Тринадцатый-Счастливый

Солоновато-металлический запах крови мешается с отвратительной сладковатой вонью горелой плоти и кажется настолько тяжелым, насыщенным, что от него начитает кружиться голова. А может, от усталости и недосыпа — черт его разберет. В сумерках багровые лужи на фоне гари и копоти, покрывающей пол, выглядят просто черными, а костную крошку и кусочки мозгов в них едва удается разглядеть. Полуобгоревшие клыкастые туши, наваленные друг на дружку, и вовсе рассмотреть сложно. Только черные очертания, изувеченные обугленные трупы, бугрящиеся на таком же темном полу. Воняет жженой шерстью, горелой плотью, запекшейся кровью и порохом. Тихо. И пусто. Внутри просто пусто после этой бойни. На сумеречных улицах, затянутых поволокой тумана, не видно ни одной живой клыкастой падлы. Я выдыхаю, переступая кровавые лужи, выхожу на крыльцо, присев на ступеньку, кладу разрядившийся ствол рядом и, уставившись в пространство пустым взглядом, смотрю, как небо на востоке начинает алеть. Просыпающееся воронье каркает, вспархивает с полуголых веток деревьев и принимается кружить над залитым кровью и усыпанным трупами переулком. Ищет, чем бы поживиться. Ветер свистит в проводах линии электропередач. Где-то в доме орет младенец. — Мир, — глубокий женский голос чуть хриплый от курения. — Ты как вообще? — Сонька присаживается рядом, выдыхает и протягивает мне измятую пачку с вложенной внутрь зажигалкой. Молча киваю, вытряхиваю сигарету и верчу в пальцах. От Сони пахнет кровью, гарью, табачным дымом, спиртом, и не пахнет женщиной. Это как-то странно успокаивает в данных обстоятельствах. — Вот и пережили, — говорить она, высекает огонек, и я прикуриваю. — Откуда вы хоть взялись, ребята?.. — С неба грохнулись, — хмыкаю, выдыхая дым. Голос — как шорох листвы. Слова — наждачкой по горлу. — Ангелы, что ли? — усмехается Соня, отпивая чего-то из фляжки. — Будешь? — Ага, — киваю, помолчав. — Ангелы смерти, — беру пригретую фляжку из ее рук и, не принюхиваясь, делаю глоток; жидкость обжигающим потоком прокатывается по горлу и падает в желудок зловонной, но согревающей лужей. — Это что? — морщусь я. — Самогон, — скалится бабенка. — Не нравится? — Пойдет, — делаю еще глоток и затягиваюсь, глядя в алеющее небо. — Долго они там. Может, посмотрим? — Мне страшно, Мир, — тяжело выдыхает Сонька, забирает фляжку и делает глоток. — А если она там… Того?.. — Значит, когда лупила по этим уебкам из обреза, страшно тебе не было, — с немалой долей скепсиса тяну, — а теперь страшно? Чудеса… — Ты не понимаешь, — качает головой она, затягивается и молчит. В образовавшейся тишине слышен треск, глухой ифарийский мат и шаги Вермандо. Я считаю эти шаги, ожидая почему-то приближения штурмана, как избавления. — У нее… У вас девочка, — глухо сообщает Лаки, обращаясь, видимо, к Соне, и щемится между нами. — А я сейчас сдохну. — Девочка… — улыбается Сонька поистине придурковатой улыбкой. — Ты молодец, эскулап. — Как ты только вляпался в это, притырок?.. — качаю головой я. Лаки прислоняется к моему плечу, прикрывает глаза и молчит какое-то время. — Я раньше принимал роды, — наконец-то, произносит, тяжело выдохнув. — У лошадей. Однажды. — Это, конечно, почти то же самое, — не могу не съязвить, хотя на Вермандо смотреть больно. Он слишком бледный, выглядит смертельно уставшим. И пальцы у него дрожат. И голос тоже. — Дай затянуться, — просит Счастливчик, и я подношу фильтр к его губам, позволяя вдохнуть едкого дыма; Лисенок не кашляет, как ожидалось, не морщится, и не начинает взглядом искать куст пошире. — Как вы тут?.. — Как видишь, живы, — улыбается Соня, протягивая ему фляжку. — На, хлебни. Станет лучше. — Что-то я сомневаюсь, — скептически хмыкает Лаки, но, взяв флягу, принюхивается, и все-таки отпивает. — Ты молодец, рыжий, — довольно скалится Сонька, ероша ему волосы на макушке. — Я к девочкам своим пойду? — Иди, — кивает Вермандо. — Их отсюда забрать надо. Подумай, куда, а я пока попробую заново собрать себя по частям. — Малой, ну ты чего? — улыбаюсь я, ерошу его волосы и, притянув ближе, вынуждаю теснее прижаться к моему плечу виском. — Мне эта ночь будет сниться в кошмарах, — выдыхает он. — Но я так хочу спать, Мир. Плевать, где. Плевать, как. Хоть прямо тут, во всем этом пиздеце. — А я хочу кровь смыть, — говорю, медленно перебирая рыжие прядки волос, — и, не знаю… Осмыслить все. Обдумать еще раз. Заставить себя поверить, что вся эта херня вокруг — не сон, не бред измученного сознания. Что все это происходит взаправду. — А тебе сегодняшней ночи было мало, чтобы поверить?.. — сонно тянет Лаки. — Это все — реальность, Мир. И деваться некуда. Придется научиться в ней жить. — Пойдем мыться, — предлагаю, раздавливая окурок о ступеньку. — Куда? — зевает Вермандо. — Холодно ж. Это надо как-то где-то воду греть. — Да не надо, — отмахиваюсь, поднимаясь на ноги и протягивая ему руку. — Идем к реке. — Не, ты — как хочешь, Мирослав, — качает головой он, глядя на меня снизу вверх, — но я в такой дубак туда не полезу. — А я полезу, потому что от меня тащит кровью, гарью и потом, — сообщаю, присев на корточки. — Но есть одна загвоздка… — Лисенок вопросительно изгибает бровь. — Я не умею плавать, и потому… — Ты боишься воды, — улыбается он; куда и сонливость девается?.. — Тебе будет спокойнее, если рядом окажется кто-то, нормально воспринимающий ее в таком количестве, да? — Да, — тяжко выдыхаю. — Пойдешь со мной? — Ну, куда ж тебя девать, — тянет Вермандо с довольной рожей, и мне тошно почему-то делается. Наверное, дыма надышался. Вода ледяная. Осенний ветер пробирает до костей, и кажется настолько холодным, что невозможно не ежиться. Лаки на берегу ржет, как скотина. Вертит в руках охапку старого шмотья с чужого плеча, и, когда я вылетаю на берег, злобно матерюсь и скачу на месте, бросает мне какую-то серую простыню. Тряпка сырая, и ни черта не греет, но, как только я втискиваюсь в барахло, становится теплее. Сонька встречает нас на крыльце, попыхивая сигаретой и с интересом глядя куда-то вдаль. — Вы быстро, — улыбается она, протягивая мне фляжку. — Хлебни. У тебя губы синие. Я киваю, забираю флягу, отпиваю, морщусь. И только после, выдохнув, говорю: — У меня к тебе масса вопросов. Я ни черта не понимаю, что здесь творится, и, надеюсь, ты хоть немного прояснишь все. — У меня к вам тоже есть вопросы, мальчики, — она присаживается на ступеньки, принимаясь вертеть сигарету в пальцах. — Но все это подождет. Вы вздремните, и Лизка с малой отдохнет, им ведь сейчас сложно путешествовать, а я покараулю пока, заодно, может, машину починю. Потом, ближе к полудню переберемся куда-нибудь подальше отсюда. Там и поговорим. В пыльной узкой комнатушке на втором этаже холодно. Вермандо молча перетряхивает покрывала. Пыль клубится в воздухе. Я закрываю посеревшие выгоревшие жалюзи. Становится еще холоднее и значительно темнее. — Ты ложишься? — Счастливчик скидывает заляпанную кровью куртку, оставаясь только в джинсах. Возится у кровати, служившей, наверное, кому-то супружеским ложем. Стаскивает сапоги и, бросив на пыльный пол, садится, растирая ноги. — Ага, — устраиваюсь с противоположной стороны, спиной к нему, тоже скидываю сапоги и падаю на покрывало, прикрывая глаза; Лаки так и сидит, не двигаясь. — Что с тобой? — Там, внизу, лужи крови, пушистые трупы и гарь, — говорит он глухо. — А еще вынесенные окна, выгоревший коридор и две женщины с новорожденным ребенком. Я, наверное, не смогу уснуть. Хочу, но не смогу. Просто все это слишком… Слишком. — Соня стреляет лучше, чем я, — сообщаю тихо, поворачиваюсь к нему и, поймав за запястье, тяну, вынуждая лечь на кровать, уткнувшись затылком в мое бедро. — Спи. Пару часов. Пока можно. — Хочу напиться и забыться, — шепчет Вермандо, прикрыв глаза. — Забыть все это. Не думать. — Что, теперь твои папашки с припудренным женихом уже не кажутся такими жуткими? — я не ехидничаю, просто не могу не поддеть. — Я лучше буду сожран заживо, или подохну здесь, среди руин и кровожадных мутантов, чем вернусь и выйду замуж, — вся усталость из его голоса куда-то исчезает, уступая место решительности. — Я все сказал, Мир. Тема закрыта. — Не злись, — прошу примирительно, и только после понимаю, что уже пару секунд перебираю мягкие рыжие прядки его волос на макушке, пропуская между пальцами. — Лучше спи. Лаки, мотнув головой, устраивается по-человечески, забирается под покрывало и молчит несколько минут, повернувшись ко мне спиной, а после спрашивает очень тихо, на грани слышимости: — Как звали твою мать, Мирослав? — Зачем тебе? — хмыкаю я. — Просто скажи. Мне надо. — Анна. — Хорошо, — удовлетворенно выдыхает Счастливчик, скручивается подобием клубка и тянет из-под меня покрывало. — А теперь спи. Меня вырубает мгновенно — будто кто выключателем щелкает. И во сне я стреляю. Палю по ползущим со всех щелей тварям, и боезапас у меня не заканчивается. Просыпаюсь ненадолго, когда Лаки жмется ко мне теплым боком и фыркает сквозь сон, тыльной стороной руки отводя в сторону прядки, щекочущие лицо. Понимаю, что как-то забрался под покрывало, устраиваюсь удобнее и отключаюсь снова. — Мужики, подъем! — рявкает Сонька над ухом, и меня подкидывает на кровати. — Солнце скоро зайдет, — Вермандо охуело моргает, силясь понять, что здесь происходит. — Как зайдет? — я хриплю спросонок. — Нам же надо найти, куда убраться, пока не стемнело. — Я уже нашла, — пожимает плечами рыжая. — Даже Лизку с малой туда оттащила. Теперь только за вами черед. — А пока ты их туда таскала… — хмурюсь я. — Ничего бы с вами не произошло, — отмахивается она. — Кроты не выносят солнечного света. Вернее, не видят при нем вообще ни черта. Они нападают только ночью. — И поэтому ты нас здесь бросила, — тихо хмыкаю, натягивая сапоги. — Но я же вернулась, — улыбается она. — Тут недалеко один неплохой домик есть. Давайте поторопимся и доберемся туда до темноты. До неплохого домика пилить приходится больше получаса, но оно того стоит. Поселок совсем близко от города, но запустение, царящее здесь, не кажется таким жутким. Во всяком случае, не похоже, что это место покидали в панике и спешке. Здесь тихо, и, в лучах заходящего солнца, даже почти спокойно. Сонька приводит нас к обветшалому дому на окраине. Черепица на нем выгоревшая, а штукатурка обсыпавшаяся, но ставни на окнах металлические и выглядят вполне надежно, да и дверь кажется прочной. — Ли-из! — орет Сонька, щелкая старым замком и закрывая дверь за Вермандо. — Ты не спишь? Она топает в гостиную, мы плетемся следом. — Не ори, — шепчет блондинка, закутанная в одеяло, сидящая на вытертом диване и прижимающая к груди сопящий сверток. — Не разбуди ее. На полу рядом бутылка воды и патроны. На диванной подушке обрез. Хороша роженица. — Лады, — примирительно поднимает руки Сонька. — Только не злись. Пока мы с Лаки шарим по дому, осматриваясь, она закрывает ставни и двери, возится с аккумулятором, и комнату, где устроились Лизка с малышкой, заливает холодным голубоватым светом. — Айда пожрем, мужики, — зовет Соня, кивая в направлении кухни и, таща за собой увесистый рюкзак, направляется туда. — Помнишь, я говорил, что у меня масса вопросов? — хмыкаю, устраиваясь на стуле. — Конечно, — кивает она, зажигая древнюю лампу. — Че ж я вас сюда и позвала — чтобы ребенка не разбудить. Спрашивай. — Как вас сюда занесло? — подает голос Лаки, застыв в дверном проеме. — В смысле, две женщины, одна из которых беременна, да еще на таком сроке — и оказались в подобном аду. На то должны быть веские причины. — А где не ад сейчас? — Сонька копается в рюкзаке, выуживая оттуда консервные банки. — Ад везде, рыжий. А где не ад — там тоже пиздец. У меня есть сардины и тушенка. Что ты будешь? — Ты не расскажешь, как вы здесь очутились, — я не спрашиваю — утверждаю. — Давай сардины. Лаки такое жрать все равно не будет, он князь. — Князь? — усмехается она, бросая мне консервную банку. — Проголодается — еще не такое жрать будет. А вы нездешние, ребята, — переключается без предпосылок. — Это я должна спросить, как вас сюда занесло. Вы кто такие, и откуда будете? — Мы офицеры ВСГА, — отвечаю глухо, хлопнув ладонью по консервной банке. — Были. — Дезертировали? — изгибает бровь Сонька, бросая мне старый нож армейского образца. — Пизданулись, — с трудом выдавливаю из себя. — Совершили аварийную посадку! — орет Вермандо возмущенно. — Потому что мой штурман — распиздяй, — говорю с идиотской улыбкой, вскрыв банку. — Одно слово — «Счастливчик», — качаю головой, наблюдая, как он устраивается за столом. — Хочешь рыбки, Счастливчик? — Иди в жопу, Мирослав, — с чувством выдыхает он и, насупившись, отворачивается. — Ну, как хочешь, — пожимаю плечами я. — Я думала, Альянс списал со счетов Землю, как непригодную для существования планету, — хмурит брови бабенка. — Как вы вообще здесь очутились? — Мой штурман — распиздяй, — все с той же интонацией напоминаю я, встаю из-за стола и принимаюсь шарить по ящикам, ища вилку или ложку. — Пошел в задницу, Коршунов! — злобно рявкает Лаки, всего на миг повернувшись, и мгновенно отворачивается. — Как ты сегодня настойчиво приглашаешь, — усмехаюсь, найдя-таки ложку. — Я вот сейчас тебе морду разобью, — обиженно сообщает он, но в мою сторону все-таки поворачивается, — и поебать мне будет, что ты старший по званию. Отмудохаю так, что трое суток пластом лежать будешь. Не зли меня, Коршун. Я страшен в гневе. — Ты только гавкаешь, но не кусаешься, — отмахиваюсь, принюхиваясь к содержимому консервной банки. — Сука, — шипит Лисенок. — Ты сменил фамилию? — изгибаю бровь я. — Мальчики, не ссорьтесь, — мягко улыбается Сонька. Я выдыхаю. Вермандо скалится, ковыряя ножом банку с тушенкой. На какое-то время в кухне воцаряется тишина. Лизка сюсюкает с малышкой где-то в комнате. — Ну, хорошо, с нами ясно, — говорю, когда молчание уже начинает капитально давить на нервы, — а с вами что, девочки? — А мы ехали к моему брату, но я немного налажала со временем, — выдыхает Соня устало, открывает свою банку и ножом подцепляет колечко ананаса. — Просчиталась. Мы не успели укрыться до заката. Кроты напали, у Лизки начались роды. Вот вся история. — Ехали? — хмурится Лаки. — Но где-то же ты эту Лизку нашла. То есть, я хочу сказать… — Мы с ней и ее мужем вместе работали в отделе безопасности. Пару месяцев назад мужа сожрали во время нападения. Вообще, многие пострадали. Я забрала Лизку и уехала. Решила, что у Митьки мы будем в безопасности. Относительной. И вот мы здесь. — Погоди, вы работали, — заторможено начинает Вермандо, — и, основываясь на твоих словах, я делаю умозаключение, что где-то есть жилые города. Есть еще люди, так ведь? — Ну, конечно, — Сонька смотрит на него, как на душевнобольного. — Нужно же нам как-то выживать. Кроты нападают, разумеется, они в последнее время совсем озверели и потеряли всякий страх, но в городах безопаснее, чем снаружи. — Ха! — усмехается Счастливчик. — А я говорил… Сонь, возьмете нас с собой? — Ну, а что же с вами делать, — улыбается она. — Ты принимал у Лизки роды, а твой друг… — Напарник, — не могу не встрять я. — Неважно, — хмыкает она. — Мир вместе со мной стойко держал оборону. Я не могу бросить вас здесь, этим тварям на потеху. Вы совсем бестолковые, и, скорее всего, пропадете одни. Дальше вместе отправимся, а там придумаем что-то.