь ладонями в колени и стараясь отдышаться. Благополучно игнорирую его, и, как только сердце прекращает с дурной силой колотиться под кадыком, продолжаю: — Нескучная выдалась охота, — говорю, направляясь вперед через терновник, как в бреду. — Он носился по рощам и полянам, искалывая ноги и раздирая ступни в кровь, — ветки хлещут, наверное, по лицу, но я не чувствую этого. — Бегал, паниковал, но не сдавался, — выдыхаю, провожаю взглядом образовавшееся облачко пара и сквозь утренний туман стараюсь разглядеть поляну вдали. — Он потерял крест, — произношу, замирая среди терновых кустов, медленно поворачиваюсь, делаю два шага влево и плюхаюсь коленями во влажную траву. Где-то вдалеке грохочет гром, скрипят старые сосны под порывами ветра, шуршат камыши да ковыли, но все звуки доносятся как сквозь плотный слой ваты — едва различишь. Я мысленно не здесь и не сейчас. И не я совсем. Протягиваю руку, запуская пальцы в перепревшую листву да хвою, раздираю мох и нащупываю то, что ищу. Что должно было оказаться здесь, иначе пришлось бы поверить в собственное сумасшествие. Хотя, может, сумасшествие и лучше. Ухватив, осторожно тяну, поднимаю руку и разжимаю перепачканные пальцы. — Вот он, — на ладони, еле заметно поблескивая, лежит маленький серебряный крестик на тонкой порванной цепочке. Выпрямляюсь и отдаю его Боде. После заберу. Уберу к найденной фенечке. Глубоко вдыхаю, отряхиваю ладони и медленно направляюсь к опушке, продолжая рассказывать о том, что чувствую, что вижу: — Его страх и отчаяние были допингом для нас всех. Он хотел жить. Все они хотят. Никто не мечтает умереть в пятнадцать, — теплый ручеек из носа стекает по губам; я стираю кровь на автопилоте. — Это длилось несколько часов. Мы все набегались и устали, вымотались. В лесу стало почти светло. Листва еще хрустела под подошвами ботинок, покрытая инеем. Медленно восходило солнце. Над рекою плыл туман, — выхожу на опушку, на миг прикрываю глаза, подставляя лицо весеннему ветру, глубоко вдыхаю, а после молча разглядываю раскинувшийся впереди пейзаж несколько долгих минут. — Он сдался вот здесь, — выдавливаю из себя, стараясь игнорировать ком в горле. — Упал на колени. Дождался. Сил больше не было. Дальше не хочу говорить, — признаюсь, мотая головой в попытке отогнать наваждение. — Не могу. Тошно, — с трудом сглатываю и недолго молчу. — Но я тебе сейчас покажу, где он лежит. Неглубоко совсем. Пойдем. Мы спускаемся вниз по склону. Пьяняще пахнет весеннее разнотравье и цветущие сосны. Камыши шуршат под порывами ветра. Низко гнутся к земле ковыли и васильки. Речная вода кажется черной, а елки на горизонте — серыми. У меня перед глазами все идет темными кляксами, медленно теряя очертания, но я упрямо прусь вперед. В траву падают первые крупные капли весеннего дождя, очень быстро превращающегося в настоящий ливень. Шмотки, мгновенно промокая, начинают мерзко липнуть к телу. От прогретой земли поднимается пар. Тополиную рощицу впереди затягивает туманом. Пока добираемся до нее, Богдан тихо ругается, я шатаюсь, как пьяный, и ничего не могу с этим поделать. Стоять ровно не получается совершенно. Желание обнять какую-нибудь чахлую осинку становится с трудом преодолимым. В тополиной роще тихо и душно. От влажности воздуха сложно дышать. В тумане почти ничего не разглядеть, но я точно знаю, куда иду. Дохожу до коряги около небольшого холма да калинового куста, опускаюсь на колени и жду Бодю. Он плюхается рядом, ловит лицо в ладони и заглядывает в глаза. — Никита, — в голосе моего психолога слышится беспокойство. — Ник, ты слышишь меня? — только молчу, и даже не киваю. — Бес, ты сейчас где?.. Нет, не так. Ты сейчас кто? — Неправильный вопрос, — я качаю головой и запускаю руку под прелую листву, зарываясь пальцами в полупесчанный грунт, разгребаю листья и, копнув глубже, вынимаю перепачканную грязью желтоватую пястную кость. — Осталось немного, — вытираю кровь, текущую из носа, цепляюсь взглядом за яркое расплывающееся пятно на листве и несколько секунд молчу, стараясь сглотнуть. — Но все, что от него осталось… Все здесь. Есть и другие, — мне тяжело говорить и держаться ровно, приходится прислониться спиной к стволу ближайшего тополя. — Они все здесь, — перед глазами плывет; на сохнущих губах мерзкий солоноватый привкус. — Их легко будет найти, — тополиная роща темнеет, но совсем не из-за грозы. — Даже предположить не мог, что останусь здесь вместе с ними, — выдыхаю и прикрываю глаза. — Никита! — обеспокоенно орет Богдан, трясет меня, кажется, за плечи, но его голос, за раскатами грома да шумом крови в ушах, едва различим. — Ник! Последнее, что отпечатывается в памяти — холодная ладошка на запястье, посеревшие глаза улыбающегося призрака-подростка в разодранной рубашке, присаживающегося у тополя возле меня.