Тринадцатый-Счастливый

Сыро и пусто. Холодный осенний ветер таскает опавшую листву по раскуроченному асфальту, кружит в воздухе и, подхватывая, уносит куда-то вдаль. Река плещется совсем близко, и шум накатывающих на песчаный берег волн меня не успокаивает. Нисколько. Это место угнетает. Весь этот безлюдный город, брошенный, давно проржавевшие и выгоревшие на солнце автомобили, пустые детские коляски и мусор, который ветер таскает по набережной. Здесь нет ничего. Нет людей, нет даже признаков разумной жизни. Здесь пусто. Только руины. И, да, речка. Огромная река с разрушенным мостом над ней. Последние лучи заходящего солнца золотят темную неспокойную воду, и Лаки молча смотрит в нее, пытаясь разглядеть что-то уже долгих минут двадцать. Я медленно подхожу и хлопаю его по плечу. — Пойдем, Счастливчик. Нужно найти, где переночевать. — Должен быть способ, — упрямо произносит Вермандо. — Не может быть такого, чтобы способа не было. Должен быть способ перебраться на ту сторону. — Там то же самое, — тяжело выдыхаю, направляясь в сторону небольших двухэтажных коттеджей, цветная штукатурка коих давно выгорела на солнце и местами обсыпалась, являя взору кирпичную кладку. — Выживших нет. И, судя по всему, давно. — Перестань, — морщится Лисенок, поворачиваясь ко мне. — Когда ты начинаешь впадать в уныние, мне хочется двинуть тебе, майор. Когда-то это был большой город, мегаполис. Нам бы карту. Я уверен, здесь должен быть речной порт. И еще нам бы… Не знаю, как объяснить, о чем я думаю, но нам бы радиоприемник. — Лаки, — тяжело выдыхаю я, качая головой. — Забудь об этом. Солнце скоро зайдет. Пойдем отсюда. — Выжившие где-то есть, — продолжает бубнить он, но покорно плетется за мной. — Не могла целая раса так вымереть. Я не верю. До одного из задрипанных заброшенных мотелей мы добираемся уже в сумерках. Я осторожно проскальзываю в коттедж, но опасаться здесь нечего. Только пауки, пыль да пушистая живность по темным углам. Бардак кругом царит жуткий. Дверные проемы затянуты сеткой паутины, а окна заколочены досками. — Здесь были выжившие, — говорит Лаки, осторожно ступая во мрак, и осколки стекла трещат под подошвами его сапог. — Везде были выжившие, — пожимаю плечами я. — Пока вирус до них не добрался. А после выживших не осталось. — Ты так хочешь думать, — отмахивается Вермандо, шипит, морщась, и глаза его начинают слабо люминесцировать. — Если здесь были люди, возможно, где-то есть генератор. Не сидели же они в темноте. Я поищу, — предупреждает он, ныряя в темный дверной проем прежде, чем я успеваю хоть что-то ответить. Пока Счастливчик возится в одной из комнат, кое-как пытаясь присветить зажигалкой, закрываю хлипкую дверь, щелкаю замком и замираю, скользя подушечками пальцев по глубоким бороздам на древесине. Догадка успевает мелькнуть в голове за доли секунды. — Лаки, — зову, медленно поворачиваясь на звук. — Есть! — победно орет капитан из соседней комнаты, и мчится ко мне со слабо светящим фонарем. — Ну, хоть что-то, — улыбается, демонстрируя белые клыки, но тут же серьезнеет. — Ты нашел то же самое, — кивает на следы когтей он. — Что это, по-твоему? — хмыкаю я и, следя за переменами в его мимике, понимаю, что что-то не так. — Осмотрись, майор, — кивает на потолок Вермандо, и я медленно, очень медленно запрокидываю голову. — Что могло оставить такие следы?.. Бетон, действительно, весь покрыт глубокими бороздами, и расположены они очень странно. Так, словно это не звериные лапы с когтями были, а вполне себе человеческие руки. Глубокие темные полоски с запекшейся кровью по краю покрывают весь потолок, местами стены и пол. Кое-где на темной заскорузлой корке запекшейся крови виднеются клочки черно-серой шерсти. Я повторяю следы когтей на стене кончиками пальцев, выдыхаю и перевожу взгляд на Лаки. Тот кажется слишком бледным, и не улыбается в своей привычной придурковатой манере. — Тебе все еще интересно, где все разумные существа? — криво усмехаюсь я; подушечки пальцев натыкаются на что-то твердое и шершавое. — Оно их сожрало, — сжимаю это что-то и, хорошенько потянув, вытаскиваю из стены. При ближайшем рассмотрении оно оказывается когтем. Черным, острым, длинным и изогнутым. Вовсе не похожим на человеческие ногти. Раза в два шире, и в длину сантиметров, наверное, до десяти. — Надо бы дверь забаррикадировать, — хмыкаю тихо, убирая коготь в карман комбеза. — Ты думаешь, что-то может остановить таких созданий? — скептически изгибает бровь штурман. — Я сильно сомневаюсь, Коршун. И еще, ты хоть видишь, в чем стоишь? — Ну, грязь, — пожимаю плечами я, глядя на широкую темную полосу, давно присыпанную пылью и штукатуркой, тянущуюся к двери. — Не грязь, — тяжело выдыхая, качает головой Вермандо. — Это кровь. Была когда-то. Обыкновенная человеческая кровь. И дверь они баррикадировали, — кивает он на пару странно стоящих тумб и валяющийся на полу стул. — Никого это не остановило. Майор, мне хочется ограбить оружейный склад. — Для того чтобы ограбить оружейный склад, его надо вначале найти, — устало отзываюсь я. — Забаррикадируем дверь, доживем до утра, а там видно будет. — Мир, — зовет Лаки тихо, виновато опуская голову. — Я не хотел говорить тебе, но… — отгибает в сторону полу куртки, и на ткани свитера мне легко удается разглядеть темное кровавое пятно. — Так получилось. — На что это ты намекаешь? — хмурюсь, медленно подходя к нему, как дрессировщик к взбесившемуся хищнику подбирается. — На то, что эти существа, возможно, чуют запах крови, — Счастливчик непроизвольно начинает пятиться, пока я наступаю. — Если это так, то нам, вероятнее всего, придется обороняться, Мир. Они почуяли еще тогда, просто ждали и присматривались. Они не тупые, как нам в учебниках лгали. Они умные и очень умелые охотники, скорее всего. — Чудесно, — киваю я, выдыхая, и Лаки упирается задницей в тумбочку, роняя что-то на пол. — Ну, что же, если это так, то придется защищаться. Но сначала мы поищем, чем обработать твою рану. У меня уже нет ни черта. — А обороняться-то чем, майор? — усмехается штурман, глядя на меня снизу вверх. — Два ствола, четыре комплекта батарей — на десять минут боя, и то — от силы. Я стреляю как мудак, кстати. — Так, — вздыхаю я, ероша волосы на висках, понимаю, что слишком близко, так близко к Лаки, что его теплое дыхание щекочет кожу на подбородке, и отступаю на пару шагов. — Давай решать проблемы по мере поступления, да? Сначала обработаем рану. — Как скажешь, — отзывается он и, понурив уши, плетется в комнату. Злобно матерясь, пока Вермандо где-то там морщится, дрожит от холода и раздевается, переворачиваю вверх тормашками всю ванную комнату, выгребаю из шкафов и ящиков все, и нахожу-таки что-то стоящее. Аптечка старая, пыльная, и большинство ее содержимого давно просрочено, но есть здесь и что-то годное. — Майор, — хмурится полуголый Лаки, опасливо косясь на аптечку в моих руках, когда захожу в комнату, — мне не нравится эта идея. Скорее всего, срок годности медикаментов вышел лет тридцать назад. — Мне только спирт нужен, — сообщаю, устраиваясь на полу около его ног. — Как там у тебя с болевым порогом? Ты говорил, вроде неплохо. Значит, прижжем. — Спиртом? — недоумевает Вермандо, глядя на меня взглядом, говорящим: «Мой командир — дебил». — Огнем, — пожимаю плечами я. — Надо остановить кровотечение. Прижечь. Нужно было это раньше сделать. — Ам-м… — тянет Счастливчик, медленно вжимаясь в спинку тусклого облезлого дивана. — А как у тебя с медициной вообще? — Паршиво, — по-дурацки улыбаясь, честно признаюсь. — Но выбора у тебя нет. Ты или добровольно ляжешь и потерпишь, или я тебя скручу, и все равно сделаю по-своему. Что ты выбираешь, Вермандо? — Не надо меня скручивать, — морщится он. — Только можно, я сначала кровь чем-то смою? Пока Лаки цветисто матерится на кошмарной смеси всех известных ему языков, под гул старых труб, смывая засохшую кровь застоявшейся холодной водой, я ищу, где бы и что раскалить. Ничего лучше ножа, который Лисенок таскает за собой, не нахожу, и решаю смириться. Отломав ножку стула, плетусь к нему в ванную, где видел какой-то металлический таз, решая, что вполне сойдет. Вермандо недовольно косится на меня, дрожит от холода, присаживаясь на бортик ванны, пока я вожусь, ломая дерево и разжигая огонь. — Оружия у нас, кстати, не так много, — неодобрительно поглядывает на меня штурман, а после переводит взгляд на нож. — Нужно остановить кровотечение, — говорю я тихо, подхожу к нему и, смочив клочок ваты спиртом, аккуратно обтираю рану. — Да, раскалю лезвие, и нож придется выбросить, но других вариантов у меня нет, — Лаки морщится и стискивает зубы. — Мне хочется укусить тебя, — скалится он, но терпит. — Перехочется, — выдыхаю я, обливаю щепки остатками спирта и поджигаю. Пламя разгорается паршиво, копоть поднимается к потолку, и отсыревшее дерево тихо потрескивает, но лезвие удается раскалить быстрее, чем можно было бы предполагать. Я выдыхаю, перехватываю рукоятку пыльным полотенцем и, запрокинув голову, смотрю на Лаки. Тот хмыкает, окидывает меня взглядом и тихо спрашивает: — С чего начнем? Как мне стать? — Поворачивайся спиной, — отзываюсь, только после понимая, что не могу, просто не могу сейчас заставить себя смотреть ему в глаза. Воспаленная рана выглядит весьма паршиво, и я рассматриваю ее несколько секунд, прикидывая и примеряясь. — Майор, ты там заснул, что ли? — ехидничает Вермандо, и я, пользуясь тем, что боли он не ждет, быстро, всего на какие-то секунды прижимаю к ней раскаленное лезвие. — Сука! — воет Лисенок, шумно втягивает воздух и добавляет что-то злобно на родном языке. — Поворачивайся, — не позволяя ему толком оклематься, разворачиваю за здоровое плечо, так же быстро повторяю процедуру и, отбросив нож, удерживаю Лаки, пока он шипит, матерится и извивается в моих руках. — Ебаный садист! — воет он, вцепляясь когтями мне в плечи. — Дыши, — советую тихо, чувствуя, как начинают ныть царапины. — Дышу, — с трудом отвечает Вермандо, и, кажется, постепенно отходит, переждав боль. Пока я перед замызганным зеркалом разглядываю царапины, думая, что Лаки надо научиться осторожности, сам он уползает в комнату и, завалившись на пыльный диван, скручивается подобием клубка. Возится недолго, шуршит чем-то, и, думаю, засыпает, но, оказывается, нет. — Мир, — зовет через пару минут, и я выглядываю из ванной. — Чего тебе? — Слышишь это? — он принюхивается, стрижет воздух острыми рыжими ушами, и садится, скрещивая ноги. — Этот звук. Вот, снова. — Нет, — выдыхаю, качая головой, и отказываюсь верить даже в саму вероятность подобного. — Нет, Вермандо, это не то, о чем ты подумал. — Да кто-то палит снаружи, — уверенно заявляет он, шевельнув ушами. — Вот же, прислушайся, — и я прислушиваюсь. Действительно, на стрельбу очень смахивает, но кто и по кому в этом заброшенном городе станет стрелять? Не успеваю толком развить эту мысль, обдумать и прикинуть, как все снова стихает. А через секунду ночную тишину разрывает пронзительный женский визг. — Погнали, майор, — Лаки слишком шустро, как для раненного, подрывается. Подхватывает куртку и, на ходу накидывая ее, проверяет заряд батареи, уверенно шагая к двери. — Вермандо! — гаркаю я, хватая свою куртку и следуя за ним. — Отставить! — Ты разве не слышишь? — Счастливчик морщится, отодвигает тумбочку и, застегнув куртку, распахивает дверь. — Ее же там, скорее всего, заживо жрут. Я иду, а ты — как хочешь, — сообщает он, шагая во тьму. — Ты же стреляешь как мудак, — тяжко вздыхаю, удержав его за здоровое плечо. — Я с тобой. Откуда звук? Вермандо принюхивается, прислушивается и кивает сам себе. — Теплой кровью пахнет. Нам туда, — он срывается по улице на север, да так прытко, что я едва поспеваю за ним. Что-то меняется буквально через несколько минут, и понимание приходит на подсознательном уровне. Вермандо тормозит, прислушивается, шевеля пушистыми рыжими ушами, принюхивается, а до меня медленно начинает доходить, в чем дело. Запах. Пахнет прелой листвой, сыростью, пылью, но, на фоне всего этог ярко выделяются два запаха, которые сложно не различить. Пахнет мокрой шерстью и теплой кровью. Запах очень четкий, легко уловимый, и, по мере того, как мы приближаемся к повороту, он усиливается настолько, что башка кружиться начинает. Звук приходит уже после. Вернее, шум удается разбить на составляющие. Какая-то женщина истошно орет, кто-то стреляет — и эти звуки глушит скрежет когтей да животный душераздирающий вой. Вермандо перехватывает меня за запястье и рывком утягивает за угол дома, прижимая к стене. Я хмурюсь и, осторожно отстранив Лисенка, выглядываю. Честно признаться, ахуй от открывшейся картинки длится у меня пару минут. Обычный небольшой коттедж в окружении металлолома, бывшего когда-то брошенными автомобилями, кишмя кишит отвратительными тварями неизвестного происхождения. Они достаточно крупные, и чем-то даже смахивают на людей, если особо не присматриваться. Но, стоит только навести резкость, как становится ясно: это не люди. У них острые длинные когти, несколько иное строение скелета, а тела этих существ покрыты редкой черно-серой шерстью, поблескивающей в свете луны. Мне удается насчитать шесть особей на крыше, четыре у окна, три ломящиеся в дверной проем твари, и еще штук двенадцать, подтягивающихся с проулков, идущих, видимо, на этот душераздирающий вой, являющийся зовом собратьев. Они скребутся в двери, когтями отдирают доски, которыми заколочены окна, и с отвратительным скрежетом скользят вниз по крыше. И, нет, черт возьми, эти монстры не выглядят хоть сколько-то разумными. Кто-то в доме неразборчиво орет, и надо признать, довольно метко стреляет. Так метко, что сразу сносит башку одной из тварей, ломанувшихся в дверной проем. Густая темная кровь вперемешку с частичками мозга и костей, заляпывает стекла близстоящих машин и асфальт около входа. Сородичи существа дико воют, отшатываются всего на какой-то миг, после дружно принюхиваются, и, оскалив пожелтевшие клыки, с утробным рыком снова бросаются в дверной проем. — Надо ближе подобраться, — шипит Лаки, толкая меня в плечо. — Вперед, майор. — Хренов суицидник, — зло бросаю я, но деваться-то все равно некуда. Короткими перебежками, стараясь особо не шуметь и не привлекать внимания, мы с Вермандо подбираемся поближе, прячась за перевернутыми мусорными баками и ржавыми брошенными автомобилями. Я как раз высовываюсь из-за крыла какого-то дырявого корыта, дабы осмотреться, когда из дома прекращают палить, и эти порыкивающие твари снова начинают ломиться. Только головой качаю, плюхаюсь на раздолбанный асфальт и выдыхаю, проверяя заряд батареи, а после поворачиваюсь к Лаки, протягиваю руку и требую: — Отдай ствол. Ты все равно стреляешь как пятилетняя девочка. — Коршун, ты мудак, — обиженно говорит он, но оружие свое отдает. — Зато стреляю нормально, — добродушно скалюсь я. — Чего там видно-то? — спрашивает Вермандо на выдохе, и я, выглянув, сообщаю: — Тройка слева в переулке, нет, четверка, парочка справа, на крыше четверо, и в дом лезет вроде пять. — Хорошо, — тяжело выдыхает Вермандо. — Куда уж лучше, — еще шире улыбаюсь я и, выпрямившись в полный рост, делаю три шага вбок, оказываясь посреди дороги, как на ладони. Желание крикнуть: «Эй, уебки!» — и, сложив пальцы, свиснуть, давлю в зародыше. Больно по-мальчишески как-то, несолидно, да и выебоны лишние. Вместо этого начинаю палить сразу с двух стволов, и особо не думая. Эти существа на мои действия отзываются злобным ревом и, кажется, теряют всякий интерес к дому, который еще пару секунд назад штурмовали. Ощерившись, с рыком летят на меня чуть ли не всей стаей. Спасает только то, что стреляю я метко. Кому полчерепа сношу, кому полностью башку отстрелить удается, а кому — когтистую лапу. Кровь парующими темными сгустками льется на асфальт, собираясь в зловонные вязкие лужи. Эта когтистая дрянь вопит так высоко и оглушительно, что уши зажать хочется, и воняет. Боже, блядь, как она воняет! Словно уже разлагается. Пока синие вспышки разрезают темень, а я увлеченно отстреливаю этих клыкастых выродков, Лаки незаметно пробирается к дому, шустро юркает в дверной проем и скрывается во тьме. Где-то вдалеке что-то скребется, с грохотом переворачивает мусорные баки и глухо рычит, но сюда пока не подтягивается. Первая пара батарей у меня садится слишком быстро. Во всяком случае, так кажется, когда очередная смрадная почти лысая дрянь прыгает на меня, и я даже успеваю пристрелить ее, но, придавленный весом вонючей туши, падаю на асфальт. Выбраться из-под нее и не задохнуться удается только каким-то чудом. Перекатываюсь, укрываясь за крылом красного автомобиля, стараюсь отдышаться и, прислушавшись, не замечаю ничего странного. Вернее, мертвая тишина первые секунды, пока меняю батареи, даже не настораживает. Доходит чуть позже, только после запуска диагностики, когда на плечо начинает капать что-то теплое, а горячим зловонным дыханием обдает макушку. Я запрокидываю голову очень медленно, и встречаюсь взглядом с этим существом. У него совершенно белые, лишенные зрачков глаза, и оно так поворачивает голову, словно силится разглядеть меня, да не видит. Принюхивается, скалится, капая теплой слюной и, глухо прорычав, отталкивается от крыши машины, подаваясь вперед. Успеваю отшатнуться в сторону только благодаря рефлексам, даже не думаю, оказываюсь слева от этой твари, и в ту же секунду кто-то, прижав дуло к ее затылку, стреляет, снося добрый кусок башки. Густая темная кровь разлетается в стороны фонтаном брызг, куски мозга и раскрошенного черепа с мерзким влажным звуком шмякаются в багровую лужу на асфальте, а бездыханная туша так и свисает с крыши, пока я охуело пялюсь перед собой. — Эй, мужик, ты живой? — улыбается лихая рыжая бабенка, перемахнув капот, замирает передо мной и протягивает руку. — Поднимайся, и давай за мной, пока их брат не набежал, — она говорит на таком чистом русском, что в первые секунды мне не верится. — Тебя че, контузило? — хмурится, и, ухватив за запястье, срывается с места, волоча меня за собой по неосвещенной улице и легко огибая остывающие когтистые трупы. — Иди-ка сюда, — она заталкивает меня в дом, кое-как лепит на место основательно пострадавшую дверь, чертыхается и, снова перехватив за запястье, заталкивает в слабо освещенную комнату. Дверь захлопывает быстро, выдыхает так, что от этого ее пышный бюст вздымается, одергивает клетчатую рубашку, убирает ствол в кобуру на бедре, поправляет патронташ и, перекинув за плечо тугую косу, с интересом смотрит на меня. Я смотрю на нее в ответ, честно стараясь как-то согнать в кучу расползающиеся мысли, и в этот момент в смежной комнате начинает вопить другая женщина, а вместе с ней дурниной орет мой штурман. — Что здесь происходит? — только и выдыхаю я. — До утра дожить пытаемся, — скалится бабенка, отчего шрам, рассекающий ее левую бровь, становится только отчетливее. — Вы с нами, мальчики? — Какой я тебе мальчик?! — взвиваюсь быстрее, чем тормознуть себя успеваю, осознавая, что не до того сейчас. — И правильно, — улыбается она, словно и не заметила моего возмущения. — Какой? Меня Соня зовут. А тебя как? — Мир, — глухо отзываюсь я, а она только усмехается, бросая мне один из старых стволов и пару батарей к нему. — Приятно познакомиться, Мир. Постарайся не сдохнуть до утра. Я не смогу постоянно прикрывать твою жопу. — Леди, — начинаю я, но в этот момент снаружи раздается скрежет и оглушительный рык. — Ебаный пиздец! — гаркает «Леди», и желание что-то говорить меня резко покидает. — Шустрые суки! Уже тут. Ладно, Мир, слушай сюда, — выдыхает она, перезаряжая оружие. — Сюда их не пустим, до рассвета продержимся — считай, выжили. Комнату, да что там, весь дом, если не квартал, заполняет оглушительный женский ор, а за ним следует не менее высокий визг моего напарника. — Погнали, Мир, — тащит меня обратно во тьму Соня, на ходу проверяя заряд батареи. — Так, отставить! — высвобождаю запястье из ее хватки я, отступаю на шаг и замираю. — Че это за девица в соседней комнате, что там забыл мой штурман, и чего они вместе так орут? — Обстоятельства, — тяжело выдыхает бабенка, пожимая плечами. — Ты со мной, или предпочитаешь здесь сдохнуть? — Что с ней? — не сдаюсь я, но иду за Соней к двери, ведущей наружу. — Она ранена? Больна? — Она рожает, — только и успевает отозваться та, толкает меня обратно за угол и, шагнув в коридор, принимается палить. Что-то скребет и рычит совсем близко. За грохотом и гулом это едва удается разобрать, но я запрокидываю голову и вижу, как парочка клыкастых тварей, перебираясь по потолку, планирует, видимо, напасть. С противоположной части дома доносится звон бьющегося стекла, грохот, вой — и приходит осознание, что парочкой мы не ограничимся. Инстинкты срабатывают быстрее, чем успеваю подумать. Спиной прижимаюсь к спине Сони, мысленно считаю, выдыхаю и начинаю отстреливать незваных гостей. — Как рожает? — меж тем ору, стараясь перекричать грохот, треск и вой. — Зачем рожает? Отставить рожать! Сейчас неподходящее время! — Смешной ты мужик! — так же орет в ответ бабенка. — Ребенок не выбирает время, когда ему родиться! Туша подстреленной твари, пачкая кровью пыльный паркет, падает на пол в двух шагах от меня. Сонька палит куда-то в сторону двери, ведущей наружу. — Пиздец! — гаркаю я, отстреливая ползущих по темному коридору выродков, которых меньше ну совсем не становится. — И во всем этом пиздорезе она собирается рожать ребенка?! — Она не собирается! — смеется Сонька, толкает в ближайшую комнату, кидает гранату в коридор и, захлопнув дверь, падает на меня, стараясь, видимо, придушить своими сиськами. — Она его уже рожает! — и в следующий миг дом сотрясается от взрыва.