Чужая правда

Самый кайф — это подъем по лестнице. Выть можно начинать сразу, и, добираясь до двери нужной квартиры, перебрать весь немалый словарно-матерный запас. Но я стоически терплю, потихонечку ковыляю, и только время от времени чертыхаюсь сквозь зубы. Бодя с рюкзаком да пакетами из аптеки маячит позади, ругается куда больше и кажется весьма обеспокоенным. Преодолев-таки все ступеньки, вваливаюсь в квартиру, как только Богдан открывает дверь, и сразу же плюхаюсь на тумбочку в коридоре. Ощущения — просто заебись. Все время кажется, что повязка снова насквозь пропиталась кровью, но умом-то я понимаю, что это не так. Хреновые обезболивающие никогда мне не помогали. Я всегда все чувствовал. Чувствую и сейчас. — Давай помогу, — Бодя, сгрузив рюкзак и пакеты в углу, присаживается на корточки возле меня. — Богдан, бога ради! — честно стараюсь, чтобы голос мой звучал не так раздраженно, а интонация была не столь язвительна, но куда там… — Я сам в состоянии развязать шнурки! — Никита, пожалуйста, — он устало вздыхает и обреченно смотрит на меня снизу вверх этим своим взглядом Бэмби. — Послушай, не надо со мной носиться, — начинаю максимально спокойно, склоняясь вперед. — Я не хрустальная ваза и не фарфоровая чашка. И я не при смерти, если что. Это просто царапина, которая скоро заживет. И нехер, бледнея, хвататься за голову. Да, все дико не вовремя, но… Это. Просто. Царапина, — говорю очень раздельно, делаю глубокий вдох и умолкаю на несколько секунд. — Ты вообще не здесь сейчас должен быть. Ты должен быть с Петровичем. Ты там нужнее. — Уверен, они и без меня отлично справятся, — отмахивается Богдан. — Я там буду больше мешать, чем помогать. Впрочем, как всегда. — Ты ему опять с три короба наврал, — качаю головой я. — А надо было правду сказать? — скептически изгибает бровь Бодя; куда и девается взгляд Бэмби?.. — Надо было о призраках и кровавых видениях твоих ему поведать? Надо было рассказать, как ты приходишь обычно ко всем своим умозаключениям? — Я прихожу путем логического мышления, — фыркаю, сдуваю прядь волос со лба и обреченно возвожу взгляд к тускло освещенному потолку. — После того, как тебе призраки нашепчут, — очень понимающе кивает мой психолог, ненадолго прикрывает глаза и меняется в лице. — Хорош выебываться, Бес. Дай я тебе помогу, а потом ты пойдешь в комнату и ляжешь в постель. И с этого момента приключения на жопу искать не будешь. Все. Хватит. Довыебывался. Будешь теперь мирно лежать, жрать прописанные лекарства, мазать, прикладывать, и ездить со мной на перевязки, как положено. — Ага, щас, — фыркаю, отталкиваюсь от тумбочки и, проглотив стон, встаю в полный рост, — это не я там уже смирно лежу, помирать собираясь? — Ник, пойми… — начинает мой психолог с той интонацией, которой прописные истины малым детям объясняют. — Иди на хуй, Богдан Михайлович, — беззлобно рекомендую, шагая влево и плечом прислоняясь к стене. — Если кто-то когда-то и станет командовать мной — в чем я сильно сомневаюсь — это будешь не ты. Я не могу и не хочу лежать трупом, пока Жнец планирует очередное убийство. И не буду. Ты что, не понимаешь? Тут же налицо явная эскалация. Последнего мудака из их квартета он убьет гораздо раньше. Он не станет ждать тринадцать дней. — Как бы тебе объяснить, Ник?.. — почесывая в затылке, Бодя тоже выпрямляется, делает шаг ко мне, и мы оказываемся лицом к лицу. — Мне глубоко проебом. Сейчас меня вообще не это волнует. Есть Петрович, ребята — вот пусть и занимаются этим. Это — их непосредственная работа. А я другим заниматься буду. — Конечно, — язвлю, понимая, что постепенно закипаю. — Носиться вокруг меня, всем видом своим демонстрируя глубокую обеспокоенность, взбивать подушки, пичкать таблетками и следить, чтобы лишний раз я не вставал. Вот только ты не понимаешь элементарных вещей, Богдан. Я взрослый самостоятельный мужик, давно привыкший рассчитывать только на себя, и не нуждаюсь ни в няньке, ни в сиделке, и помирать пока не собираюсь. А собираюсь я помочь вам разобраться во всем, попытаться найти Жнеца и последнего подельника Володи, пока первый не добрался до второго, а после — как сложится. — Сложится — что? — Бодя явно настораживается, а на дне зеленых глаз вспыхивает что-то странное. — Съехать, — усмехаюсь я. — Но тут уже дело в том, как все обернется. Или Петрович твой шибко возрадуется, или Димка мой, или… — выдыхаю и, прикрыв глаза, чувствую, как губы еще больше растягиваются в усмешке. — Или ты просто дашь мне уйти, но я на это не очень рассчитываю. — Все, что я от тебя когда-либо слышал о твоем прошлом, останется между нами, — очень ровно, раздельно произносит Богдан. — Врачебная этика? — со смешком фыркаю, качая головой. — Не поздновато, Бодя? — Нет, — говорит он без тени улыбки. — Но я хочу, чтобы и ты остался. — Или? — вот он — подвох. — Нет никаких «Или», — грустно улыбаясь, качает головой Богдан. — Я не ставлю условий. Просто хочу, чтобы ты остался. По доброй воле. — Я не останусь с тобой, Богдан, — начинаю очень медленно, тихо и спокойно, легонько сжав его плечо; искренне надеюсь, что дойдет. — После того, как со всем этим будет покончено, закончится и наше сотрудничество. Я уйду, чтобы больше никогда не вернуться. Конечно, если ты позволишь мне это сделать. — Я не хочу, чтобы ты уходил, — Бодя опускает голову и накрывает мою руку на плече своей ладонью. — Ты сможешь удержать меня, только посадив под замок, — сообщаю тихо, сжимая его плечо чуть сильнее. — Но это теряет всякий смысл, — Богдан не смотрит мне в глаза. — Почему? — хмыкаю, улыбаясь уголками губ. — Ты всегда будешь знать, где я. — Не этого я хочу, Ник, — он вскидывает голову, и на дне его глаз плещется что-то такое… Это не получается ни классифицировать, ни наградить названием. И я думаю, что навсегда запомню этот его взгляд. — Знаешь, Бессонов, — Бодя вроде улыбается, но все это ненастоящее, — не очень оригинальный способ научить меня жить без сердца. Янка пробовала уже. У нее не получилось. — Вспомни школьный курс биологии, Богдан, — прошу я негромко. — Человек не может жить без сердца. — Но ты живешь, — он пожимает плечами и уходит возиться с аптечными пакетами. — Нет, — вжавшись лопатками в стену, наблюдаю за ним, собираясь доковылять до спальни и морально готовясь к неизбежной боли, коей нога отзовется на эти действия. — Я только выгляжу живым, но на самом деле давно мертв где-то глубоко внутри — там, где ты всегда будешь жив. До спальни, впрочем, я так и не дохожу. На полпути, стиснув зубы и пережидая боль, понимаю, что в зале толку от меня будет куда больше. Пару минут стою напротив стены, увешанной фотографиями и документами, топчусь недолго и, глубоко сожалея, что не могу по-турецки скрестить ноги, просто плюхаюсь жопой на ковер. Разгадка совсем близко — в снимках, в личных делах, в записях — протяни руку и коснись, вытащи из архива памяти, из глубин подсознания. Пока находишься в сознании, очень проблематично перекапывать байты информации, хранящейся в подсознании. Если бы можно было как-то погрузиться в правильное состояние. Если бы можно было… И покурить-то нечего, кроме сигарет. И обезболивающее недостаточно сильное, чтобы попробовать. Все не то! Вот же западло! — Ник! — шагнув в комнату, Бодя ставит чашку дымящегося кофе на край стола и ловит меня за плечи. — Хорош метаться! — только теперь доходит, что все это время я нарезал круги по комнате, даже не осознавая; вспомнить, как подскочил, не получается. — Нога же! — Аж две, — усмехаюсь я, глядя на обеспокоенную мордашку своего психолога. — И у тебя, кстати, тоже. Анатомия человека, начальный курс. — Ты прекрасно понял меня, — морщится Богдан. — Сядь. — Сесть я всегда успею, — тяну задумчиво. — Прекрати арлекинствовать! — рявкает он, подталкивая меня к стулу. — Не вижу в этом ничего смешного! — Мне просто ничего не остается, кроме шутовства, — пожимаю плечами, плюхаясь на стул и прикрывая глаза. — Если всерьез буду думать над тем, чем все это может обернуться, поедет крыша. Жить надо с юмором. — Ага, — кивает Богдан. — С черным юмором или хреновым психологом, — скрещивает руки на груди и делает три глубоких вдоха, на миг прикрыв глаза. — Сел — сиди и не рыпайся. Я принесу обезболивающее. — Мне не больно, — обреченно склоняюсь над чашкой, глядя в дегтярно-черную жидкость, воняющую гарью. — Это потому что анестезия еще действует, — думается мне, Бодя мысленно считает, чтобы успокоиться. — Сиди, сейчас выпьешь таблетку. Он уносится куда-то в сторону кухни, а я делаю, как велено — сижу. Размешиваю восемь ложек сахара в чашке горелого кофе, и не понимаю, как можно так — так! — сговнять хороший напиток. Это особый дар. Осеняет меня моментально. Взгляд просто цепляется за одну из фотографий личных дел на стене. Я встаю, сдираю снимок и долго рассматриваю в тусклом электрическом свете. — Ты чего опять подскочил? — негодующе шипит вошедший Бодя. — Немедленно сел, и сиди на жопе ровно! — С каких пор ты командуешь? — хмыкаю, скептически изгибая бровь, забираю пузырек с лекарством, сую Богдану снимок и, вытряхнув на ладонь три таблетки, демонстративно проглатываю. — Доволен? — Я командую с тех пор, как ты покалечился! — есть в голосе его что-то истеричное, или мне это только чудится?.. — И не жри обезболивающее горстями! Это не есть аскорбинка! — Аскорбинку тоже нельзя жрать горстями, — пожимаю плечами, плюхаясь на стул. — Попрыщит. — Хватит паясничать! — Бодя явно закипает, и мне кажется это сейчас забавным, как никогда; уж больно хорош он, когда бесится. — Ты можешь быть серьезным?! — Могу, — очень серьезно киваю я. — Хочешь серьезно — запросто. Ты знаешь, что сейчас сжимаешь в руке? — Э-эм… — кажется, Богдан зависает ненадолго, переводя взгляд то на меня, то на листок. — Это личное дело нашего Жнеца, — спокойно продолжаю я, запивая горький привкус таблеток сладким сиропом из горелого кофе. — Сообщи Петровичу. Пусть пробьет и узнает, где сейчас субъект. — Откуда ты знаешь, что это он? — хмурится мой психолог. — Улыбка знакомая, — веду плечом, делая очередной глоток тягучей вонючей субстанции. — Больше могу сказать — я знаю, что было орудием убийства. И даже знаю, почему. — Никита?.. — удивление на лице Боди проступает еще более явно. — Вы нашли его? — продолжаю на той же ноте. — Кого — его? — глаза Богдана заметно округляются. — Орудие убийства, — выдыхаю, обреченно возводя взгляд к потолку. — Убив Якушева, он, думаю, оставил орудие убийства на месте преступления. Специально для вас. — Зачем? — хмурится мой психолог. — Я после объясню, — отзываюсь на выдохе. — Пока это только предположение. Нужно в кое-чем убедиться. Хотя я и так знаю, что это ножницы. — Почему ножницы? — недоумевает Бодя. — Неужели нельзя было выбрать что-то более… — У нашего Жнеца были длинные волосы во времена интерната, и Давыдова это раздражало. Он обкорнал их. Думаю, процесс был не очень приятным, сопровождался ором и истерикой. Короче, запомнился пацану надолго, — пожимаю плечами я. — Поищите ножницы. Они где-то на видном месте. Вымытые, аккуратные, лежат так, словно всегда там были. Так, что никто не найдет, если не будет знать, что именно ищет. Обработаете люминолом все, которые найдете — так и обнаружите нужные. — Ты хочешь сказать, что пришел к этому, просто глядя на фото? — у Богдана такое выражение лица, словно в этот самый момент он наблюдает, как я пытаюсь впихнуть слона в микроавтобус: слон трубит, автобус трещит — всем ясно, кроме меня, что одно в другом не уместится, но я пихаю, потому что иного выхода нет. Так и мозг Боди — я пихаю информацию, потому что иного выхода нет. — Да, просто глядя, — кивнув, делаю над собой усилие, чтобы не заржать от намалеванной фантазией картины. — Не пытайся понять. Просто запоминай. И лучше скажи, что было в сообщении, пришедшем на мой телефон. — Бессмысленный набор букв и цифр, — ведет плечом он. — Смысл есть всегда, — отмахиваюсь я. — Иное дело, что вы не хотите разглядеть его. Ты помнишь текст? — Помню, — кивая, медленно произносит Богдан. — Пиши, — я пододвигаю на край стола листок и ручку. Мне хватает одного взгляда на надпись и пяти минут, чтобы понять. Понять очевидное, ибо все до смешного просто. — У тебя есть карта? — спрашиваю, запрокидывая голову и глядя на Богдана, кажется, снова зависшего. — Где-то есть, — решаю, не дожидаясь ответа. — Тащи сюда и крепи на стену. Я сейчас по мебели прыгать не смогу. — Зачем? — только и спрашивает Бодя все с тем же недоумением. — Будем изучать, — не задумываясь, легко отвечаю. — Бессвязный бред, пришедший на мой телефон — это ребус. Отчасти — для меня, отчасти — для вас. Это координаты. Я сложу все правильно. Нужно просто посмотреть и понять, где это может находиться, как именно он перемешал все, чем при этом руководствовался. — Хорошо, — быстро и до странного покладисто соглашается Богдан. — Я найду тебе карту, повешу ее на стену, и даже поверю, что этот бред — координаты, если правильно все расставить. Но расшифровкой ты займешься завтра, потому что в ближайшее время мы пойдем в постель. У нас был тяжелый день. Очень тяжелый. — Ты же понимаешь, что я улежу в кровати, только если меня к ней привяжут? — уточняю, прищурившись. — Привязать тебя?.. — улыбается Бодя, и есть что-то странное, даже несколько пугающее в этой улыбке. — Охотно.