Тринадцатый-Счастливый

— Я научу вас, как выжить в этом новом и чужом мире, — говорит Сонька, ковыряясь под капотом старой колымаги, — но повторять не люблю. Вникайте сразу. Если что-то будет непонятно — объясню. Подай ключ на восемь, — я нахожу в ящике необходимый инструмент, передаю выпрямившейся на миг бабенке, и она снова суется под капот. — Забудьте все, что знаете об истории Земли со средины Четвертой Мировой и до сих пор, — продолжает она, не отвлекаясь от своего занятия, а я, устроившись на пожухлой траве рядом с Лаки, закуриваю, утащив сигарету из Сонькиной пачки. — Все ложь. От первого и до последнего слова. Хорошо продуманное вранье Совета, которое должно было предотвратить смуту и панику среди народных масс. На самом деле, все было не так, как написано в ваших учебниках истории. Не так шел процесс мутации, как предполагают ваши ученые из дрейфующих колоний. Все бред, — она выпрямляется, отдает мне ключ, забирает дымящуюся сигарету и снова суется под капот. — Землю списали со счетов еще в восемьдесят третьем году. Уже тогда было ясно, что толку от нее не будет. Уже тогда было принято решение о вступлении в Альянс. Вот только никто об этом не знал, кроме генералитета и правящей верхушки, — докуривает в пару затяжек и выбрасывает окурок. — Солдаты воевали за планету, которую уже списали вместе с населением, достижениями, историей и культурой. Уже тогда Земли не было. Планета умирала, потому Совет решил сделать Альянсу подарок. Так сказать, внести свой вклад в войну против миоранцев. Правду говоря, миоранская ДНК мало чем отличается от человеческой. Настолько мало, что Совет, под влиянием Альянса, принял очень интересное решение. Людей было много. Некуда было всех эвакуировать. Кому повезло, те убрались, а остальные превратились в подопытных крыс на экспериментальном поле Альянса, которым стала планета Земля, благодаря решению Совета. Не было никакого вырвавшегося из-под контроля вируса, не было никакой вакцинации. Было испытание биологического оружия. Испытание на всех тех, кто не смог улететь с Земли. Оно началось задолго до эвакуации, но в восемьдесят пятом году у ученых Альянса что-то пошло не так. Вирус мутировал слишком быстро, он распространился, как лесной пожар, по всей земле. Зараженные, самыми первыми прошедшие так называемую вакцинацию, озверели. Один укус, медицинская халатность — и вирус вырвался на улицы Парижа. Он за две недели разнесся по Земле. С особенностями инкубационного периода, зараженные понимали, что что-то не так, только когда было уже слишком поздно. Началась эвакуация. Некоторых здоровых вывезли, а некоторых, как и больных, оставили здесь — мутировать, жрать друг друга, и подыхать от этой дряни. Ученые Альянса начали с интересом наблюдать за происходящим, и поняли, что облажались. Сам вирус был неустойчив. Он мутировал быстрее, чем носители. Вместо ожидаемого одного вида кровожадных и безмозглых тварей, они получили четыре. Нет, зараза была одна и передавалась через укус, как и планировалось, но на людей, в зависимости от группы крови, она действовала совершенно по-разному. Так появились кроты, мыши, волки и хамелеоны. Кроты — самый распространенный вид. Изменения их организма заметны даже непосвященным, поведение свидетельствует о деградации, а вот инстинкты развиты максимально. Эти существа поначалу не терпели ультрафиолета, потому ушли жить в подземки, подвалы и канализации. Там они мутировали, организм приспособился к постоянной темноте и холоду. Они обросли шерстью, их руки стали более развитыми, когти уплотнились, обоняние улучшилось, а глаза либо атрофировались, либо и вовсе заросли по ненадобности. Они голодные, злые, безмозглые и весьма опасные. Подпустите к себе такою тварь ближе, чем на три метра — сдохнете. Они двигаются очень быстро, несмотря на слепоту, и запах человеческой крови чувствуют за множество километров. Если такая дрянь укусит вас — считайте, вы уже сдохли. Начнется заражение крови, будет повышаться температура, вы почувствуете слабость, зрение постепенно станет ухудшаться и затруднится дыхание. Температура продолжит расти, ее ничем не удастся сбить. Через шесть часов после укуса начнется некроз тканей, через двенадцать — замедление сердцебиения даст знать о себе, через восемнадцать наступит эмболия легких. Вы умрете. Буквально. А через полчаса, когда в тканях головного мозга произойдут необратимые изменения, сердце снова начнет гнать кровь по венам. Вы воскреснете, но это будете уже не вы. Не люди, в принципе. Тупые кровожадные твари, которые подчиняются только двум инстинктам — жрать и выжить. После постепенно вы обрастете шерстью, ногтевые пластины уплотнятся, глаза атрофируются, и вы уйдете на пустоши… Но это произойдет, только если у вас вторая группа крови. Если первая, то вам повезет значительно больше. В целом, инкубационный период тот же, сердце так же остановится, но до того, как оно начнет биться вновь, пройдет меньше трех минут. Очнувшись, вы даже не поймете, что произошло, и будете жить себе дальше, но изменения в организме продолжатся. Сердцебиение будет постепенно замедляться, температура тела максимально понизится, старение организма замедлится, в строении челюсти произойдут необратимые изменения, ультрафиолет будет обжигать, ночное зрение улучшится, обоняние тоже, и вам захочется крови. Вы станете вампиром, мышью. Да, мыслить вы будете так же, как прежде, но с жаждой ничего поделать не сможете. Это лучше, конечно, чем крот, но тоже мерзко. В третьем случае влияние вируса на организм малозаметно поначалу, и практически не отличается от второго. Только с той разницей, что сердцебиение, возобновившись после остановки, будет ускоряться, температура тела повысится до сорока градусов, строение челюсти изменится со временем, ногтевые пластины уплотнятся, обоняние обострится до предела, слух улучшится в несколько раз, радужки глаз пожелтеют, а после вы начнете обрастать шерстью. Начнется все со скул, после ею покроются запястья и щиколотки, а потом изменится строение ушной раковины, и уши тоже покроются шерстью. Вы сможете контролировать себя большинство времени, но каждый месяц на трое суток будете превращаться в дикого голодного зверя — в волка. Не буквально, конечно. Но самоконтроль по пизде пойдет, и вы будете убивать. В любом случае. Потом не сможете вспомнить, а в процессе не сумеете остановиться. Волки могут жить среди людей, они не боятся солнечного света, и обладают дурной силой, как все мутанты, их чувства обострены, инстинкты развиты, они замечательные бойцы, но весьма агрессивны, а в полнолуние крайне опасны. Есть четвертый вариант, но он самый редкий, как и группа крови. Вирус поначалу влияет на организм так же, но после остановки сердца начинаются несколько другие изменения. Они происходят с кожей. Зараженный покрывается чешуей, которая помогает в маскировке, его язык удлиняется, а пальцы срастаются. Такие мутанты могут легко маскироваться, они очень быстро двигаются, и тоже нуждаются в человеческой крови, но она нужна им в небольших количествах. Это хамелеоны, и они наименее опасны сами по себе, но тоже являются носителями вируса. Если любой из носителей вас укусит, изменения, происходящие с организмом, будут зависеть от вашей группы крови. Есть еще пятый, самый редкий вариант. У вас будет иммунитет к этой заразе, и, после того, как вас покусают, вы оклемаетесь, отряхнетесь, возьмете обрез и пойдете мочить тварей, которые сожрали вашу семью и друзей. Станете вольным охотником. Они еще встречаются на внешней территории. Это отчаянные ребята, и они не станут разбираться, какая у вас группа крови, как давно вас покусали… Они не будут вникать. Они вас пристрелят, потому что зараженный — это мертвый. Вообще, в их представлении, хороший мутант — мертвый мутант. И я их понимаю. Я сама, не раздумывая, пущу пулю в лоб любому зараженному. Некоторые, обладающие иммунитетом, приходят в города, и, во время сканирования, их группу крови не удается определить. Они живут среди обычных, непострадавших людей и помогают нашим ученым в исследованиях, но пока никто не смог добиться каких-либо изменений. Мы не можем понять, из-за чего у этих ребят развился иммунитет к вирусу. Возможно, удалось бы синтезировать антивирус, если бы мы разобрались в причинах, но за тридцать два года не произошло ни единого сдвига. Здоровые так и продолжают жить, укрывшись за крепостными стенами и под куполами городов. Внешний мир все еще опасен, и, чтобы выжить в этом опасном мире, вы должны уметь бороться с озверевшими носителями. Должны понимать, что перед вами уже не человек, и стрелять, не задумываясь, без промедления. Или убьешь ты, или убьют тебя — здесь не бывает иначе. Даже если вас покусают, но не успеют сожрать, считайте, что вы уже сдохли. Неважно, за стенами вы или снаружи. Мутанты начали нападать на города, им не хватает пищи, а своих они не жрут. Это война. Война, которая длится уже тридцать два года. Выживает здесь сильнейший. Секунда промедления — и ты труп. Скорость и сила мутантов огромна. Чтобы выжить здесь, вы должны хорошо стрелять и драться, привыкнуть к тому, что с оружием расставаться нельзя никогда, стараться оставаться на свету, не подпускать этих тварей близко, и быть готовыми пристрелить любого зараженного. Или вы, или вас — здесь не бывает иначе. Да, это пиздец. Да, это ад на Земле. Но и в аду как-то живут. У вас есть два варианта: стать сильными и привыкнуть, или сдохнуть. Третьего просто не дано. Я думаю, вы привыкнете, ребята. Научитесь хорошо стрелять, не оставляйте спину открытой и постарайтесь выжить — это все, что могу вам посоветовать. — Я и так умею стрелять, — выдыхаю в образовавшейся тишине. — Да что ты?! — наигранно удивляется Сонька, выпрямляясь и перекидывая за плечо тяжелую рыжую косу. — Ты умеешь, но недостаточно хорошо. У тебя профиль был не тот. Рыжуля вон не умеет вообще. Вам надо практиковаться, иначе вас сожрут. Да, ты, может, и драться умеешь, и холодным оружием владеешь, но посмотри на Лаки. — А че на меня смотреть?! — тут же возмущается тот, шевельнув рыжими ушами. — Нормально я дерусь! Если бы еще в учебке не научился, я бы уже давно… — Отставить! — рявкает бабенка. — Без обид, малой, но я, не напрягаясь, уложу тебя на лопатки. Ты должен практиковаться, иначе сдохнешь. Пойми: вокруг не тупорылые кадеты, заинтересованные в твоей заднице, и пока толком ни черта не умеющие. Вокруг хищники, которые не посмотрят на красивые глазки и симпатичную мордашку. Они сожрут тебя. Вы оба здесь — не офицеры, не солдаты. Вы вообще никто, и ваши навыки выживания нулевые. Я почему-то не хочу, чтобы оба вы сдохли, и потому возьмусь обучать вас. Не разочаруйте меня, и учитесь усердно. Я хочу, чтобы вы жили. — Хорошо, — покладисто соглашаюсь я. — Когда ты начнешь обучать нас? — Мир! — взвивается Вермандо. — Еще баба меня драться не учила! — Отставить дискриминацию по половому признаку! — гаркаю раньше, чем Сонька начинает орать, ибо вижу по выражению лица, она уже готова обложить его, аргументируя каждое оскорбление. — Перед тобой не баба, а боец. Имей хоть немного уважения! — Да имел я! — фыркает Лаки, рывком поднимается и уходит в дом, попутно ворча: — Меня, офицера ВСГА, баба… — Тупой мальчишка, — Сонька плюхается на траву рядом, обрывком какой-то тряпицы оттирая мазут от пальцев. — Его сожрут в первой стычке, Мирослав. Попомни мои слова: он — слабое звено. — Его просто не научили быть сильным, — пожимаю плечами, прикрываю глаза и, улегшись на пожухлую траву, подставляю лицо слабым лучам осеннего солнца. — Да и незачем ему. Сила у таких, как он, не предусмотрена природой. Они дома должны сидеть, пинетки плести и мужа ждать. А этот воевать полез. Придурок. — Мир, он или станет бойцом — не штурманом, не пилотом, а бойцом — или сдохнет здесь, — качает головой Соня, закуривая. — Черт с ним. Не хочет он у меня учиться, учи его хотя бы ты. Он же вообще, — выдыхает, разводит руками и морщится. — Как пятилетний ребенок. Да даже дети в этом мире стрелять в таком возрасте уже учатся. Он безнадежен, Коршун. Если не хочешь, чтобы он сдох, повлияй на него. Я не могу насильно учить кого-то чему-то. Нет, могу, конечно, но не вижу смысла в этом, если он считает, что ни в каких знаниях не нуждается. — Я попробую переубедить его, — отзываюсь, снова садясь и глядя вдаль — на рыжеющие редкой листвой верхушки берез. — Когда сможем выехать, Сонь? Думаю, здесь небезопасно надолго оставаться. — Везде небезопасно, — ведет плечом бабенка. — Я надеюсь за пару дней починить машину, а так как буду занята, охота на вас с Лаки. Далеко от поселка не уходите, старайтесь держаться на свету. Перед обедом спарринг устроим, пока твой все умеющий штурман жрать готовить будет, а после, может, в стрельбе попрактикуешься, но с боезапасом у нас не очень, так что надо как-то экономить. Вермандо уходит на охоту один, позаимствовав у Соньки пару ножей и, конечно же, не удосужившись предупредить нас о своих намерениях. Я как раз собираюсь поговорить с ним на тему: «Как не стоит вести себя, общаясь с Соней», когда Лизка сообщает мне, что рыжий, прихватив оружие, свалил в сторону леса, ворча что-то о сиськах и командовании парадом. Приступ злости длится у меня всего каких-то пару минут, после его сменяет беспокойство, и, наконец, приходит самое настоящее бешенство. Чего это я должен о нем — о нем — безмозглом ифарийском князьке! — беспокоиться? Хочется вначале найти, убедившись, что все в порядке, а после прибить эту рыжую ушастую скотину! Выдыхаю, вполуха слушая Лизку, беру из Сонькиного рюкзака два ствола и, выйдя на крыльцо, ору ковыряющейся под капотом бабенке: — Мне Альянс доверил этого рыжего кретина, а он на охоту один сбежал! Найду — грохну! — Успехов! — отвлекшись от своего занятия, улыбается Соня. — Старайся держаться на свету и не уходи далеко от поселка! Лес пахнет сыростью, хвоей и прелой листвой. Я, конечно, этих мест не знаю, но, уходя от деревушки, стараюсь запоминать местность, ориентируюсь по солнцу и росту мха. За первые полчаса поисков не обнаруживаю ни примятой травы, ни сломанных веток, ни хотя бы следов штурмана на влажной песчаной дороге, и, по мере того, как углубляюсь в чащу, беспокойство крепнет, а вместе с ним растет желание разбить в кровь миловидную мордашку, если удастся найти живым ее обладателя. Это ж сколько ума надо иметь, чтобы зная, в какой ситуации мы оказались, и понимая, что дерешься ты как пятилетняя девочка, попереться одному в лес?.. Сколько иду, столько мысленно костерю Лаки на все лады, а следов все никаких не нахожу. Солнце медленно совершает свое путешествие по небосводу, дорога, петляя между деревьев, становится все более заросшей и узкой, а поиски так и не приносят никаких плодов. В лесу холодно и тихо. Слышно, как обледенелые листья шуршат на ветру, да голодное воронье каркает где-то в почерневших ветвях голых деревьев. Ни хруста, ни шелеста — никаких посторонних звуков или хотя бы слабого намека на то, что Вермандо проходил здесь. Брожу по лесу около четырех часов, и толку от моих поисков нет никакого. Лаки, даже если и проходил тем маршрутом, которым иду я, каким-то непостижимым образом умудрялся не оставлять следов. За время моих блужданий, на пути не встречается вообще ничего живого, кроме пары саблезубых кроликов, которые сами, похоже, боятся людей. В деревню возвращаюсь злой, как тысяча чертей, голодный и замерзший, успев накрутить себя до предела. Куда, ну вот куда могло понести эту рыжую заразу?! А если в развалины какие залез? А если его привалило там где-то? А если мутанты? А если заблудился, и не сможет найти дорогу назад? А если не вернется до темноты?.. Тринадцатый штурман, ети его мать! Ну почему они у меня дохнут, как мухи??? Как проклял кто! Но если эта рыжая дрянь все-таки вернется живой и относительно здоровой, пусть молит всех богов, в которых верит, чтобы я не снес ему башку к ебаной матери! Свой психоз дома папе показывать будет, а мне этих выходок не надо! Я такого дегенератского поведения не потерплю, и если сам не понимает, придется ему объяснить, как глубоко он заблуждался, думая, что подобная выходка сойдет с рук. По-моему объяснить. Доходчиво. Во двор заползаю почти без сил, практически не чувствуя ног от усталости, и пальцев — от холода. Солнце, медленно клонясь к западу, золотит небосвод. Лизка сидит на крыльце в старом кресле-качалке, попивая что-то горячее из кружки. Сонька точит ножи у костра. А эта рыжая безмозглая скотина абсолютно спокойно лежит на траве рядом с бабенкой, растирая замерзшие ладони. На миг багровая пелена мне застит глаза, а воздух застревает где-то в горле. Пальцы так и сводит от ярости и дикого желания отрихтовать миловидную мальчишескую мордашку, и я не вижу причин отказывать себе. — О, Мир, ты как? — улыбается Сонька, повернувшись на хруст ветки, попавшей под подошву моих сапог. — Нагулялся, майор? — только и успевает спросить Лаки, как я, в пару широких шагов сократив разделяющее нас расстояние, оказываюсь около этой рыжей дряни и, ухватив за шкирку, рывком ставлю на ноги. — Сученок, — рычу ему в морду и, едва понимая, что делаю, без труда отшвыриваю легкую тушку в сторону так, что Лаки впечатывается спиной в ствол ближайшей березки. — Урою к ебеням, — ласково обещаю, подтягиваю рукав и медленно направляюсь к охуевшему от такого расклада Вермандо. — Мальчики, прекратите! — визжит на крыльце Лизка. — Мужики, отставить! — орет Соня, бросая оружие и подскакивая. Все действия девчонок мною воспринимается как что-то эфемерное, происходящее в другой реальности, никак не пересекающейся с нашей, а голоса доносятся словно через плотный слой ваты. Багровые пятна перед глазами пляшут вальс. — Майор, — выдыхает обалдевший Лаки, цепляясь за ствол березки, — ты чего?.. — Пиздец тебе, — с улыбкой предупреждаю я. — Мир, не надо! — орет Сонька, хватая меня за плечи, но я отталкиваю ее так легко, что даже не понимаю, как это получается и, мгновенно очутившись около Счастливчика, успеваю съездить ему левой так, что он в кусты улетает. — Мир! — орет Соня; Лизка визжит что-то неразборчиво. — Поднимайся, дрянь, — рычу, за шкварник вытаскивая капитана из кустов и хорошенько встряхивая. — Я тебя научу, сука, за свои поступки отвечать. — Заморишься пыль глотать, — усмехается он разбитыми губами, легко, быстро выворачивается из моих рук, воспользовавшись мгновением замешательства, возвращает удар, и на секунду у меня перед глазами рассыпаются звезды. Уцепившись за ствол березки, мотаю головой, несколько секунд смотрю на рыжую листву в багровых каплях и, тыльной стороной ладони утерши кровь, текущую из носа, выпрямляюсь, краем уплывающего в алой дымке сознания понимая, что пиздец. Физически я сильнее Соньки, а значит, Вермандо отхватит так, что хоть бы очухался после. Да и рыжая отхватит, если под горячую руку полезет. Остановиться уже не сумею. Последние мысли из головы вылетают со свистом за секунду до того, как мы с Лаки, сцепившись, принимаемся кататься по полянке, мутузя друг друга и всю ярость в это вкладывая. Не знаю, как Счастливчик, а я — всю. Малый злобно пыхтит, царапается, кусается, матерится, умудряется пару раз меня башкой об землю приложить, сбить с ног и пнуть по ребрам. Я отталкиваю лезущую под руку Соньку, возвращаю ни черта не соображающему Вермандо пинки и удары, он роняет меня на землю подсечкой, успевает полоснуть когтями по щеке и, оседлав, замахивается для удара как раз в тот момент, когда над полянкой гремит выстрел. — Отставить, я сказала! — орет взъерошенная Сонька, опуская ствол, а мы с Лаки так и замираем. Рыжий, тяжело дыша, упирается правой ладонью в листву над моим плечом, а левой утирает кровь с разбитых губ. У него рассечена бровь, и ссадина на скуле начинает наливаться багрянцем. В огненных волосах листва вперемешку с травой и землей, а взгляд желтых глаз кажется шальным. Я, наверное, сам немногим лучше. Челюсть ноет, и если бы только она. — Что за детский сад?! — продолжает орать Соня, за шкирку поднимая Лаки на ноги, подает мне руку, помогает встать и оказывается между нами. — Вы совсем охуели, что ли?! Вы офицеры, или кто вы, вашу мать?! — она выписывает мне такую пощечину, что в ушах звенеть начинает, и тем же одаривает Вермандо. — Вы не офицеры! Вы позор Космического Флота! Ты! — поворачивается к Лисенку, тыча пальцем ему в грудь. — Марш готовить ужин! Солнце скоро зайдет! — он виновато прижимает уши, а Сонька поворачивается ко мне. — А ты — сто отжиманий! Так, чтобы я видела! Упор лежа! — Э! — пытаюсь возмутиться я. — Отставить! — гаркает она. — Упор лежа! Делать нечего, подчиняюсь. Разъяренная баба — это, как бы стыдно ни было признавать, действительно жутко. — А ты чего встал?! — орет она на Вермандо. — Жрать готовить! Живо! Пошел! — Но он первый начал, — пытается возразить рыжий. — Мне поебать, кто начало! — Соня, похоже, нешуточно злится. — Я закончу. Ну, вы у меня допроситесь… — выдыхает она. — Я научу вас взаимоуважению, придурки. Будете пиздить друг друга — вас сожрут еще быстрее! Мало того, что мутанты кругом, и надо беречь силы для борьбы с ними, так вы еще и морды друг другу чистить?! Да я вас обоих так отделаю, что вы охуеете, если еще раз рискнете друг на друга руку поднять! Я понятно выражаюсь?! — Да, — сипло отзывается Вермандо; Соня переводит выжидательный взгляд на меня. — Так точно, — выдыхаю я, повернув голову. — Отжимайся, — кивает она, вроде разом успокоившись. — А ты готовь, — обращается к Лаки, устраиваясь около березки. После заката Лизка поет, укачивая Аню, Сонька проверяет ставни и двери, я матерюсь, моясь в грязной ванне холодной водой, воняющей ржавчиной и болотом, и думаю, что ненавижу эту планету. Когда вваливаюсь в комнату, укутавшись в одеяло, Вермандо насвистывает что-то, сидя около Лизы, точит ножи и изучает потрепанную старую карту, которую, видимо, взял у Сони. На меня он не смотрит демонстративно, и демонстративно со мной не разговаривает. Губы у него опухли, пездюль на скуле налился лилово-красным, и теперь Лаки просто куколка. — Поговорим, капитан? — спрашиваю я, присаживаясь на корточки рядом; Вермандо молча окидывает меня взглядом и возвращается к карте. — Идем на кухню, покурим. — Я не курю, — с трудом отзывается он, облизывая разбитые губы. — И говорить нам не о чем. — Хорош выделываться, — тяжело выдыхаю и, выпрямившись, рывком ставлю его на ноги. — Идем курить. Счастливчик пытается выбрыкнуться, пока я тащу его до кухни, обхватив за запястье, но пытается как-то неубедительно, матерится на родном языке и шипит, как обозленный кот. Ничего, в общем-то, страшного. — Ну, и? — ехидничает, скрещивая руки на груди, когда все-таки отпускаю его. — Присядь, — киваю на стул и, закурив, устраиваюсь напротив Счастливчика. — Надо поговорить, и, я надеюсь, мы поймем друг друга с первого раза. — Ну-ну, — хмыкает тот, кивая для верности. — Я весь обращен в слух, майор. — Ты ж понял, за что огреб? — уточняю, и так прекрасно зная, что все эта рыжая зараза поняла. — Подвязывай с этими детскими выходками. Они бесят, знаешь ли. — Чтобы какая-то баба, — начинает он, но я перебиваю: — Отставить! Не какая-то баба, а Соня. Откуда в тебе это? — качаю головой, тяжело выдыхаю и на миг прикрываю глаза. — Она нам уже помогла, и еще поможет. Не со зла она ведет себя подобным образом, просто человек такой, наверное. И права она, никто мы здесь, и о планете этой мало знаем, так что засунь эти приступы психоза и мальчишеские выходки себе в задницу, и будь добр послушать, если знающий человек пытается донести до тебя что-то. Будь добр вникнуть, если тебя стараются чему-то научить, и не выебывайся, пожалуйста. Я терпеть не могу выебство. Ты же со мной вел себя нормально, так в чем теперь дело? — Дело в том, что то — ты, — морщит нос Вермандо, принимаясь нервно стричь ушами воздух, — а это… Эта… Да кто она вообще?! — Она человек, который понимает, в какой жопе мы оказались, и знает, как из этой жопы выбраться, и потому уже эта женщина заслуживает уважения, ты понимаешь? — я говорю спокойно, ровно, так, как пытался бы втолковать несмышленому ребенку прописные истины. — Да, — морщится Лаки. — Я понял. — Я чуть не поседел к хуям, пока тебя носило черт-те где. Если надумаешь снова куда-то идти, предупреди меня, пожалуйста, — прошу тихо, затягиваюсь и, выдохнув дым, протягиваю Вермандо сигарету. — Договорились, — кивает он, забирает ее и тоже затягивается. — А ты больше не бей по морде. У тебя рука тяжелая. В других местах хоть не видно, а тут роже, бля… Не, у меня-то регенерация, но все-таки. — Я должен попросить прощения? — хочу хмыкнуть скептически, но почему-то не получается. Действительно теперь, глядя на эту мордашку, на всего вот такого Лаки, чувствую себя виноватым. — Не, — улыбается разбитыми губами он. — Я заслужил. Вермандо не обижается, не злится и не шипит больше, и это мне… Нравится?.. Да, наверное, именно так — нравится. Я ловлю себя на этой мысли, глядя в его желтые, вечно смеющиеся глаза, и ухожу спать, оставляя штурмана дежурить на случай чего. На улице тихо и спокойно, а может, так только кажется. Отрубаюсь я мгновенно, и во сне вижу осенний лес, а просыпаюсь от того, что дрожащий и щелкающий зубами Лаки пытается забраться ко мне под прохудившееся байковое одеяло. — Меня Сонька сменила, — трясется он, растирая пальцы. — Забирайся, — я отодвигаюсь, приподнимая край одеяла, и Лисенок шустро юркает под него. — Через два часа сменю ее. — Холодно, — все еще дрожит Вермандо, суя ледяные пальцы мне под свитер, — а ты теплый, — доверчиво жмется и пахнет… Успокаивающе. Мне нравится этот запах. Лаки необъяснимо пахнет чем-то теплым, домашним, и, наверное, этот запах немного напоминает мне о покойной матери. Еще пахнет осенним лесом, свежестью, и немного — едва уловимо — кровью. Чувство вины начинает слабо копошиться где-то внутри. Счастливчик ворчит что-то неразборчиво, прижимается теснее и, кажется, отключается сразу, а я еще долго не могу уснуть. Мягкие рыжие локоны щекочут шею и подбородок. Лисенок забавно шевелит пушистыми ушами во сне, цепляется за мое плечо, закидывает ногу на бедро, и только после этого удается провалиться в беспокойный тяжелый сон на какой-то несчастный час.