Тринадцатый-Счастливый

Очухиваюсь я медленно и мучительно, гораздо хуже, чем в последний раз в медотсеке. Мигающие красные шкалы сливаются перед глазами в одно расплывчатое пятно. Тревожный вой в наушниках кажется слишком громким и раздражающим. Морщусь, стараясь подняться с кресла, а все пространство перед глазами вращается, как в симуляторе. Искрящие плети проводов свисают отовсюду, потухшая панель тоже искрит, и я пытаюсь пробраться к Лаки, ничего не касаясь. Только конченый псих мог бы назвать такую посадку мягкой, но только больной на голову придурок решился бы попытаться ее совершить. Перед глазами посекундно темнеет. Меня штормит, как в жизни не штормило. От едкого черного дыма трудно дышать. Трещина на стекле шлема, кажется, мигает всеми цветами радуги, и я просто стягиваю его, отбрасывая в клубки искрящих проводов и осколки панели. — Лаки, — решаю позвать, надеясь на чудо, но в наушниках глухая тишина. — Вермандо. Писк приборов, треск пламени, скрежет сминаемого метала, мат Счастливчика в наушниках — все, что удается вспомнить. Экраны падали, один за другим. Это чудо, что ему удалось посадить Аврору. — Вермандо, — скидываю наушники, расстегиваю ворот комбеза, да так и замираю, силясь вдохнуть и понимая, что не получается. Вся навигационная панель, экран и кресло — все залито кровью. Густой, темной, и ее столько, что ебануться можно. Стекло перед панелью разнесено полностью, в полумраке за ним какие-то деревья, развалины, черт-те что. А мой штурман висит над креслом, прошитый каким-то ржавым прутом. Цепляется за него дрожащими пальцами, посекундно облизывается, жмурясь и прижимая подрагивающие рыжие уши к перепачканной кровью шевелюре, и выглядит так, будто преставится с минуты на минуту. — Ты… — Лаки шумно выдыхает и, морщась, открывает затянутые дымкой глаза, стараясь сфокусировать взгляд на мне. — Ты еще долго там стоять собираешься, майор? — силится улыбнуться, но ему и говорить-то тяжело. — Может, поможешь мне слезть, и мы все-таки уберемся отсюда? Рвануть же может в любую секунду. Я выдыхаю, молча киваю и пару секунд стою неподвижно — с силами собираюсь, прикидываю, соображаю. Еще бы чуть-чуть, немного ниже, чуточку правее — и Вермандо давно бы захлебнулся кровью. Так вроде ничего жизненно важного не задето, но почем мне знать, я ж не доктор. — Тебе бы обезболивающего вкатить, — заключаю-таки заметно севшим голосом, принимаясь лихорадочно искать АИ по всем карманам, зная прекрасно, что она должна быть в нагрудном. — Не надо мне ничего, — криво усмехается Счастливчик. — Ты не знаешь ничего о моем болевом пороге. Просто сделай так, чтобы я коснулся ногами хоть какой-то твердой поверхности — больше от тебя не требуется, — он ехидничает уже открыто, и я решаю: какого, собственно, черта?.. Перехватываю взвывшего Лаки поперек живота, чувствуя, как перчатки скользят по пропитанной кровью ткани, и в два движения стаскиваю его с куска арматуры, прошившего плечо. Штурман оказывается неестественно легким, как пушинка, и, вцепляясь правой рукой в мое плечо, так цветисто, замысловато матерится, как вовсе не пристало выражаться ифарийцу. Да еще и благородному. — Ну, наконец-то! — с шипением произносит «Благородный», скользит когтями по моей руке, видимо, напрочь забыв об их наличии, и, почувствовав под ногами твердую поверхность, с облегчением выдыхает, лбом утыкаясь в плечо. — Ты сам-то цел? — Я заговоренный, — веду плечом, неосознанно вынуждая его отстраниться, и через секунду ловлю на себе прожигающий взгляд желтых лисьих глаз. — Убираться надо, — заявляет их обладатель, шевельнув рыжим ухом, и, недолго думая, шагает в громадную дыру, на месте которой еще вчера было новенькое стекло. — Убираться — это, конечно, мысль здравая, — хмыкаю я, выпрыгивая следом, и матерюсь, едва не влетев в гору каких-то обломков пополам с кирпичной крошкой. — Но куда нам убираться, Вермандо? Ты хоть знаешь, где мы? — Теоретически, — ведет здоровым плечом штурман, продираясь вперед через заросли каких-то колючих деревьев, развалины, мимо покосившейся лестницы к светлеющему дверному проему впереди. — То есть я могу предположить, но не могу утверждать со стопроцентной уверенностью. — Лаки, — предупреждающе тяну я, пробираясь за ним и поражаясь такой скорости ифарийца, с учетом ранения и немалой кровопотери. — Ну, — он оглядывается на меня, шагая из дверного проема на свет и отступая в сторону, — только не ори, майор, если я эти предположения озвучу. Я выхожу следом за ним, и на миг замираю, ошарашено глядя по сторонам. Вокруг город. Заброшенный старый город. Дома, поросшие деревьями, увитые какой-то красной растительностью, раскуроченный асфальт во мху, рыжеющие заросли среди улицы, огромные сосны, и лиловое небо над всем этим, покрытое островками золотисто-сиреневых облаков, меж которых виднеется серебристый серп молодой луны. Брошенные машины, детские коляски, разбитые витрины, стаи ворон над городом, и никого вокруг. Никаких признаков разумной жизни. Вовсе. От закравшегося жуткого предположения у меня все холодеет внутри, а волосы на затылке встают дыбом. — Красиво, — восхищенно произносит Вермандо, кивая в небо. — Ты когда-нибудь видел что-то подобное, Коршун? — Не говори мне, — нервно качаю головой, чувствуя, что воздуха не хватает, — не смей говорить, что мы на Земле, Вермандо. — Хорошо, — покладисто соглашается штурман. — Я не стану. — Это пиздец, — подвожу итог я, запуская пальцы в седые волосы на висках, и присаживаюсь на ступеньку крыльца, понимая, что ноги меня не держат. — Это же просто пиздец, Лаки. — Спокойно, майор, — он поворачивается ко мне лицом, судя по голосу, улыбается, но из-за лучей заходящего солнца удается разглядеть только темный силуэт. — Я все-таки посадил Аврору, как и обещал, хотя это казалось почти невозможным. Мы вместе, и оба пока живы. — Это ненадолго, — глухо говорю я. — Выкрутимся, Мир, — улыбается Лаки. — Бля… — тяну я, делаю глубокий вдох и пару секунд молчу, стараясь согнать расползающиеся мысли в какую-то кучу. — Эй, майор, — улыбающийся Вермандо подходит ко мне и присаживается на корточки ступенькой ниже. — Прорвемся, не отчаивайся. В красноватом свете заходящего солнца его волосы кажутся огненными, а пятна крови — просто фиолетовыми тенями на синем защитном комбезе. — Что ты знаешь про Землю? — хрипло спрашиваю, глядя на улыбающуюся мальчишескую мордашку. — Мало, — хмыкает Вермандо. — А ты, майор? — Слухи, предположения, пиратские страшилки и выдумки старых пилотов, — пожимаю плечами я. — Знаю, что совсем скоро стемнеет, и лучше нам найти место, где можно укрыться, обработать твою рану и переждать ночь. — А потом? — шевельнув ушами, спрашивает штурман. — А потом — видно будет, — устало отзываюсь; хочется почему-то ржать, глядя на все эти руины, стаи каркающего воронья и деревья в золотистой листве, на всю эту эхом звенящую пустоту. — Майор, — Лаки стаскивает перчатку и касается моей щеки влажной от крови ладонью, — пока мы живы, можно все исправить. Мы придумаем что-то. Глядя на эту наивную мордашку, на виновато прижатые уши и в пылающие верой желтые глаза, я понимаю, что не могу орать на него. Вот вроде и хочу. Просто безумно хочу, потому что шестнадцать лет службы Альянсу, полжизни моей к черту полетело в один миг, потому что застрял на богом забытой планете, где нет ни одного разумного создания, кроме этого рыжего лиса, насчет разумности которого возникает масса сомнений, а все равно орать на него не могу. Совесть, может, не позволяет. А может, самоуважение. Да и смысл теперь?.. Факт свершен уже. — Лады, ушастый, — тяжело выдыхаю, поднимаюсь на ноги, протягиваю ему руку и помогаю встать, — идем укрытие искать. Тебе надо рану обработать и перевязать чем-то. — Оно само заживет, — весело отзывается Лаки, отмахиваясь, и бодро топит за мной, слишком бодро, как для существа, перенесшего огромную кровопотерю. Мы облюбовываем для ночевки один из более-менее уцелевших домов в двух кварталах на запад. Двери здесь едва держатся на проржавевших петлях, поскрипывающих на ветру. Полуразрушенные ступеньки опасно скалятся ржавой арматурой, а на облезлых стенах с обсыпавшейся штукатуркой произрастает плесень всех цветов радуги, и даже нескольких, которые никак не удается определить. От обилия пыли здесь трудно дышать. Обломки древесины, кирпичная крошка и осколки стекла хрустят под подошвами ботинок при каждом шаге. По линялым стенам с бешеной скоростью перемещается что-то пушистое и довольно крупное, надо полагать, потревоженное нашим появлением. Оно шустро прячется в темных, затянутых пыльной паутиной углах, расшугивая мирно спящих пауков. — Ну и мерзость! — брезгливо фыркает Лаки, и буквально подпрыгивает, наступив на одно из таких существ. Ползучая пушистая дрянь жалобно пищит, бьется в конвульсиях, и, спустя несколько секунд, подыхает в лужице желтой слизи. — Майор, меня сейчас стошнит, — сообщает Вермандо, морщась, пока я разглядываю дохлого представителя неизвестного вида. — Ты капитан Космического Флота Галактического Альянса, — запрокидываю голову я. — Не смей позорить ВС и планету, представителем которой являешься. — Как думаешь, оно ядовитое? — с отвращением спрашивает Лаки, косясь на дохлое нечто, которое я верчу, разглядывая со всех сторон, аккуратно удерживая за тонкую пушистую лапку двумя пальцами. — Как думаешь, оно съедобное? — хмыкаю я, криво усмехаясь. — Таблеток у нас только на трое суток, потом придется искать, че сожрать. — Я скорее с голода сдохну, — морщится Лисенок. — А вот этого я не допущу, Твое Высочество, — усмехаясь еще гаже, опускаю трупик в лужу слизи и выпрямляюсь, направляясь вверх по ветхой лестнице. — Сиятельство, — слышится где-то позади. — Что? — вопросительно изгибаю бровь, оглядываясь на Лаки. — Сиятельство, — выпрямляется он, запрокидывая голову. — Я князь, майор. Ты разве не читал мое личное дело? — Ты штурман, — пожимаю плечами я. — Все титулы, звания и прочая такая хрень — все осталось на твоей родной планете. Ты штурман Авроры — и это все, что мне надо знать. — Значит, доступ не открыли, — ухмыляется Вермандо, проходя мимо. — Сочувствую, майор. — А ты читал? — спрашиваю, тормознув около уцелевшей двери, которую Лаки гипнотизирует, надо полагать, несколько секунд уже. — Твое личное дело? — хмыкает он, отвлекаясь от созерцания потрескавшейся облупившейся краски. — Не. Мне тоже не открыли, — выдыхает и, почесав за ухом, кивает на дверь. — Здесь переночуем? Она вроде прочная. Ну, на фоне всей остальной кошмарной рухляди. — Там темно, — мерзко усмехаюсь, не в силах ничего поделать с собой. — Кто знает, что еще водится в темноте… Может, там десятки этих обворожительных пушистиков. Они же тебе так понравились. — Иди в задницу, Мирослав, — фыркает Вермандо, пиная дверь. — Никто не знает, что выползает на поверхность с наступлением темноты на этой планете. Может, обворожительные пушистики — самое безобидное, что мы здесь встретим. Бля! — взвизгивает он, отшатывается и почти налетает на меня; стая пушистых черных комков, пища и шипя, с дикой скоростью ретируется, ныкаясь по щелям в потолке. — Мерзость! — Как баба, честное слово, — тяжело выдыхаю, отлепляю от себя Лаки и, шагнув во тьму, перевожу коммуникатор в нужный режим. — Энергии хватит часов на двенадцать, — сообщаю негромко, крепя браслет на дверце древнего шкафа. — Какое бездарное использование офицерского коммуникатора, — с досадой замечает Вермандо. — А толку от него теперь? — вздыхаю я, поведя плечом. — Он только светиться здесь может, и время показывать, да и то не факт, что правильное. Заползай, — пристально смотрю на штурмана пару секунд, и он все-таки подчиняется, опасливо оглядывая окружающее пространство. — Нет их здесь. Они тебя боятся больше, чем ты их. — Я не боюсь, — Вермандо тяжело выдыхает, закрывает дверь и прислоняется к ней спиной. — Я брезгую, майор. — Да что ты? — хмыкаю, перетряхивая пыльные покрывала и простыни на старой кровати; запах сырости в тяжелом застоявшемся воздухе становится отчетливее. — Значит, производимый тобой бабский вопль… Эм, я хотел сказать, ультразвук. Ультразвук, конечно. В общем, он, разумеется, служит признаком брезгливости. Я все понял. — Ничего ты не понял, — качает головой Счастливчик, шумно выдыхает, и, как стоит, так и соскальзывает на пол по шершавой поверхности двери. — Вермандо! — я даже не понимаю, как оказываюсь рядом с ним, плюхаясь коленями прямо в пыль и кирпичную крошку. — Все нормально, — быстро облизнувшись, он возводит на меня полупьяный взгляд мутных желтых глаз, и без слов все становится ясно. — И стоило выделываться? — качаю головой я, закидываю его руку на плечо и, обхватив поперек поясницы, поднимаю Лисенка на ноги, твердо решив дотащить до кровати. — Лишь бы выебнуться… Князь, еб твою мать. — У меня нет матери, — смеется он хрипло. — У меня отцы. Два. — Меня это не интересует, — говорю, укладывая его на серые простыни; старый матрац жалобно скрипит под весом капитана. — Давай договоримся так: я тебя сейчас попытаюсь осторожно раздеть, обработаю рану и наложу повязку. Я не доктор, конечно, но постараюсь сделать все в лучшем виде. А ты, в свою очередь, постарайся не брыкаться. — Идет, — кивает Лаки, прикрывая глаза. — Будь со мной нежен, Коршун, — лыбится он нагло. — Ради всех галактических демонов, заглохни, — возвожу взгляд к темному потолку я, вдыхаю поглубже, и принимаюсь расстегивать пропитанный кровью комбинезон. Грязный материал липнет к коже, Лаки шипит и скалится, дышит сквозь зубы, матерится, но минут через пятнадцать таких мучений, комбез я все-таки со штурмана стаскиваю, бросая на пол бесформенной кучей. Вермандо тяжело выдыхает, судя по интонации, матерится на родном языке, прикрывает глаза и стискивает зубы. В комнате без того прохладно, у него еще и жар, ко всему прочему. Лисенок дрожит, пока я вожусь с АИ, думая, что за звук такой странный. Доходит только спустя полминуты: Счастливчика колотит так, что зуб на зуб не попадает. Я извожу все салфетки из двух аптечек, вкатываю штурману обезболивающее, жаропонижающее, накладываю повязку, выдыхаю с заметным облегчением и, укутав своего пациента в одеяло, плюхаюсь задницей на пыльный пол около кровати. — Коршунов, — смеется все еще дрожащий Лаки, свешивая руку с ее края и касаясь моего плеча, — ты там живой? Все выглядит так, будто тебе хуже, чем мне, — я молчу, шаря по карманам в поисках измятой полупустой пачки. — Эй, Мир, ты что, обиделся? — Вермандо запускает пальцы в волосы на моей макушке, начиная медленно перебирать пряди. — М-м, — отрицательно мотаю головой, прикуриваю с третьей попытки и откидываюсь назад, упираясь спиной в деревянный каркас кровати. — Я разочарован, взволнован, пиздецки зол, но, нет, я не обижен. Не умею обижаться. — Да и чего бы, — улыбается Лисенок. — Слово свое я сдержал. — Убить тебя мало, ушастый рыжий ублюдок, — тяжело выдыхаю, затягиваюсь и прикрываю глаза. — Твои слова противоречат действиям, майор, — с еле уловимым ехидством замечает он, умолкает, и только зубами чуть слышно клацает, пока я курю, думая о том, как мы встряли. Итак, у нас есть две неполных аптечки, небольшой запас таблеток ИРП, два ствола, четыре комплекта батарей к ним — и это все. Мы на богом и людьми забытой планете, где-то у черта на рогах, на краю вселенной. На планете, о которой никто толком ничего не знает. Я о ней знаю только по рассказам стариков и редким урокам истории, которые не ухитрился прогулять в приюте. То, что я знаю, как бы намекает, что мы в жопе. Вермандо знает о Земле еще меньше, чем я, что, конечно, радует безмерно. О, да, еще у меня есть покалеченный штурман. Тоже очень славно, чего уж там. Где конкретно мы находимся, куда путь держать, что искать — черт его знает. Что здесь водится, есть ли разумные формы жизни, где они могут обитать — вопрос открытый. Если верить учебникам истории — чего мне делать совсем не хочется — мы в такой глубокой, темной и непролазной заднице, что даже думать страшно, и из нее просто нереально выбраться. Я всегда ненавидел историю горячо и люто, потому глубоко убежден: все хуйня, мы выберемся. Выберемся. Только б Вермандо полегчало к утру. Только б ночь пережить. — Майор, — спустя какое-то время, подает голос дрожащий Лаки, — ты же не спишь там? — ворочается, стонет сквозь зубы и, устроившись удобнее, касается горячими подушечками пальцев моей шеи чуть ниже линии роста волос. — Мир? — Нет, — выдыхаю, запрокидывая голову. — Я слушаю. — Как щелкают мои зубы? — улыбается он. — Слушаю это, — киваю в сторону окна, изнутри закрытого ветхими деревянными ставнями. — Ты слышишь? — Шуршит что-то, — ведет здоровым плечом Вермандо. — Листва, наверное. Да, это ветер. — Нет, кроме этого звука есть еще, но ты не слышишь, хотя должен бы. У тебя слух лучше, чем у любого человека. Эти шорохи и странный скрежет. Он далеко, но его слышно, — умолкаю и перевожу на Лаки взгляд, замирая вполоборота. — Теперь слышишь? — Да, — кивает он. — Как… — хмурится, будто слово подобрать пытается, а после что-то для себя решает. — Как земляные крысы у меня на родине. Мерзкие, почти лысые создания. Мой отец держал их в своей лаборатории, кормил, ухаживал — был без ума от них, хотя я подозревал, что он без ума от природы… — Который из двух? — хмыкаю я, устраиваясь так, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. — Который мудак, — стискивает зубы Счастливчик, отводя взгляд. — Сиятельный князь, — качая головой, очень стараюсь не усмехаться, — нельзя называть отца мудаком. — Моего можно, — печатает слова Лаки. — Все равно я его больше не увижу. К счастью, — он выдыхает и прикрывает глаза. — Что же такого произошло, что ты так хорошо о нем отзываешься? — спрашиваю негромко, и прежде, чем понимаю, что собираюсь сделать, протянув руку, убираю рыжую челку с горячего лба штурмана. — А ничего не произошло, — Вермандо вздрагивает, с ненавистью выплевывая слова, но увернуться или уйти от прикосновения не пытается. — Просто эта парочка уебков хотела меня замуж выдать, — зло скалится, яростно сверкая горящими желтыми глазами, и нервно стрижет воздух лисьими ушами. — А я сбежал, сказав, что они меня снова увидят или мертвым, или героем. — Сбежал? — скептически хмыкаю я. — Это ж как заебать надо было, чтобы князь сбежал… — Да они достали меня! — гаркает он, от возмущения подпрыгивает на постели, но, тут же, болезненно взвыв, плюхается обратно на подушку. — Когда мне исполнилось восемнадцать, папенька мой, возомнив себя вершителем судеб, решил, что жизнь младшего сына надо устраивать, и стал искать мне жениха, — немного успокоившись, начинает Лаки. — Таскал по балам и званым ужинам, задолбал так, что меня блевать уже тянуло от всего этого пафосного выебства в рюшках. Я ему говорю, мол, отвяжись от меня, а он, нет, мол, надо. Я оборону два года держал. Стойко. Но, когда этот чокнутый в имение притянул очередного буйнопомешанного кандидата в мужья, мне стало ясно, что надо когти рвать, ибо вся эта хуйня не для меня. В общем, я устроил скандал и сбежал. Шатался по городу, прятался от полиции, и наткнулся на военную академию. Чисто случайно. У них как раз тогда недобор был, кадетов сразу отправляли в корпус, который располагался на Зархе, за несколько тысяч парсек от Ифарии. Я решил, что уж там-то мои ебнутые предки меня не достанут. Решил, что нужно пройти, во что бы то ни стало. И я прошел, — Лисенок дрожит то ли от воспоминаний, то ли жар так сказывается. — Приехал за вещами и сообщил им, что они меня больше не увидят. Отцы злились, конечно, но я был доволен. Лучше умереть на поле боя, чем похоронить себя, как личность, будучи физически живым. — А что было потом? — решаю спросить я. — А потом было сложно, — улыбается Счастливчик. — Но получить хорошего пилота оказалось еще сложнее. Стереотипы — это зло, майор, — выдыхает он устало. — Ты знаешь? — Знаю, — кивнув, упираюсь лбом в складки простыни и слушаю пару минут; вроде снаружи ничто не скребет. — Теперь твоя очередь, — говорит Вермандо, перебирая мои волосы. — В смысле? — недоумеваю я. — Ну, — он ведет здоровым плечом, — я рассказал о себе. Теперь твоя очередь. — А мне нечего рассказывать, — отзываюсь на выдохе, и, видя, как обида проступает на симпатичной мальчишеской мордашке, решаю, что все-таки стоит поведать хоть что-то. — Я не князь и не граф, тут все гораздо проще обстоит. Мои родители были военными. Оба пилотировали истребители, — вытряхнув сигарету из почти опустевшей пачки, верчу в руках, но не прикуриваю. — Отец погиб в конце Четвертой мировой, мать еще летала, когда все это переросло в Галактическую. Ее комиссовали по беременности, после эвакуировали с гражданскими. Я никогда не видел Землю, родился в колонии «Заря-12» — обыкновенной бедной русской колонии, — губы сами собой растягиваются в невеселой улыбке, и Лаки виновато прижимает уши, глядя на меня. — Мать работала на перерабатывающей фабрике, мы еле сводили концы с концами. Невозможность заниматься любимым делом, тяжелый труд и запредельная бедность сгубили маму. Она умерла, когда мне было двенадцать. Я остался круглым сиротой. Два года скитался с разными бандами и малолетними бродяжками, после меня, полумертвого, подобрали жандармы и отправили в госпиталь. Там подлечили и направили в приют, — молчу пару секунд, прикуриваю, затягиваюсь и выдыхаю дым в потолок. — Я был проблемным ребенком, неоднократно сбегал, жандармы притаскивали меня в отделение за мелкие нарушения. Директор как-то всегда вытаскивал, но в шестнадцать я попал в участок снова, уже имея четыре предупреждения, и комиссар сказал: «Или колония, или военная служба». Я выбрал службу и попал на флот. Здесь нашел, в каком-то смысле, выход агрессии. Говорить, что армия сделала из меня человека — грешить против истины. Она сделала из меня еще большую скотину, чем та, которой я был в шестнадцать. Но армия это скотство оправдала. Твое любопытство удовлетворено? — Прости, Коршун, — тяжело произносит Счастливчик, виновато глядя на меня. — Ничего, — качаю головой, раздавливаю окурок о пол и ерошу рыжие волосы. — С тех пор прошло много времени. Все нормально. — Майор, а у тебя есть… — он фыркает, сдувая с глаз челку, задумывается вроде, и, просияв, щелкает пальцами. — Ну, девушка? Или как это у вас там называется?.. Тебя кто-то ждет где-то? В твоей колонии, или где там еще? — Откуда? — состроив не поддающуюся классификации мину, вопрошаю, глядя в желтые глаза. — Я женат на Космическом Флоте. — Значит, тебе не к кому возвращаться, — довольно улыбаясь, заключает Лаки. — Мне даже полегчало почти. — Потому что никто не будет оплакивать меня? — хмыкаю я. — Потому что мы оба никого не потеряли, — мягко улыбается он. — Спи, — тихо прошу, приглаживая ухо, которое он специально снова топорщит. — Организм быстрее восстанавливается во сне. — А ты? — Лисенок вертится и морщится. — А я покараулю, — отвечаю, поправляя одеяло на его плечах. — Этот скрежет неспроста. Спи. — Это очень способствует сну, — фыркает Вермандо, но отворачивается, и, когда я почти верю, что он уснул, снова начинает щелкать зубами. — Эй, капитан, — зову я, прислушиваясь к далекому скрежету и присаживаясь на край кровати. — Давай еще жаропонижающего вкатим. — Не надо, — он замирает вполоборота ко мне. — Само пройдет к утру. Мне просто холодно. Ты теплый, Коршун? — Ну, я же еще дышу, — отзываясь, не могу не усмехнуться. — Забирайся ко мне, — предлагает Лаки, шевельнув пушистым ухом; я только скептически смотрю на него. — Что? — тянет Вермандо отвратительно. — Ты ж все равно не уснешь, даже если пригреешься, а мне так хоть теплее будет. Иди сюда, — подвигается, и я иду, деваться некуда. Счастливчик как печка. Пушистые волосы пахнут миндалем и кровью. И я, слушая, как далекий скрежет сливается с его спокойным, ровным дыханием, надеюсь только, что хваленая ифарийская регенерация сработает, и мой штурман проснется утром.