Тринадцатый-Счастливый

Лаки лихорадит всю ночь и полдня. Лисенок бредит, вертится на кровати, сбивая одеяла, говорит на родном языке, ни на секунду не умолкая, орет, пока не срывает голос, но и после не молчит. Шепчет, все шепчет что-то, смотрит не на меня, а будто сквозь, и словно тает на глазах. Жаропонижающее мало чем помогает, хотя я вкатываю предельно допустимую дозу. Да и еще бы, помогло оно, как же. Рана воспаляется, хваленый регенерирующий ифарийский фактор не действует. Или из меня хреновый доктор, что скорее всего, по крайней мере, хочется верить именно в эту версию, или пошло заражение, и в эту версию мне верить не хочется совершенно. От непрекращающихся метаний Вермандо рана открывается снова. Все повязки, которые у нас были, нормальные, стерильные и качественные, я извел еще в прошлый раз, потому приходится стянуть нижнюю футболку и пустить ее на бинты. Ткань, конечно, не настолько чистая, насколько хотелось бы, но, если выбирать между ней и здешним пыльным, местами покрытым плесенью тряпьем, то, конечно, правильный выбор очевиден. Счастливчик не узнает меня. Открывает мутные, полупьяные желтые глаза, пока я меняю повязки, смотрит странно так, улыбается, протянув руку, успевает скользнуть подушечками пальцев по скуле, сухими потрескавшимися губами шепчет: «Чарли» — и снова отключается. Пальцы дрожат, пока закрепляю повязку. Это уже тринадцатый. Тринадцатый — и черта с два он сдохнет у меня на руках! Припер на забытую богом планету без признаков разумной жизни, и решил когти заплести? А вот хуй ему на всю морду! На тот свет я его не отпущу. Вкатив Вермандо предпоследнюю дозу антибиотиков, сижу на крыльце, докуривая последнюю сигарету и глядя на седую от дождя улицу, на рябь в лужах и серое небо над заброшенным городом. Прохладно и сыро. Нахохлившееся воронье устроилось на проводах линии электропередач. Решение приходит само. Я же помню, как мать лечила меня в колонии. Помню, чем она сбивала температуру. Надо попробовать. Вдруг с Лаки тоже сработает. С полчаса шатаюсь по дому, ищу хоть какую-то емкость, и все-таки нахожу. Поразмыслив и прикинув, решаю, что дождевая вода будет всяко лучше, чем вода из старого и ржавого водопровода. Вытаскиваю на улицу какую-то кастрюлю, миску, и жду. Обеззараживаю воду, кутаю Вермандо в мокрые простыни, стараясь не намочить повязки и не задеть поврежденное плечо, и вскоре это помогает. Немного, правда, но температуру удается сбить. Счастливчик прекращает метаться, начинает дышать ровнее и постепенно успокаивается. Очухивается он ближе к вечеру, открывает глаза, подслеповато щурясь от блекло-голубого света своего же коммуникатора, который я успел закрепить на шкафу, выдыхает шумно, и зовет севшим голосом: — Майор, ты уснул, что ли? Я так и сижу на полу, уткнувшись подбородком в простыню и искоса рассматривая штурмана в тусклом холодном свете. Его черты кажутся резче, и не походит больше Лаки на мальчишку, как походил раньше. — Воды выпьешь? — спрашиваю, поднимаясь на ноги, и, не дожидаясь ответа, помогаю ему сесть на постели, протягивая щербатый стакан. — Надо же, ржавчиной не воняет, — тянет Лисенок, отпивает немного и, прикрыв глаза, откидывается на подушку. — Как долго я в отключке был? — Сутки почти, — отзываюсь, поправляя лоскут мокрой ткани у него не лбу, который не шлепнулся на простыню только чудом. — Тебе жрать, наверное, хочется, — решаю я, вкладываю в руку Вермандо таблетку ИРП и устраиваюсь удобнее, упираясь спиной в изножье кровати. Штурман кивает, глотает таблетку, снова отпивает из стакана и, подрагивая, сидит молча какое-то время. После выдыхает и делает слабую попытку выпутаться из мокрой простыни. — Отставить! — я перехватываю его руку и заглядываю в больные желтые глаза. — Холодно, майор, — пытается пожать плечами он, но тут же морщится от боли и чертыхается. — Потерпишь, — говорю я, забираю пустой стакан и помогаю ему лечь нормально, а после снова устраиваюсь на полу около кровати. Лаки шумно выдыхает, силится сдуть влажную челку с глаз, криво усмехается и, шевельнув рыжим ухом так, будто услышал что-то, медленно меняется в лице. — Ты слышишь это, Коршун? — кивает куда-то в потолок он. — Слышу — что? — не понимаю я. Прислушиваюсь, но ничего, кроме шума дождя, свиста ветра, да шороха мокрой листвы услышать не получается. — Это, — фыркает капитан. — Оно скребется. Ты разве не слышишь? — Нет, — мотнув головой, непонимающе смотрю на него. — И потом, что — оно? — Ты не слышишь из-за постороннего шума, — решает Лаки. — А что оно — я не знаю. Новая форма жизни, быть может. — Почему меня настораживает это? — хмыкаю я. — Потому что ты человек, — отвечает Вермандо со странной улыбкой. — Вас настораживает и пугает все, чего вы не знаете и не понимаете. Такова ваша природа. А я бы с удовольствием посмотрел, что так скребется. — У тебя, видимо, от температуры мозги повредились, — тяжело выдохнув, озвучиваю предположение и, смочив очередной лоскут, шлепаю на лоб Вермандо, предварительно забрав подсохший кусок тряпки. — Лежи и не дергайся. — А я и лежу, — скалится Лисенок, демонстрируя искристо-белые клыки. — Любопытно просто. Счастливчик отключается через пару часов. Мне и самому пиздецки хочется спать, но я себе не позволяю. Вместо этого слушаю ровное дыхание штурмана и странный скрежет, доносящийся снаружи. Вырубает меня под утро, когда уже начинает светать. Дождь почти прекращается, а скрежет и шорохи стихают. Я даже не понимаю, как это получается, просто проваливаюсь в тяжелое темное забытье без сновидений. Подскакиваю рывком, как по тревоге, и с полминуты сижу, тупо глядя на пустую кровать со смятыми, сбитыми в один клубок простынями. Вермандо нет. Даже признаков того, что он где-то поблизости, не наблюдается. Сначала меня бросает в жар, после в холод, и затем обратно. Глубоко вдыхаю, думаю, что грохну этого пацана, если он еще жив, да так и застываю посреди комнаты, вытянувшись, как сурикат. Пахнет дымом. Дымом, и чем-то съедобным вроде. Желание свернуть шею этому малолетнему кретину растет в геометрической прогрессии, и я, плохо понимая, как это происходит, оказываюсь на улице. Торможу резко, выдыхаю, и пару секунд молча смотрю на Лаки, мирно сидящего у костра под раскидистым старым деревом. Штурман одет в тертые старые джины, какой-то коричневый свитер и кожанку, великоватую ему на пару размеров. Относительно новые форменные сапоги смотрятся слишком ярко на фоне убогого костюмчика. И это офицер ВСГА… Не от хорошей жизни он, конечно, в таких лохмотьях, но все же. Офицер меж тем улыбается, запрокинув голову, окидывает меня взглядом и машет в знак приветствия. — Доброе утро, майор, — говорит он, вытирая невесть где взятый нож обрывком какой-то перепачканной кровью тряпки. — Хорошо поспал? — Убить тебя мало, — тяжело выдыхаю я, плюхаясь на пожухлую траву рядом. — Ты долго собираешься повторять это? — еще шире лыбится он, подошвой ботинка отпихивая вбок коричнево-серую окровавленную шкурку какой-то неведомой животинки. — Я, между прочим, пока ты спал, поймал нам завтрак и осмотрел окрестности. — Вот за это я б тебя и прибил, — раздосадовано сообщаю, качая головой. — Чем ты думаешь, Вермандо? Жопой? Ты вчера чуть не подох у меня на руках. Я думал, ты когти заплетешь к утру, а ты… — отмахиваюсь и выдыхаю. — Да ну к черту! — Не заводись, майор, — его улыбка меня начинает раздражать. — Я ж живой. У меня к тебе разговор серьезный, но это по ходу действия. Давай позавтракаем. Запеченная животинка оказывается небольшой, вполне съедобной и весьма клыкастой. Я разглядываю ее с подозрением. Вермандо улыбается так лучезарно, что ослепнуть можно. — Я подумал, оно съедобное, — сообщает он, поведя здоровым плечом. — На кролика походило бы. Если бы не клыки. Оно, наверное, плотоядное, и бегает, сука, шустро. Но мне всегда нравилось охотиться, так что… — Думаешь, это можно есть? — скептически хмыкаю я, вертя кость с куском мяса. — Есть можно все, — лыбится Вермандо. — Даже крыс. Если приготовить с умом. Голод — не тетка, майор. Ну, приятного! — он уже собирается вгрызться в свой кусок, но я перехватываю за запястье, останавливая. — Мне не нравится это, Лаки. — Ты даже не пробовал, — отмахивается он, и, откусив мяса, жует с выражением поистине блаженного дебилизма на лице. — Съедобно, майор. — Я бы предварительно помолился… — Я нормально готовлю! — возмущенно вопит он. — Я не это имел в виду, — тяжело выдыхаю, прикрываю глаза и тоже решаю попробовать. Не молясь. Оказывается, Вермандо готовит действительно вполне сносно. Если учесть, что я не умею готовить в принципе. Стряпня Счастливчика еще и ничего даже. Запеченное мясо чем-то напоминает крольчатину, разве что чуть более жесткое. Есть можно. — Давай серьезно поговорим, майор, — предлагает сыто улыбающийся Лисенок, развалившись на траве и нежась в лучах осеннего солнца. — Я тут кое-что заметил, когда бродил по округе. Но это покажу тебе потом. Проще показать, чем рассказать. Я о другом поговорить хотел… Ты историю Земли хорошо знаешь? — Урока три-четыре не прогулял, — честно признаюсь я. — В школе. А что? — А то, что я не верю, — хмыкает он, глядя в посветлевшее синее небо. — До того, как началась эпидемия, эвакуировали относительно немного народа. Я не верю, что вирус выкосил всех оставшихся землян. Ну, не могло такого произойти, согласись. Вы, как и мы, все такие разные и непохожие. Различные заболевания, среда обитания, питание, в конце концов, прививки и прочее… У кого-то должен был развиться иммунитет к этой заразе. Должен был, и, я думаю, выжившие нашли бы способ связаться между собой, нашли бы способ бороться с зараженными и жить дальше, потому что… — Лаки тяжело выдыхает и молча смотрит в небо пару секунд. — Ты не поймешь, майор. Ты не любишь жизнь, и не отрицай это. Что ты подумал, когда в очередной раз очнулся в медотсеке?.. «Вот черт! Опять живой» — так ведь? Может, формулировка была немного иной, но суть та же. Ты же ищешь свою смерть. Нормальные люди хотят жить, а ты хочешь умереть, сознательно хочешь, и я даже знаю, почему. Чувство вины тебя жрет. А другие хотят жить, Мир, и эта жажда жизни вращает все вокруг нас, именно она заставляет двигаться дальше, плюя на усталость и страх, несмотря ни на что, идти вперед, как бы тяжело при этом ни было. Я вел к тому, майор, что даже в самых тяжелых ситуациях именно эта жажда жизни не позволяет подохнуть. А люди — очень приспосабливаемые создания. Они бы нашли возможность жить даже после тех глобальных перемен, что произошли на Земле. В общем, что я хочу сказать, Коршун?.. — Вермандо чешет в затылке, выдыхает и молчит недолго. — Где-то есть живые адекватные люди. Я думаю, нам стоит найти их, и от этого уже плясать. — И с чего ты предлагаешь начать? — скептически изогнув бровь, спрашиваю, шаря по карманам, но, вспомнив, что сигарет нет, тяжко вздыхаю. — Мы даже не знаем, где находимся, капитан. Возможно, твоя теория верна, я не спорю. Может, где-то и есть жилые города. Но как, позволь узнать, ты предлагаешь искать их? С чего начинать? — Все очень просто, Мир, — садясь на траве, улыбается Лаки. — Вспомни древнюю историю. — Че?.. — хмурюсь я. — Понятно, — состроив странную гримаску, кивает Вермандо. — Тогда я вспомню нашу историю. Где всегда образовывались, в первую очередь, деревни и города?.. — Вблизи торговых путей? — предполагаю я. — Дубина, — качает головой Счастливчик. — Все живое тянется к воде. Чтобы понять это, не надо быть семи пядей во лбу. Нам надо искать большой пресный водоем. Реку, допустим. — И где ты предлагаешь его искать? — вопрошаю я без интереса. — Может, у нас есть карты, или ты задумывался о водоеме, когда Аврора пизд… — изображаю приступ кашля и ловлю на себе осуждающий взгляд ифарийца. — Когда ты совершил аварийную посадку. — Нет, я задумывался о том, как бы нам двоим не сдохнуть, — отзывается Лаки так весело, что всерьез задумываюсь о том, понимает ли он, когда я ехидничаю. — Но ты посмотри в небо, майор. — И что я должен увидеть там? — спрашиваю, действительно не понимая, укладываюсь на пожухлую траву рядом с Лисенком и с полминуты всматриваюсь в глубокую синеву, на фоне которой парят какие-то птицы. — Я, конечно, не орнитолог, но это похоже на чайку, Мир, — хмыкает Вермандо, тыча пальцем в небо. — А если это чайка, то что это значит? — А что это значит? — я действительно не понимаю. — А это значит, мой недальновидный майор, что где-то рядом вода, — улыбается штурман довольно. — Ты, как представитель человеческой расы, должен разбираться в этом лучше, чем я. — Я никому ничего не должен, — отзываюсь холодно. — И что ты предлагаешь? — Я предлагаю идти на запад, — выдыхает Лаки, устраивается удобнее и взирает на меня. — Рано или поздно, когда-нибудь куда-нибудь мы обязательно выйдем. Я хочу верить, что выйдем мы к разумным людям. — А что насчет других? — хмурюсь, в упор глядя на ифарийца. — Ну, тех, других, пораженных вирусом, которых никак нельзя назвать разумными, или твои познания в истории Земли не столь глубоки? — Нет, почему, — улыбается Вермандо. — Я знаю о тупых, плотоядных существах, в которых обратилась большая часть человечества. Но, думаю, они передохли за тридцать два года. — Ты хочешь сказать, им здесь некого жрать было? — скептически хмыкаю я. — Если пожрали всех выживших людей, они вполне могли переключиться на любых других млекопитающих. Подобная мерзость постоянно мутирует, и никогда не подыхает сама собой. — И что теперь? — Счастливчик очень удачно копирует мое недавнее выражение лица. — Ты предлагаешь сидеть здесь, окопавшись, и ждать, пока эти твари сожрут и нас? Нет, майор. Я слишком сильно люблю жизнь, чтобы просто так сдохнуть. Сам не сдохну без боя, и тебе не позволю. Мы будем искать разумных существ. Будем искать людей. Где-то они есть, я уверен. И мы их найдем. А что касается мутантов… — задумчиво тянет, выдыхает и пихает нож в сапог. — Придется отбиваться, если встретим их, и все это не окажется простыми сказками для школьников. А оно не окажется, что-то мне подсказывает… — И что тебе подсказывает? — почему-то не нравится мне все это. — Ну, помнишь, я говорил, что покажу что-то? — Лаки снова садится, скрещивая ноги, морщится и держится за поврежденное плечо. — Короче, майор, я, пока бродил поблизости, обнаружил интересный канализационный люк. — И чем же он так интересен? — тема нравится мне все меньше и меньше. — Не он интересен, — отмахивается Счастливчик. — Следы на асфальте интереснее в разы. Там такие борозды, Мир, — он присвистывает и качает головой. — Подобные следы могли бы остаться от когтей, но мне даже предполагать не хочется, насколько острые и прочные эти когти. — И? — вопросительно изгибаю бровь я. — И я предлагаю завтра на рассвете отправиться на запад, а там посмотреть, чем все это закончится, — тяжело выдохнув, отзывается Вермандо. — Хуже, чем есть, уже вряд ли будет, майор. Что скажешь? — Скажу, что ты прав в некотором смысле, — отвечаю, наблюдая за кружением птиц. — Но тебе бы оклематься немного. — Ерунда, — отмахивается Лаки. — Оно все заживет скоро. Нам надо двигать отсюда. Сегодня ночью скрежет был отчетливее, и, если ты, как человек, этого не различаешь, то я различаю отлично. Вот думаю теперь, как бы чего не вылезло из канализации на запах свежей крови. У меня несколько предположений есть, но озвучивать их пока не хочется. Я могу тебе с уверенностью сказать, что нам надо убираться отсюда как можно быстрее — и это все, Мир. — Хорошо, — киваю я. — Будь по-твоему. Выдвигаемся завтра.