Чужая правда

Открываю глаза, словно не просыпаюсь — воскресаю, и какое-то время неподвижно лежу, бездумно пялясь в потолок. Прислушиваюсь к себе и к мешанине звуков, мало что понимая. Снаружи все так же бушует гроза. Капли дождя с плеском разбиваются о гравий дорожки во дворе. Стонут под порывами ветра вековые сосны. Бодя звякает чем-то на кухне. Спальню тускло освещает огонек лишь одной свечи, не шибко рассеивая тьму. По стенам и потолку, мерзко булькая, надуваясь иногда небольшими блестящими и темными лопающимися пузырями, стекает кровь. Она вытекает из стыков между досками и ручейками бежит вниз, оставляя багровые потеки, кажущиеся черными при таком освещении. Просто прекрасно, блядь. Какое-то время лежу, прикрыв глаза, и просто слушаю звуки, глубоко вдыхая сладковатый и густой от тошнотворного металлического запаха воздух. Лучше не становится. Наволочка подушки кажется мокрой и липкой. Минут десять уходит на то, чтобы, не глядя, понять: нихуя не кажется. Она действительно липкая. И тонкая корочка на губах, стягивающая кожу — не плод моего больного воображения. Тихо скрипит дверь и половицы. Я лежу, не открывая глаз, и борюсь с желанием облизнуть губы, зная, что так будет только хуже. Богдан возится недолго, шуршит чем-то, со скрипом отодвигает стул и устраивается рядом с кроватью, а после влажная прохладная ткань касается моего лба. — Ты же не спишь, — говорит Бодя, обтирая лицо, предположительно, влажным полотенцем. — Ник, посмотри на меня. Деваться некуда. Смотрю. Мой психолог выглядит уставшим, промокшим и очень измотанным. Под потускнувшими глазами залегли глубокие тени. Намокшие под дождем волосы высохли кудрями-спиральками. — Эй, — тяну, глядя на него и изо всех сил стараясь ободряюще улыбнуться. — Я понимаю, что приятного во всем этом мало, но взбодрись. Нужно же, чтобы хоть один из нас оставался мало-мальски дееспособным. — Знаешь, даже при всем моем оптимизме, это весьма непросто, — качает головой Богдан, скользит мокрой махрой по моему лицу и умолкает ненадолго, полоща полотенце в пристроенном на краю тумбочки тазу. — Ситуация, в которой мы очутились, не очень располагает, — ветер швыряет в стекла пригоршни воды и, пробираясь в помещение сквозь щели в ветхих рамах, приносит с собой запах грозовой свежести. — Ты привез нас в какую-то глухомань. — Вообще-то, привез ты, — усмехаюсь, устраиваясь удобнее и тут же прикрывая глаза — потолок вращается. — Я только за штурмана. — Не суть, — Бодя, наверное, отмахивается, тяжело вздыхает и вытирает мое лицо мокрым полотенцем. — Ни один мобильный оператор не ловит. Никто не знает, где мы. До машины топить и топить по размокшей лесной дороге под ливнем, а ты едва на ногах можешь держаться, вероятно. Хотя я вообще не уверен, что можешь. Там, в лесу, неведомо, сколько… — он обрывает фразу и тяжело вздыхает, силясь, видимо, справиться с подступающей паникой. — Неведомо, сколько останков, а мы даже Петровичу не можем сообщить, чтобы он как-то разобрался со всеми формальностями. Мы даже сообщить ему не можем, где находимся. Я одного тебя тут не оставлю. Да и не думаю, что, если оставлю, смогу найти хоть какую-то точку, откуда получится позвонить или отправить сообщение. — Боишься, что я кони двину, пока ты ходить будешь, — усмехаюсь, глядя на него, и Богдан морщится. — Боюсь, — очень серьезно говорит он, и что-то у меня внутри отзывается секундной дрожью то ли на взгляд его, то ли на тон. — Подыхать я пока не планирую, — сообщаю с улыбкой. — Но, ты прав, переться в такую погоду куда-либо бесполезно. Ты не дозвонишься никому, пока не выедешь на трассу. А ты не выедешь, потому что не знаешь этих мест, застрянешь где-то в грязи посреди размытой дороги, и мудохаться будешь до самого рассвета. Лучше переждать. — Тебе совсем херово, — решает Бодя, и в его голосе явно проскальзывают нотки сочувствия, незамедлительно вызывающие приступ тошноты.  — Мне нормально, — спешу заверить, потому что только жалости его и не хватает для полного счастья. — За все в этом мире приходится платить. Это — всего лишь моя плата за знание. Слишком много чужих мыслей, ощущений, воспоминаний, и моих предположений, мешающихся с ними. Мозг от переизбытка информации начинает закипать. Это реакция организма на перегрузку. Не беспокойся. Лучше расскажи мне, что вы нашли в интернате. Я так и не спросил. Что вам оставил наш Жнец? — «Жнец»? — хмурится Богдан. — Ангел Смерти, — отмахиваюсь я. — Не бери в голову. Странный ассоциативный ряд, но не в том суть. Что он вам оставил? — Горсть пепла и семь пучков волос, — Бодя, скользнув полотенцем по моей скуле, полощет ткань в тазу, тяжко вздыхает и утаскивает подушку, принимаясь сдирать наволочку. — Ребята работают над этим. — Это не главное, — говорю, пытаясь сесть на кровати, но тут же плюхаюсь в горизонтальное положение; спальня начинает вращаться, набирая скорость. — Было что-то еще, — уверенно сообщаю, прикрывая глаза. — Что? — То есть? — Богдан вроде бы не понимает. — Подсказка, — отзываюсь, не открывая глаз. — Он оставил вам ключ. Какой? — Никакого, — мой недалекий психолог явно удивляется. — Бодя, ключ был, — тяжело выдыхаю, сажусь на кровати и, справившись с приступом тошноты, окидываю Богдана пристальным взглядом. — Какой? Что-то, кроме, — поспешно перебираю карточки в архивах памяти, прикидывая. — Волосы. Они что, просто так насыпаны горой были? — Нет, — в зеленых глазах Боди на миг вспыхивает искра понимания. — Каждая прядь аккуратно завернута в бумагу, — и гаснет снова. — В листки Конституции. Я понимаю, что это безнадежно. Просто безнадежно. Тупость — норма жизни. — Вы идиоты! — рявкаю от раздражения, резко поворачиваюсь и встаю с кровати, а на периферии сознания маячит слабое недоумение, откуда и силы взялись. — Это же подсказка! — нарезаю круг по комнате, за ним еще один и еще; Богдан плюхается на стул, наблюдая за мной с явным удивлением. — Мы ищем не там! Надо проверить список контактов Володи! — злость и раздражение придают сил, чтобы метаться по спальне, и я благополучно этим пользуюсь, потому что рассуждать, сидя на месте, просто не могу. — Проверить всех его знакомых адвокатов и юристов! — хорошо бы не орать, очень хорошо, но непривычно яркие эмоции топят. — Один из подельников окажется среди них! Все же налицо, Бодя! — резко торможу, впечатывая ладони в спинку его стула, и Богдан вздрагивает. — Вы плохо искали! Было что-то еще! Я должен был ехать туда, — выдыхаю тяжело и на секунду прикрываю глаза в попытке справиться с головокружением. — Тебя бы не пустили, — очень спокойно говорит Бодя. — Я позже привезу снимки. — В жопу снимки! — гаркаю, резко разворачиваюсь и, резво описав круг, возвращаюсь на исходную; головокружение проходит мгновенно. — Вы упустили что-то, впрочем, как обычно! Это ребус, но не для вас. Было что-то еще! Должно было быть! — Например? — мой психолог вопрошает со смесью удивления и профессионального интереса. Смотрит, как посетители зоопарка смотрят на забавную зверушку, но раздражения еще и на это у меня не хватает — все уходит на непроходимую тупость и поразительный кретинизм окружающих. — Умолкни. Дай подумать, — печатаю, застыв посреди комнаты, вдыхаю, выдыхаю и закрываю глаза, мысленно принимаясь перебирать картотеку. — Ясное дело, что вам оставили волосы якобы сбежавших мальчиков, раздербанив чей-то тайник с трофеями. Может, даже Володи. Вот, мол, нате. Смотрите, сколько было ребят. Это еще не все. Пепел — это тоже какая-то подсказка. Это намек. Он играет с тем, кто его понимает. Здесь — со мной, не с вами. Листки Конституции — это для вас. Уже прямым текстом сказано, где искать, — произнеся быстро, на одном дыхании, распахиваю глаза, встречаясь с мутным от усталости взглядом Богдана. — Но было там что-то и для меня. Что?.. Вспоминай. — Там ничего не было, — качает головой мой психолог. И, глядя на эту абсолютно спокойную рожу, слыша не окрашенный ни единой эмоцией голос, я ловлю себя на совершенно иррациональной мысли, что хочется въебать его обладателю. От всех щедрот душевных. Профилактики ради. Чтобы не отмораживался, когда говорю то, что должно помочь разобраться, найти ответы. — Не может такого быть! — рявкаю, задавив желание в зародыше, и, чтобы куда-то выплеснуть энергию, выписываю еще пару непонятных геометрических фигур по комнате. — Вы все слепые, как новорожденные котята! Вы не видите ни черта! Всегда есть что-то еще, — произношу гораздо спокойнее, поборов приступ раздражения, и продолжаю мысленно повторять: «Богдан не виноват, не виноват в том, что он идиот; это наверняка генетика виновата, Богдан — нет». — Он оставил подсказку для вас, значит, оставил и для меня, но менее очевидную, — что же, если он идиот, значит, нужно объяснять, учитывая уровень, но не скатываясь. — Она насчет второго субъекта. Надо просто понять его задумку. Все элементарно, — сажусь на пол, по-турецки скрещивая ноги, упираюсь локтями в колени и утыкаюсь подбородком в переплетенные пальцы, прикрывая глаза. — Я убиваю двоих с промежутком в тринадцать дней, оставляя места преступления как гибрид театральной сцены и ритуального зала, — картинки-карточки мелькают перед мысленным взором с инфернальной быстротой; я не в охотничьем домике, воображением — нет. — Слишком много грязи, крови и эмоций. Это продуманно, но, если не присматриваться, можно принять за вспышку ярости. Вы и принимаете, потому что вы — тупые идиоты. Вы не хотите разбираться, не хотите расследовать, не хотите искать настоящего убийцу — вы не хотите ничего. Вы хотите это дело поскорее закрыть, как и любое другое. Вы снова не слышите моего крика. Не разбираете слов, но реагируете, тем не менее, на возглас. И я кричу так. Я к вам обращаюсь. Но, кроме прочего, это ритуал, важный для меня самого. Только одно не существует без другого, не имеет смысла. Каждое место преступления — попытка докричаться. Меня не слышат. Это единственный способ донести информацию. Для меня все просто. Я даю вам шанс найти двоих других. Даю вам шанс добраться до них раньше, чем это сделаю я, и наказать по закону. Не найдете и не накажете — сделаю это по-своему. Для меня это и своеобразная вендетта, потому что кровь смывается только кровью, и, одновременно, квест. Задание, загадка, игроки, а в итоге награда в виде двух пока спасенных жизней. Пиздец им наступит в любом случае. И, может, если вы их упечете-таки, придется им гораздо, гораздо хуже. Я просто даю вам шанс найти их. Но кого — их?.. Все четверо связаны между собой. Они пересекались по работе. Профессор, учитель, юрист и… Кто четвертый? Они все связаны с приютом. Четвертый — кто-то, кто сумел бы… Смог помочь. Прикрыть. Кто-то, у кого был доступ… — меня осеняет догадкой. — Что еще вы там нашли? — спрашиваю, резко распахивая глаза. Реальность топит тусклым светом, запахами и звуками. Мерзко. — Ничего, Ник, — терпеливо и максимально спокойно отзывается Бодя. — Чушь! — со смесью презрения и раздражения выплевываю в ответ. — Я предполагаю, кто четвертый. Вернее, знаю. Они все связаны с интернатом, и знали друг друга много лет. Если подсказки не было здесь, она будет на очередном месте преступления. Но это не единственная подсказка. Есть еще. Я тоже идиот, — признаю на выдохе, разводя руками, — и понял, только пару минут назад, рассуждая вслух. Есть подсказка в том, как он любит все обставить. Это его ошибка. Я говорил, что они всегда, так или иначе, рано или поздно где-то ошибаются, даже если весьма умны и не оставляют улик, — делаю глубокий вдох, умолкаю ненадолго и, мотнув головой в попытке отогнать наваждение, продолжаю. — Так вот, о местах преступлений. Это подсказка не для вас. Хотя, может, и для вас, если потрудитесь включить мозги. Я должен был раньше понять, сразу сообразить, но дошло только теперь. У нашего Жнеца избирательный мутизм, как ответная реакция на психологическую травму. Он перестал говорить на почве стресса. Это просто попытка психики защитить организм, оградив от бессмысленной затраты энергии. После того, что с ним приключилось, а может, еще до того, наш Ангел Смерти так долго и упорно пытался докричаться до окружающих, что, образно говоря, сорвал голос. Он старался рассказать, что там на самом деле происходило, но его не слышали, и психика решила: нет смысла говорить, если всем все равно, если проще не слышать и не знать, игнорировать, принимая за детские выдумки. И теперь он нашел другой способ говорить с людьми. Говорить так, чтобы его слышали, чтобы не могли игнорировать. Вам надо перебрать медицинские карты воспитанников приюта за последние десять лет. Изучить все досконально, сопоставить — и вы его найдете. Поговорите с воспитателями, выясните, кто из ребят общался только с отдельно взятыми учителями или детьми. Они, может, считали этого ребенка просто замкнутым и не по годам капризным. На самом деле, он мог говорить только с теми, кто его понимал, с кем видел смысл говорить. Это не каприз. Найдите его. Узнайте имя, выясните, куда подался. Вы отыщете его быстро, если подойдете к этому вопросу с умом. Хотя… — тяжело выдыхаю и обреченно возвожу взгляд к полутемному потолку. — О чем я?.. «Умом»?.. — Ник, далеко не все вокруг тебя поголовно тупые, — пытается возразить Богдан. — Все, — со смешком фыркаю я. — Вы не только тупые, но и слепые. Вы не просто не понимаете. Вы не видите элементарного — того, что располагается на самой поверхности, перед самым носом. Вы предпочитаете игнорировать, потому что так проще. Вы не хотите думать — и это основной бич нации. — Почему?.. — пожимает плечами Бодя. — Я вот думаю. Думаю, что тебе надо лечь, пока весь пол кровью не изгадил. — А я думаю, что ты думаешь не о том, — болезненно морщусь, подскакиваю, и, распахнув окно, подставляю лицо ветру с дождевыми каплями — запах крови немного улетучивается, становится легче дышать. — Лучше думай, как завтра преподнесешь все Петровичу, — глубоко вдыхаю и недолго молчу, разгоняя багровое марево в башке. — А сделаешь ты это так: мы с тобой поехали в охотничий домик, где я часто бывал с братом. Это терапия. Она должна была помочь мне вспомнить. И, вот, гуляя по знакомым местам, я случайно споткнулся, встрял мордой в землю и, отряхнувшись, обнаружил что-то странное, торчащее из-под прелой листвы. Потянул — вытащил человеческую кость. Я доктор, и уж точно способен отличить человеческую кость от нечеловеческой. Мы немного подумали, просидев тут ночь из-за испортившейся погоды, сопоставили все, и пришли к мнению, что там может быть закопан труп, и, возможно, не один. И, возможно, там, под сырой землей, лежит кто-то из пропавших мальчиков. Петрович, конечно, вряд ли поверит, но это самая правдоподобная версия. Убеди его, что охотничий дом надо осмотреть. Особенно подвал. Там что-то, в любом случае, найдется. Что-то принадлежавшее пропавшим ребятам. В подвале никто никогда не убирал, насколько я могу судить. Еще убеди Петровича допросить старика-владельца. Он поведает интересные подробности о Володе, приезжавшем с друзьями на охоту, и тем самым обелит меня в глазах следственной группы. Они, конечно, продолжат подозревать, но, надеюсь, уверенности в том, что я хладнокровный серийный убийца, у них поубавится. Хотя какой серийный?.. Почерк, типаж — все разное абсолют. Про признаки я вообще молчу. — Это что же получается? — качает головой мой психолог. — Завтра мы в очередной раз попытаемся наебать следствие? — Нет, — тихо фыркаю я. — Мы завтра в очередной раз попытаемся направить его, куда нужно.