Чужая правда

Я не сплю этой ночью. Думаю, брожу по квартире, рассматриваю фотографии, приколотые к стене, бодяжу себе чайный сироп, курю и снова думаю. Перед самым рассветом сонный Бодя сталкивается со мной в коридоре и сразу отпрыгивает на полметра. — Еб твою мать, Никита! — гаркает хрипло, растирает небритую рожу ладонями и вздрагивает. — Пиздец какой-то! Как привидение, блядь! Только хмыкаю в ответ, прикидывая, как выгляжу. Бледный, заросший, в простыне — да, сходство, определенно, есть. Мы с Богданом курим в кухне, окутанной предрассветным полумраком, и слушаем звуки просыпающегося города. Я по-своему варю кофе с солью, смотрю на затянутое тучами небо, и теперь точно знаю, где искать ответы. Времени совсем мало, но вполне можно успеть, если поднажать. Справлюсь. Не впервой. Бодя заговаривает, только отпив кофе из поставленной перед ним чашки. — У тебя здорово получается, — силится ободряюще улыбнуться мой психолог, но на меня это не действует. — Что с тобой? — спрашиваю прямо, усаживаясь за стол напротив него и делая глоток со своей чашки. — Со мной все в порядке, — вымучено улыбается он. — Я просто… — растирает лицо ладонями и, жмурясь, словно кот, мотает головой. — Просто я в последнее время хреново сплю. — Кровавые дети? — ляпаю, и только после понимаю, что не надо было, что нельзя так. Почти задавленная совесть конвульсивно дергается на задворках сознания и затихает. — Кровавый ты, — очень спокойно говорит Богдан, переводя на меня ясный взгляд глубоких зеленых глаз. — Мне снился какой-то дом, ступеньки в крови, стена светлая в отпечатках ладоней, пол в темных лужах, и ты весь, — делает глубокий вдох и шумно выдыхает. — Весь в ней: руки, лицо, джинсы насквозь пропитанные. Что со мной, Ник? — Ты психолог, — хмыкаю, пожимая плечами. — Ты мне скажи. — Мне страшно? — он больше спрашивает, чем утверждает. — За тебя. Но во сне мне было страшно, потому что я не знал, твоя это кровь повсюду, или чужая. У меня дурное предчувствие, Ник. — Нет ничего хуже, чем суеверный психолог, — усмехаюсь я. — Мне надо сегодня на работу и в универ, — качнув головой и немного помолчав, сообщает Бодя. — Пообещай мне кое-что, Никита. Пообещай, что за то время, пока меня не будет, ты ни во что не вляпаешься. Это важно. Пожалуйста. Ник? — Я обещаю, что буду осторожен, — произношу максимально мягко, стараясь тепло, успокаивающе улыбнуться ему. — Обо мне не надо беспокоиться, Богдан. Со мной не надо носиться. Я не тот, кто нуждается в твоей заботе, поверь. — Какой же ты все-таки… — качает головой он, морщится и, встав из-за стола, уходит собираться. Я курю у окна и, дождавшись, когда его машина скроется за поворотом, тоже иду собираться. Бреюсь, принимаю душ, натягиваю старые джинсовые шорты, потасканную футболку, перекидываю лямку рюкзака через плечо и покидаю квартиру. Город встречает меня утренним шумом и суматохой спешащего по своим делам народа. Я запрыгиваю на подножку трамвая в последний момент, и до дома Володи добираюсь сравнительно быстро. В квартире тихо и душно. Пахнет застоявшейся водой, прогретым деревом, пылью и кровью. Голова не кружится, когда я переступаю порог, и кровь из носа течь не начинает. Просто дышится тяжело, и находиться здесь совершенно не хочется. Я брожу по комнатам, скользя ладонями по стенам, пытаюсь сосредоточиться, чтобы увидеть что-то, чтобы понять, как он мыслил, где недостающие части головоломки, но ничего не получается. Картинка не становится цельной. На всякий случай, усевшись на пол в кабинете Володи, выворачиваю все из ящиков стола, перебираю бумаги, но ничего стоящего не нахожу. После добираюсь до спальни, где та же участь постигает содержимое прикроватных тумбочек, но и здесь меня ждет облом. Минут пятнадцать бесцельно брожу из комнаты в комнату, просто думая, прикидывая, пытаясь понять, где я оставил записную книжку, и абсолютно случайно замечаю знакомый зеленый корешок, торчащий из-под стопки бумаг на полке в коридоре, около телефона. Забираю ее, возвращаюсь в кабинет и принимаюсь листать, ища ответ или хотя бы намек на него. Сотни телефонных номеров, электронных адресов, странных пометок на полях и уголках страниц, и на то, чтобы догнать, что означают эти сокращения, я трачу, наверное, минут тридцать. Нужный номер обнаруживается в самом конце. Якушев Геннадий Борисович, юрисконсульт, занимавшийся интернатскими делами. Глядя на ровные строки прописного текста, я осознаю, что буквы вспыхивают алым пламенем, меняя местоположение на листке и собираясь в другое слово за доли секунды. Раньше, безусловно, это напугало бы и повергло в шок. Но только не теперь. Теперь уже не страшно. Я даже привык к своему сумасшествию. Нам почти комфортно с ним вдвоем. Выдыхаю, захлопываю книжку, забрасываю в рюкзак, и решаю попытаться выяснить еще кое-что, раз уж здесь сегодня. По энному кругу обхожу комнаты, но теперь уже с другой целью. Теперь ищу тайник. Не просто же так этот урод их убивал. Эта тварь, несомненно, собирала трофеи, чтобы мысленно переноситься в момент совершения преступления и повторно переживать те чувства и эмоции, испытывать ту эйфорию. Ублюдочный сукин сын! Какое-то время уходит на то, чтобы успокоиться, выровнять дыхание, усилием воли потушить ледяное пламя ярости, вспыхнувшее внутри, и заставить себя мыслить здраво. Ощупав стены в ванной, очертив весь кафель по стыкам, заглянув за зеркала, не нахожу ничего. Абсолютно. Хотя все еще надеюсь. А после часа полтора провожу в коленно-локтевой. Ползаю по полу, ища приподнимающуюся паркетную доску, хотя прекрасно знаю, что ее здесь нет. Вовка, безусловно, не стал бы прятать улики против себя в своей же квартире, несмотря на то, что хищником был все-таки тупорылым и окончательно охуевшим от безнаказанности. Ни один хищник не охотится там, где живет — инстинкт самосохранения не позволяет. Но это в животном мире. В человеческом все иной раз гораздо хуже обстоит. И логики, что удивительно, временами в человеческих поступках куда как меньше, и здравого смысла. И инстинкт самосохранения притупляется со временем. Осознанием шибает по затылку в тот момент, когда распрямляюсь, да так и застываю посреди Вовкиной спальни. Становится абсолютно ясно, чей тайник Жнец раздербанил, чтобы оставить послание ментам, где именно мой брат прятал свои трофеи, и что нужно делать дальше. Я не думаю ни секунды, срываюсь с места и мчусь в коридор, принимаясь рыться в ящиках тумбочки. Точно знаю, что где-то здесь хранится дубликат ключей от дачного дома, а, следовательно, и от гаража. Тайник на даче, в гараже — это очевидно, если учесть, сколько времени там проводил Володя. От собственного идиотизма делается тошно. Это ж надо быть таким дебилом, чтобы не понимать элементарных вещей! Ведь все же налицо! Все! Тупорылый долбоеб ты, Ник! Не бывший терапевт, не нынешний безработный, не медиум, не экстрасенс, не сумасшедший! Ты просто долбоеб! И это, кстати, многое объясняет… Нужная связка ключей от дома обнаруживается быстро, а с ней — и другая, от гаража. Закинув все находки в рюкзак, я покидаю квартиру, направляясь на вокзал. Необходимо выяснить, убедиться, сложить все части воедино, чтобы шкатулка-головоломка заработала. Это возможно без чертежа и плана, если включить логику, при условии наличия всех необходимых деталей. Дорога до поселка практически не отпечатывается в памяти. Вместо того чтобы думать о ней, я размышляю о пепле, листках Конституции, прядях волос, личных делах воспитанников приюта, количестве трупов, и понимаю: как ни крути, что-то не совпадает. Где-то еще три жертвы. Они точно были. Я знаю. И смогу убедиться в этом, найдя Вовкин тайник. Смогу доказать. Но тут же возникает вопрос: если жертв было больше, чем найдено останков на данный момент, куда эти уроды дели тела? Тела… Меня осеняет посреди березовой рощицы на полпути к деревеньке. План приюта сам всплывает перед мысленным взором, оперативно вытащенный из архивов зрительной памяти. Все так просто! Так понятно! Наш Жнец оставлял подсказки для безмозглых идиотов! Очевидные! Простые! Элементарные! И я такой же идиот, как те, для кого было основное его послание! Может, даже хуже, если не смог сообразить сразу! Не смог понять самого элементарного! План, пепел, трофеи, личные дела, количество, которое надо было сопоставить изначально — все ведь было не просто так. План рисовался с определенной задумкой. Другой, более важной, нежели игра с ментами. Жнец надеялся, что хоть кому-то из нас хватит ума, чтобы сопоставить все и изучить план. Котельная, твердотопливный котел, пепел — это же понятно. Ясно же, где надо искать, если учесть температуру, время, данные. Все на поверхности. Нужно только уметь смотреть и видеть. До калитки я добираюсь почти бегом, заскакиваю во двор и, скинув рюкзак на пороге дома, нашариваю ключи от гаража. Энергетика этого места больше не пугает и не настораживает. Холод привычный. Иней на оконных стеклах — почти естественный в майскую жару. — Привет, Ники, — говорит мне уже знакомый, на вид почти живой пацаненок, сидящий в палисаднике. — Вернулся, — кивает и усмехается совершенно не по-детски. — Дошло, наконец?.. — Дошло, — выдыхаю я, не узнавая собственного голоса. — Веди меня. — А ты уверен? — скептически хмурится маленький призрак. — Точно уверен, что хочешь знать все? Что готов. Если пойдешь со мной сейчас, обратной дороги уже не будет, Никита. Ты можешь узнать кое-что шокирующее. Может, даже более шокирующее, чем правда о твоем брате. Ты этого хочешь? — Более шокирующее? — усмехаюсь невесело, качнув головой. — Это вряд ли. — Ну, смотри, — отражает мою усмешку это маленькое полупрозрачное помешательство. — Мое дело — предупредить. — Пойдем, — произношу, подходя к нему, и, не чувствуя ни страха, ни отвращения, протягиваю руку. Влажные и холодные, скользкие от крови пальчики касаются моей ладони. К гаражу мы идем вместе под начинающимся дождем. Высокая трава и садовая ромашка низко клонится к земле. Старые фруктовые деревья скрипят под порывами ветра, шурша листвой. Где-то трещат ветки и звенят китайские колокольчики. С воротами я вожусь, наверное, минут двадцать. Замки старые и ржавые, и, как ни стараюсь, я не могу вспомнить толком, который из них нужно открывать первым, в какую сторону поворачивать ключ. Когда они все же поддаются и ворота удается открыть, меня сразу окутывает запахами прогретой на солнце смолы, жара, мазута, соляры, бензина, металла и кожи. Срач в гараже царит кошмарный, впрочем, как всегда. Разбросанные инструменты, жестянки с болтами да гвоздями, валяющийся садовый инвентарь, крыло от старой «Копейки», коробки с мелкими деталями, канистры с различной дрянью неясного происхождения, Вовкин походный рюкзак на одной из полок, снасти, банки с краской и бутылки из-под растворителя, досыхающая шпаклевка… И во всем этом пиздеце я собираюсь что-то искать. Призрак, юркнув мимо меня, застывает в дальнем углу, около древних полок, и зовет: — Ник, ты идешь? — Иду, — киваю, нащупав рубильник, но, щелкнув ним, понимаю, что света явно не будет. Лампочка, тускло мигнув под потолком, с предсмертным треском лопается, разлетаясь во все стороны фонтаном осколков. — Вот же блядство! — зло шиплю я, выдыхаю, и, силясь ничего не зацепить в этом бардаке, по стеночке вдоль стеллажей пробираюсь вперед. — Ник! — привидение нетерпеливо топчется, сминает перепачканными кровью пальцами полу белой замызганной рубашки, смотрит на меня выжидательно и дергает себя за прядку слипшихся волос. — Ники! — Да иду я! — бросаю, пытаясь протиснуться вперед, перебираясь через завалы разнообразного хлама, но за что-то цепляюсь задним карманом шортов. — Ну что за черт, а?! Как ни стараюсь отцепить ткань от этого чего-то, оказывающегося на поверку здоровенным ржавым гвоздем, торчащим из стеллажа, у меня не получается. Джинса с треском рвется. Звеня, выпадают ключи из кармана и катятся куда-то под гору металлолома по бетонному полу. Я злобно матерюсь, ногой отталкиваю тележку с садовым инвентарем, но слишком поздно понимаю, что не рассчитал траекторию и помехи. Телега врезается в стеллаж, трещит фанера одной из полок, со звоном сыплются инструменты, и я только успеваю отскочить. — Ник! — перепугано орет мое маленькое мертвое сумасшествие. — Бля! — рявкаю я, понимая, что пол с тихим хрустом пересохшего дерева уходит из-под ног. Черти кидают меня так, как, кажется, в жизни еще не кидали. С диким матерным воплем я проваливаюсь в темноту, а на периферии сознания успевает мелькнуть мысль: «Твою мать, Никита! Смотровая яма!» Вспышкой резкой боли вышибает весь воздух из легких, вырывающийся наружу диким воем, и на какие-то доли секунды тьма смыкается надо мной, словно океанские волны. В следующий миг, открывая глаза, я понимаю, что лучше бы их не открывал вовсе… Верхняя полка с треском ломается, и с немалой высоты на меня летит старый сварочник. С воплем пережив его приземление, снова погружаюсь в темноту, и время в ней будто застывает. — Никита! Никита! Ники! — жалобно плачет надо мной пацаненок-призрак. — Ники! Ты сюда не за этим пришел! Ник, вставай! Поднимайся, пока первый шок не прошел. Когда появится боль, ты встать уже не сможешь. Не сможешь выбраться наружу. Ник, вставай. Тебе еще надо закончить кое-что. Поднимайся. Ник! — Отставить панику, — с трудом выдавливаю из себя, открываю глаза и пытаюсь сесть; попытка отзывается яркой вспышкой боли во всем теле. — Ты же мертвый. Мертвые не должны паниковать. — Никита, — предупреждающе тянет пацан. — Охуенно, — констатирую я, со звоном отодвинув разбросанные инструменты, быстро ощупав кончиками пальцев все вокруг, а заодно и ноющую, липкую от крови ногу. — Хорошо рассек. Бодя будет в восторге… — Да что мне твой Бодя! — орет привидение, слабо мерцая в полумраке. — Выбирайся, пока шок не прошел! Надо жгут, салфетку, повязку! Надо кровь остановить! — Я знаю! — рявкаю на него. — Вообще-то, я врач! — Идиот ты, а не врач, — качает головой мальчик. — Ты все-таки призрак, или мое подсознание? — в очередной раз решаю уточнить, с трудом отпихиваю сварочник и, кряхтя да матерясь сквозь стиснутые зубы, не без усилий выбираюсь наверх. Рассеченная ниже колена нога пульсирует. Разодранная рука горит огнем. Кровь срывается каплями на грязный бетонный пол и, мешаясь с пылью, образует серо-бурые комочки. Опускаясь на пол гаража меж разбросанных инструментов и рассыпанных саморезов, чтобы перевести дух и переждать боль, я думаю, что Богдан меня укокошит… Кровь продолжает течь, и рана выглядит весьма нехорошо, хотя мне доводилось видеть и похуже. Кое-как зажимаю ее ладонью здоровой руки, а другой машинально тянусь к ремню, но вспоминаю, что в шортах его нет, и перетянуть ногу не получится. Это не радует совершенно. Призрак маячит у выхода из гаража. Снаружи пиздует дождь. От смеси запахов теплой смолы, соляры и крови кружится голова. Пару раз вдохнув поглубже, заставляю себя подняться и иду к воротам, цепляясь окровавленными пальцами за стеллажи, полки и стены. Ситуация почему-то кажется знакомой, пережитой. Все это уже было раньше. Все это я уже видел. Картинки начинают мелькать перед глазами сами собой. Полумрак, другие стены, руки в крови, глубокая царапина на месте нынешней ссадины, тело на полу, ножницы в темной луже, улыбающийся парень, сидящий на краю стола… Пониманием накрывает с новой вспышкой боли. Это я убил Володю. Я. Но был я там не один. Я понимал, что делаю, пусть даже мне сказали, как надо поступить, и осознавал, почему это делаю. И не жалел. И не сомневался, что поступаю правильно. А рисунки на полу появлялись сами. Вот, почему не было ни талька, ни отпечатков. Узор прорисовывался, пока Жнец, ничего не делая, просто смотрел в кровавую лужу. Это очень способный, одаренный парень. Но лицо его вспомнить почему-то не удается. Улыбку — да. Лицо — нет. Я знаю, что мы с ним говорили без слов. Что это тоже его дар. — Никита! — рявкает пацаненок над ухом, и это заставляет вынырнуть из воспоминаний в реальность. — Вали в дом, скотина! Еще немного — и ты шага не сможешь ступить! — Не ори на меня, — болезненно морщусь, но все же покорно покидаю гараж, выходя под напустившийся дождь. — Ты и я — единое целое. Не смей на меня орать. Стиснув зубы и сжимая кулаки, периодически цепляясь за стволы фруктовых деревьев, по скользкой грязи добираюсь до крыльца и в рюкзаке нашариваю ключи от дома. Призрак маячит рядом. Кровь продолжает течь, мешаясь с дождевой водой и глинистой грязью. Дальнейшее в памяти отпечатывается обрывками, как бывает с очень пьяными людьми. Тут я с трудом открываю дверь и шагаю через порог, а через короткий миг полной тьмы уже сижу на ступеньках, перевязывая ногу сложенной вдвое легкой бледно-голубой рубашкой. Как добираюсь до спальни и падаю на край кровати — не помню, зато помню, как зажимаю рану ладонью, а промокшая ткань рубашки отвратительно липнет к пальцам. Дальше — колышущаяся вязкая темнота, наполненная запахом крови, призраками, образами, черным дымом, тянущимся ко мне эфемерными слизкими щупальцами; детские голоса и мертвый Вовка на полу кабинета, распахивающий глаза и говорящий с улыбкой: «Это ты убил меня, братишка. Все еще думаешь, что лучше, чем я, Ники? Ник?..» — Ник! — орет Богдан, тряся меня, как переспелую яблоню, и после первого шока делается смешно, несмотря на боль. — Тупой же ты пиздюк! — Не ругайся, сопляк — все же смеюсь, но тут же морщусь, стиснув зубы. — А если ругаешься, тщательно подбирай выражения. — Я искал мужской аналог формулировки «Тупая пизда», — злобно бросает он. — Хотя нет, вру, не искал! Я отчаянно искал, на что бы переключиться, чтоб не удавить тебя ненароком!!! Ты чем, сука, думал опять??! — он наворачивает круг по комнате, пока я стараюсь сесть, дергает себя зачем-то за волосы, и выглядит гораздо более ненормальным, чем я в худшие свои времена. — Богдан, — осторожно зову, поморщившись и накрыв влажную липкую ткань рубашки ладонью. — Что — Богдан?! — резко тормознув, поворачивается он, и орет, срываясь на хрип; вопль отдается вспышкой боли в башке, и я отстраненно думаю, что, наверное, у меня немного подскочила температура. — Что — Богдан?! Я уже долгие годы Богдан, но дебила такого еще не встречал! Как!!! Как, блядь, ты умудряешься всякий раз… Я не дослушиваю его, мечущегося по спальне. Встаю, прикусив губу, и, шагнув вперед, успеваю поймать наворачивающего очередной круг Бодю. — Какого?! — рявкает он, но и тут договорить не успевает, отхватывая звонкую пощечину. — Отставить истерику, — очень спокойно приказываю я, удерживая его за плечи. — Вот, как мы поступим: ты сейчас глубоко вдохнешь, выдохнешь, сосчитаешь до пяти, успокоишься, а после мы будем говорить — идет? — Идет, — кивает Бодя, садится на край кровати, и делает, как велено, но спокойнее от этого не кажется. — Хорошо, — кивает еще пару раз, шумно сглатывает и косится на мою ногу. — Как так вышло? — Гараж, смотровая яма, сварочник — банальная история, — пожимая плечами, устраиваюсь рядом с ним. — И какого хера ты туда полез? — вымучено осведомляется мой психолог. — Искал тайник Володи с трофеями, — легко отвечаю, даже не задумываясь. — Нашел? — еще более вымучено вопрошает Бодя. — Не успел, — ложусь поперек кровати и недолго смотрю в полутемный потолок. — Но ты найдешь. У дальней стены, за стеллажом. Только будь осторожен. Не стоит повторять мой подвиг… — Удавил бы, — тяжело выдыхая, раздосадовано качает головой Богдан. — Тебе в больницу надо. — Хуйня, — отмахиваюсь легкомысленно. — Царапина, которая быстро заживет. — Царапина? — Бодя скептически изгибает правую бровь и поворачивается ко мне. — Весь коридор, лестница, дверь и твоя постель в крови… — Все кажется страшнее, чем есть на самом деле, — спешу заверить я. — Это не царапина, — качает головой мой психолог. — Это зашивать надо. И ты прекрасно знаешь, что я прав. — Не люблю хирургов, — стараюсь усмехнуться весело, но, видать, не получается. — Все они садисты. — Никита, не зли меня, — опасно начинает Богдан, и кажется сейчас в разы старше. — Не испытывай, сука, судьбу. Тебе нужна медицинская помощь. Вставай. Мы едем в больницу. Кровь до сих пор течет. — Это сукровица, — не сдаюсь я. — Слушай, Ник, я не настолько дебил, чтобы не отличить кровь от сукровицы! — начинает закипать Бодя. — Подъем! Едем в больницу, в травмопункт — куда угодно. По дороге есть станция медицинской помощи, она вообще ближе всего. Вставай. Едем. — Лады, — киваю, садясь на кровати и морщась от боли. — Но, прежде чем ты сядешь со мной в одну машину, я должен кое-что сделать и сказать. — Что сделать?! — взвивается Богдан. — У тебя нога рассечена чуть ли не до кости! — Спокойно, — выдыхаю я. — Сделай тогда ты. Звони Петровичу, пусть приезжает с группой и доделывает свою работу. Они должны вскрыть тайник. — Слушай меня очень внимательно, Никита, — крайне спокойно произносит Бодя, и звучит это угрожающе. — Сейчас ты встаешь, и мы едем туда, где тебе окажут помощь, а потом будет Петрович, криминалисты, тайники, трофеи и прочее. Будет все, но только после того, как я отвезу тебя в больницу. Я понятно выражаюсь? — Понятно, — киваю, касаясь пола ступнями и стискивая зубы. — Тогда едем, — решает Богдан, подскакивая на ноги. — Еще не все, — с трудом выдавливаю из себя, хватаюсь за протянутую ладонь и встаю, оказываясь с ним лицом к лицу. — Что еще? — Бодя явно с трудом удерживается, чтобы не возвести взгляд к потолку. — Я должен сказать тебе кое-что, но только после того, как ответишь на мой вопрос, — сообщаю, стараясь дышать глубоко и ровно. — Спрашивай, — кивает Богдан. — Ты сейчас кто? Мой друг, любовник или психолог? — Это так важно? — снова начинает закипать Бодя. — Ответь, — не сдаюсь я. — Я — твой, — просто говорит он. — И это все, что тебе нужно знать. — Володю убил я, — произношу очень раздельно, а на периферии сознания мелькает тусклой вспышкой удивление от того, как спокойно это звучит. — Я знал, — так же спокойно отзывается Богдан. — А еще я люблю тебя. И если ты сейчас не пойдешь со мной добровольно, возьму на руки и отнесу в машину. А после отвезу в больницу, и мы сделаем вид, что этого разговора не было. — Ты не спросишь, почему я это сделал? — все же осведомляюсь, цепляясь за его плечо, чтобы удержать равновесие. — Не вижу смысла, — качает головой Бодя. — Я и так знаю ответ. Пойдем. Кое-как, матерясь и кряхтя, я преодолеваю коридор с лестницей и вываливаюсь во двор. Богдан крутится рядом, старательно пытаясь изображать спокойствие, и своими метаниями больше мешает, чем помогает. Далеко уйти не получается. Приходится плюхнуться на лавку под сиренью, чтобы перевести дыхание. От боли хочется выть сквозь стиснутые зубы. Вечерний полумрак перед глазами плывет. Тучи, затянувшие небо, подсвеченные луной, как чешуя. Ветер треплет кроны деревьев, и листва шелестит на все лады. Глубоко вдыхая напитанный запахами разнотравья воздух, я смотрю в небо, борясь с приступом тошноты, и понимаю, что не смогу подняться. Просто не смогу сейчас. — Ник, подъем, — Бодя подныривает под руку и заставляет встать. Выровнявшись с матерным воем, кое-как удерживаюсь на ногах, пережидаю очередной приступ тошноты и, заботливо поддерживаемый Богданом, ковыляю к машине. Он устраивает меня на переднем пассажирском, сам возвращается к дому и какое-то время возится там, надо полагать, все закрывая. Притащив мой рюкзак, бросает на заднее сидение, после обходит машину, распахивает дверь и, присев рядом, осторожно развязывает пропитавшуюся кровью повязку из старой тонкой рубашки. Ткань, как и ожидалось, отмокла, потому снять ее не составляет труда. Бодя, недолго помедитировав над раной, заменяет мою испачканную неровную повязку чистой наволочкой. Захлопнув дверцу, обходит машину, плюхается на водительское сидение и, глубоко, шумно дыша, несколько секунд сидит с закрытыми глазами. Он кажется мне в темноте гораздо бледнее, чем обычно, но я решаю не акцентировать на этом внимание. — Все не так страшно, как выглядит, — пытаюсь подбодрить его хоть как-то. Звучит почти весело. — Сука, и не верь после этого предчувствиям! — Богдан морщится, раздосадовано лупанув по рулю ладонями, мотает головой, вроде немного успокаивается, тянется к рюкзаку, находит в кармане сигареты, прикуривает сразу две и сует одну мне. — Теперь я должен тебе кое-что сказать. — Валяй, — отзываюсь, благодарно кивнув, и с удовольствием затягиваюсь. — Тебе знаком Геннадий Борисович Якушев? — очень серьезно спрашивает Богдан, заводя мотор. — Нет, — пожимаю плечами я. — Но это один из Вовкиных подельников. — Он убит, Никита, — крайне спокойно сообщает Бодя. — Почерк Жнеца. На месте преступления обнаружен твой мобильник с одним-единственным сообщением, в котором бессмысленный набор букв и цифр.