Чужая правда

В этот раз нас маринуют гораздо дольше. Петрович задает раз в пять больше дегенератских или просто наводящих вопросов, ожидая, что на чем-то я да проколюсь, но в итоге получает хуй на все рыло, ибо скрывать мне нечего. Вернее, мне есть, что скрывать, но к делу это не относится. Бодя пытается тонко намекнуть Петровичу, что он не там ищет, но тот не слышит. Просто не хочет слышать, и мне делается почти смешно. Было бы совсем, если б не так горько. Я скучающе отвечаю на пятый раз переформулированные вопросы, умудряясь в процессе залить себе футболку кровью, текущей из носа, и нигде не спотыкаюсь. Все ответы совпадают, как бы этот отвратительный узколобый следак ни старался. Внешне ухитряясь оставаться почти спокойным и равнодушным, отвечая на вопросы и исправно кивая, только размышляю, как бы здорово кишки некоторых смотрелись вокруг башки. Буквально. Или на березке… На березке, думается мне, они смотрелись бы еще эффектнее. Подобные мысли вызывают лишь улыбку. Никаких негативных эмоций. Никакого груза мраморной плиты морали на груди. Отвечая на очередной дебильный вопрос Петровича, я понимаю, что скоро совсем сорвусь. Слечу с катушек, и мало чем буду отличаться от нашего Жнеца. Не хватает пока только одной-единственной последней капли, чтобы плотины снесло, и вся жестокость, копившаяся годами, все дурные черты характера, благополучно скрываемые долгое время, и, конечно же, почти привычное и родное безумие цвета темной венозной крови хлынуло наружу. Разница между мной и серийным убийцей, которого ищут наши доблестные стражи правопорядка, была бы совершенно несущественной. Все это слишком близко. Почти вплотную. И я бы рад, чтобы оно меня не касалось. Рад был бы не чувствовать всего этого. Не проживать. Но иначе просто не пойму его. А если не пойму — не смогу найти. Остается только одно — дышать, проживать и перевоплощаться. Чтобы понять. Чтобы найти. Примерять чужую личность. Главное — за всеми этими примерками не потерять где-то свою собственную. А то вдруг мне понравится роль ангела смерти, судьи и палача одновременно… Стараюсь оставаться спокойным, пока мы с Петровичем мило беседуем, и не обращать внимания на густую пахучую кровь, струящуюся по стенам. Получается, наверное, не очень, но все силы и так уходят на то, чтобы держать образ. Чтобы выглядеть невозмутимым. А крови меж тем становится все больше. Она пачкает пол и с каждой минутой подбирается все ближе к нам. К счастью, мне хватает здравомыслия, чтобы понимать: пятиться нельзя, пара лишних движений, проблеск паники в глазах — и этот старый сыскарь поймет все так, как ему выгодно, а не так, как оно есть. Морально заебав почти до бессознанки, нас милостиво отпускают уже под вечер. Бодя не включает музыку, пока везет нас к себе, не материт других водителей и выглядит полностью погруженным в свои мысли. Как сам выгляжу — не знаю, но выяснять не хочу совершенно. Ощущение такое, будто меня долго и упорно, со знанием дела и завидным усердием, жестко драли. Морально, конечно. Хочу вымыться сизалевой мочалкой с антибактериальным мылом под обжигающим душем, после забиться в самый темный дальний угол, свернуться клубком, и чтобы никто не трогал. А еще лучше — не приближался. Это, видимо, как-то проступает на роже, потому что Богдан, глядя на меня, кажется, все понимает. А может, и не понимает ни черта, но этому пацану, к счастью, хватает ума, чтобы не трогать ни словом, ни жестом, излучающего любовь и позитив, здоровенного дикобраза, которым я чувствую себя с того момента, как прощаюсь с Петровичем и сажусь на переднее пассажирское. Перед глазами фенечка в крови, крест на порванной цепочке, и иней, разумеется. Куда ж без инея-то?.. Он ползет по всему витиеватым серебряным узором, подбирается совсем близко и с тихим треском окутывает мои ноги. Поднимается от кончиков пальцев до щиколоток, и чувствительность куда-то пропадает. Бодя заговаривает только в темной прихожей, захлопнув дверь и обнимая меня со спины. — Что ты видишь? — спрашивает шепотом, переплетая пальцы замком под солнечным сплетением. — Расскажи мне, Ник. Расскажи, что с тобой. Я не смогу помочь, пока ты не расскажешь, Никита, — и столько боли в его голосе, столько отчаяния, что выть хочется. Но я не вою. Только усмехаюсь криво, выворачиваясь из кольца рук, и стряхиваю с себя ощущение прикосновения. — Ты не сможешь помочь, даже если расскажу, — морщусь с отвращением, и, мотнув головой, силюсь отогнать наваждение, не анализировать, не проводить параллели. — Ничего я не вижу, Богдан. — Кто ты и где сейчас? — спрашивает он, обходя меня, замирает напротив, почти вплотную, слишком близко, бесцеремонно вторгаясь в личное пространство, ловит лицо в ладони и долгим взглядом заглядывает в глаза. Во всяком случае, пытается заглянуть. Во тьме я не вижу этого взгляда, но чувствую. Он обжигает. Скользит прикосновением по ровным рядам карточек, пытаясь нащупать нужную, но это очень сложно, если затрудняешься определить, что именно ищешь. — Я Никита Бессонов, — говорю, стараясь по памяти скопировать чужую интонацию. — Сейчас май две тысячи шестнадцатого года, и я нахожусь в твоей квартире на Красноармейской. Еще идиотские вопросы будут? — Нет, — качает головой Бодя, отстраняясь. — Пойди смой кровь и согрейся. Через сорок минут жду тебя к ужину. Этого времени хватит? Всего на секунду в моей голове мелькает мысль, что нужно спросить, нужно уточнить, видит ли он все это, или путем анализа, методом проб… Но так же быстро гаснет. Совершенно ясно, что Богдан не видит. Он просто предполагает, надеясь, что в этот раз не ошибся. — Хватит, — киваю я. — Аптечку найди. Хочу обработать изодранные и исколотые ступни. — Никита, — качает головой мой психолог, тяжко вздыхает и сдается. — Хорошо. — И за водкой сгоняй, — окончательно наглея, не прошу даже — требую. — Твои методы терапии бесполезны. Мои попробуем. В ванной у меня замерзают руки. Кожа сразу же покрывается инеем, стоит только коснуться крана. А после по белой эмали раковины начинает хуячить кровь. Темная, густая, тошнотворно пахнущая — самая настоящая кровь. Какое-то время, забыв о здравомыслии, я оттираю ее, стараюсь смыть, засыпая найденным на полке порошком и поливая белизной, но толку от этого мало. Горьковатый, обжигающий запах хлорки мешается со сладостью порошка, солью крови, и становится совершенно тошнотворным. А стоит попытаться смыть с раковины образовавшуюся бледно-красную пену, как из-под крана снова льется кровь. Вскоре я сдаюсь. Какое-то время стою, упираясь ладонями в заледеневшую эмаль, и смотрю на свое отражение в покрытом инеем зеркале, а после набираю ванну, на удивление, горячей парующей воды и, скинув шмотки, забираюсь. В воде становится только холоднее, и наплевать что она — почти кипяток. Иней ползет по коже, отвоевывая все новые участки тела. Этот холод ненастоящий, потусторонний, пугающий. Он только в моей голове. Его нет в реальности. Убедить себя в этом весьма непросто, но я с ослиным упрямством стараюсь. Борясь с ним, решаю нырнуть под воду. Прикрываю глаза, в последний раз взглянув на капли конденсата и густой пар, заполняющий ванную, а после, извернувшись, полностью окунаюсь, и жду, пока легкие не начнут болеть, но, вынырнув, не испытываю ожидаемого облегчения. Вспышка ужаса и паники отзывается сначала волной холода, а после — жара. Все они стоят надо мной: мальчики с фотографий, ребенок из снов и тела из погреба — все, как живые. И не заорать удается лишь колоссальным усилием воли. Какое-то время уходит на то, чтобы убедить себя, повторяя, словно мантру, что здесь нет никого, кроме меня. Что все это чудится. Видения медленно растворяются темным туманом, оставляя после себя лишь обжигающий холод да капли крови на кафеле, и я решаю, что хватит. Просто, блядь, хватит думать об этом. Надо переключаться. Выбравшись из ванны, недолго еще вожусь, а после, не вытираясь, так и выхожу в коридор, шлепая по кафелю мокрыми ступнями. Оставляя на покрытом инеем полу влажные прозрачные следы босых ног. Рядом с кровавыми подростковыми. Кафель, на удивление, не скользкий. Просто обжигает холодом. Бодя все еще над чем-то колдует у плиты и не замечает моего присутствия, пока не слышит щелчка зажигалки. — Ты бы хоть пока не курил, — начинает мой психолог нравоучительно, пока я, оценив обстановку, устраиваюсь на краю стола. — Никотин сужает сосуды, спиртное — расширяет, а у тебя и так кровь из носа льется, как вода из крана. Ты… Оу! — резко повернувшись, Богдан роняет лопатку и, глядя на меня, застывает с выражением глубокого охуения на лице. — Ты хорошо чувствуешь себя? — спрашивает, наконец, он, видимо, когда дар речи возвращается вместе со способностью просчитывать реакции собеседника в ответ на свои слова. — Лучше всех, — киваю я, наблюдая, как зрачки постепенно топят яркую-яркую сейчас зеленую радужку. — Может, ты прикроешься? — Бодя машинально облизывает губы, скорее всего, даже не осознавая этого, и в несколько широких шагов сократив расстояние между нами, оказывается почти вплотную. — Замерзнешь же. — Это вряд ли, — усмехаюсь, разводя колени и позволяя ему шагнуть еще ближе. Стряхиваю пепел в стоящее на краю стола блюдце и выворачиваю запястье. Богдан, не разрывая зрительного контакта, склоняется и затягивается, едва уловимо коснувшись кожи губами. — Во что ты играешь, Никита? — спрашивает бархатным низким голосом, выдохнув дым поверх моего плеча. — Я не играю, — признаюсь честно, за задницу притягиваю Бодю еще ближе и, вжавшись лбом в ткань его рубашки на груди, делаю три глубоких вдоха; помогает слабо. — Я переключаюсь. Где там твоя водка? — Никита, как доктор, я твой подход не одобряю, — Богдан, наверное, качает головой, опуская ладонь на мой затылок и принимаясь медленно перебирать прядки волос. — А как друг? — прикрыв глаза и не пытаясь отстраниться, спрашиваю, чувствуя, как меня постепенно окутывает чужим теплом. — А кто утверждал, что мы не друзья?.. — хмыкает Бодя, вроде бы усмехаясь, но голос его все равно остается низким. — Лады, — я криво ухмыляюсь, отстраняясь. — Как человек, — смотрю на него снизу вверх, и Богдан не выдерживает этого взгляда, тяжело вздыхает и уходит к холодильнику. Пока он возится там, спрыгиваю со стола, тушу сигарету под струей воды и, забрав пару стаканов, возвращаюсь на прежнее место. — А как же ужин? — со слабой надеждой в голосе спрашивает Бодя, вертя явно не остывшую бутылку в руках. — Отменяется, — забираю ее, сдираю акцизку, откручиваю пробку и, наполнив стаканы на две трети, протягиваю один ему. — Не чокаясь, — предупреждаю, выпиваю, как воду, и, обхватив Богдана за шею, притягиваю ближе, утыкаясь носом в висок, глубоко вдыхая запах его волос. — Кого мы поминали сейчас? — проглотив дрожащий выдох и сунув оба стакана на край подоконника, спрашивает Бодя, с готовностью обнимая меня. — Здравый смысл, — хрипло отзываюсь, вцепляясь в ткань его рубашки мертвой хваткой. — Может, ты приляжешь? — осторожно предлагает мой психолог, медленно, успокаивающе поглаживая меж лопаток. — Обязательно, — похабно, совершенно по-блядски усмехаюсь, немного отстраняясь и ловя его взгляд. — Выеби меня так, чтобы я вообще ни черта не соображал, не мог ни думать, ни анализировать. Мозг вскипает. — Никита, — тянет Бодя странно, предупреждающе, как мне кажется, а после на дне его глаз что-то на короткий миг вспыхивает. Я даже сообразить не успеваю, как оказываюсь на плече Богдана, только гаркаю охуело: — Ты что, мать твою, совсем ебанулся??! — Бодя лишь ржет, перехватывает удобнее и прет меня в направлении спальни, рискуя не вписаться в дверной проем. — Ты знаешь, сколько я вешу, псих?! — продолжаю митинговать, но ума мне пока хватает, чтобы особо не отбрыкиваться, а то долго ли так, наебнувшись, прошибить и без того больную голову?.. — Поставь, бля! Я тебе не мешок с картошкой! — Я могу понести тебя на руках, как невесту, — продолжает смеяться Богдан, очень стараясь сделать вид, что нелегкая ноша не тянет. — Иди в жопу, Богдан Михайлович! — взбеленившись пуще прежнего, я рявкаю, наращивая звук. — С удовольствием, — продолжает ржать он, и кажется мне сейчас почему-то гораздо старше своих лет. — Вот только… — выдыхает, перехватив меня и усадив на край кровати, выпрямляется и театрально утирает тыльной стороной ладони испарину со лба. — Не то чтобы мне не нравилась эта идея, но состояние твоего здоровья… — Со мной все нормально, — нетерпеливо перебиваю и, обхватив его запястья, тяну на себя, чувствуя, как в области желудка разливается приятное тепло, а в голове пустеет. — Иди сюда. — Душ, — делает последнюю попытку Бодя, но хватка у меня крепкая. — После, — убеждаю, рывком роняя его на себя. Перехватываю за плечи, опрокидываю, перекатываясь, и, оказавшись сверху, коленями раздвигаю ноги, устраиваясь удобнее. Богдан смотрит обалдело, но вывернуться не пытается, покорно принимая правила игры. Недолго рассматривая сквозь полумрак, я отстраненно думаю, что у Боди сейчас живые-живые глаза — не такие, как в нашу первую встречу. А после склоняюсь и целую его. Богдан отвечает с готовностью и уже привычным шквалом эмоций, накрывающих с головой и меня. Притягивает за шею, скользит ладонями по плечам, оглаживает лопатки и бока, пересчитывает подушечками больших пальцев ребра и сминает ягодицы. Не торможу себя абсолютно, потому что, собственно, какого черта… Прикосновения вызывают ожидаемый отклик, а жар, разливающийся от них по телу, не позволяет потеряться, ежесекундно напоминая, где я и с кем. Мы трахаемся как в последний раз — так ярко и эмоционально, что крышу сносит. Богдан весь в наливающихся пятнах засосов. Я ничем не лучше, лишь с той разницей, что на плече ноет прикушенная кожа, а на ягодицах явно проступят синяки, но это не страшно. Холод уходит, вытесненный чужим жаром, а способность соображать улетучивается под напором ярких эмоций. Мало что понимая в принципе, я полностью отпускаю себя, и осознаю, что прокусил пальцы, силясь быть потише, только когда чувствую солоноватый металлический привкус крови на губах. Бодя дарит мне слабую иллюзию контроля над ситуацией, не пытается опрокинуть на лопатки и, кажется, вовсе даже не против побыть вжатым мною в постель. Такая инициативность явно ему по душе, а мне помогает забыться, значит, все в порядке. Значит, так и надо, пока действует. Чужие метки на теле — невысокая плата за способность не думать какое-то время, да и сойдут они быстро. Вот только башка снова наполняется мыслями, стоит лишь посторгазмной дымке немного рассеяться. — Табун моих покойников ходит за мной, — более-менее выровняв дыхание, задумчиво произношу, лежа на влажных смятых простынях и чувствуя, как сперма остывает на коже. — Постоянно. Не отставая. И с каждым днем пополняясь, — по полутемному потолку расползается сетка кровавых трещин, но это уже давно не пугает. — И ничем этот процесс не остановить. Ничем не замедлить. — Любить нельзя использовать, — хрипло хмыкает Богдан, находит на тумбочке мои сигареты, садится на краю кровати и закуривает, пару раз щелкнув зажигалкой. — Что? — не совсем понимаю я. — Ты думаешь, что нашел неплохое средство от своих глюков и кошмаров, Никита, — с усмешкой в голосе отвечает застывший ко мне спиной Бодя, напрягаясь, кажется, всем телом. — Вот только средство так не думает, и навряд ли когда-то сможет. — И о чем же ты думаешь? — перекатываясь, тоже сажусь и подушечкой указательного пальца черчу линию по влажной коже меж его лопаток. — Я думаю, что я терпеливый, Бес, — с той же усмешкой говорит он. — Думаю, что подожду, пока до тебя, в твоем-то возрасте, наконец-то, дойдет, чего именно ты хочешь, и как правильно расставить знаки препинания.